рыжий в лёгких

Ещё одно воскресенье и Руслан понимает, что Юлик был его навязчивой идеей в течение последних двух недель, и он не мог ничего поделать. Нельзя так просто выкинуть его из головы, нельзя не думать о том, как выглядит его улыбка, которую он выжимает ради получателей, нельзя не думать о том, как его кадык ходит туда-сюда, когда он сглатывает. По-гейски как-то. Плохо-плохо-плохо. И в каждом таком «плохо» всегда есть место для кое-чего замечательного. Поэтому он просто восхищается тем, как держится Онешко — он уже много одежды поиспортил кровью, постоянно кашляет и задыхается, но кормит его и весь персонал этими «Я в порядке», «Хорошо-хорошо», «Я справлюсь». И давит из себя смех, высокий, девчачий, такой, что самому иногда противно становится. Иногда Онешко хотелось съесть. Хотелось заглотить и пережевать, оставить от него ничего, растерзать. Но Тушенцов просто смотрел, как постепенно он загибается, держась изо всех сил, и ему было жаль, что не он разрушил его. Воскресенья — ужасные дни, и не только потому, что в этот день не работают почтовые отделения. В воскресенье иногда встаёшь в злосчастные шесть утра, и уже соберешься к очередному дню — а потом вспоминаешь, что воскресенье. Руслан не любит воскресенья, потому что в его мыслях каша, которой нет в мыслях все остальные шесть дней в неделю. Сделай уже что-нибудь.

* * *

Неужели что-то вообще меняется?! Такое происходит. Всё вокруг меняется, но изменения столь незаметны, что иногда начинаешь сомневаться — а не стоит ли все на месте? Лёд трогается лишь тогда, когда такому растянутому октябрю приходит ноябрь. Должно ведь что-то поменяться! Падает снег — далеко не впервые, и воздух настолько чист и свеж, что иногда Юлику кажется, что он дышит так, будто никогда не болел. Во время обеда он кормит хлебными корочками воробьёв около работы, и пока эти растрёпанные суетливые птички слетаются, чтобы отхватить себе кусочек, Онешко спокойно вдыхает носом морозный воздух. На улице всё холоднее и холоднее с каждым днём, и Юлику, кажется, скоро придётся носить плотный пуховик и надевать вторую кофту прямо на первую, чтобы мёрзнуть не так сильно. Просто время идёт. Онешко привыкает к холоду, привыкает к вечному ощущению сдавленности и просто уже привык, к тому что Руслан не любит его. Он стал проявлять жалость и сочувствие, да, но это совсем не то. — Онешко, блять. Все до того комично и плохо, что Юлику кажется, будто Руслан пытается поселиться и в его мыслях и заговорить. —… ответь, твою мать… Онешко, кончай уже. —… Кончай? — удивленно переспрашивает парень и его щеки мгновенно вспыхивают, как какая-нибудь спичка. Половина его лица скрыта шарфом, и вообще, на улице довольно холодно, поэтому осенью смущение можно скрыть за холодом. Ещё один плюс осени. Тушенцов усмехается и трясёт рукой у него перед глазами. — Ты вообще меня слушаешь? Онешко, блять, Юлик! — Да. — Ха, а я подумал, что уже потерял тебя. Такое дело, разъебал замок в спешке с самого утра, и теперь… Пустишь к себе? На день буквально, да и суббота завтра, ты дома. Если честно, Юлик даже не пустил бы Руслана на порог квартиры, но такая у него судьба — наступать на одни и те же грабли, да с новой силой, чтобы пожёстче, да побольнее. Потому что не может отказать, потому что просто не умеет. — Ага. Только у меня холодно, ты не раздевайся.

* * *

— Холодно? Да тут как в аду жарко. Онешко пожимает плечами и надевает свой самый тёплый свитер и шерстяные носки, быстро запрыгивает под одеяло и пытается согреться, потому что для него здесь слишком холодно. — Я на балкон. Курить пиздец хочется, — это не диалог, Руслан просто озвучивает часть того, что творится в его голове, лишь чтобы поставить в известность. Чтобы не потеряли. Секунды, когда на зажигалке рождается огонёк из-за трения кремниевой пластинки, всегда несут в себе что-то такое волшебное и особенное. Сигарета тлеет и дымится, и Тушенцов в очередной раз приходит к мысли, что наверное, сигареты — лучшее, что было создано человеком. — Курение убивает. Такая простая, неоспоримая, и самое главное — правдивая фраза застревает в мыслях у Руслана и на губах Онешко. — Ага. Ну и… сколько нужно в день дымить, чтобы докатиться до такого? — Какого такого? — Такого… Настолько тошно на тебя смотреть, что самого блевать тянет. Из-за большой любви… к сигаретам. Горькая-горькая усмешка и грустная улыбка — он даже не знает, что делает, какие эмоции вызывает у Юлика, и что делает с его чувствами прямо сейчас. Ему почти всё равно. — Лучше закрой рот, если не хочешь ночевать на улице сегодня. Тушенцов почти смеётся, а Юлик просто стоит рядом и дышит, пока может. И курить тоже хочется, да так сильно, что при мысли о возможной смерти ему уже не так страшно. Забавно так. — Ты как? — Прекрасно. Холодно только… Руслан? — А? — он оборачивается, ожидая ответа. — Дай сигарету. Тушенцов тушит тлеющую сигарету о пепельницу и протягивает ее Онешко. — Держи. — Придурок, — цедит парень, — сам такое кури. — Как там… Курение убивает? Юлик возмущенно давится воздухом и уже собирается уйти. Но все случается не так, как бывает в фильмах. Или случается? Просто он опять чувствует тепло. Ненадолго, пока его хватают и дёргают за руку. — Ты… Ты же понимаешь, что это только на благо тебе? — Какая разница в том, как скоро я умру, если я умру? — Онешко, это не рак четвертой стадии, не делай из себя жертву и лови кайф, пока можешь дышать. Сидишь бледнее смерти с умирающим видом и пугаешь людей. Кончай уже с этим. — Да я уже обкончался, блять. Юлик от холода прячет руки в рукавах свитера, но уже сомневается в том, что это ему поможет. Он буквально плавится от горячего дыхания над ушком. Руслан не держит руки на его шее, и не на его талии точно. Он целует Онешко тогда, когда тот выпадает из реальности: вот так просто, безо всяких «я хочу поцеловать тебя» и поглаживаний по щеке. Наверное, это какое-то минутное помутнение разума, и Юлик опоминается, а затем поддается, начиная отвечать на поцелуй. Просто эти губы кажутся такими недостающими, горячими, нужными. И всё. Ему просто тепло-тепло. Руслан отстраняется, и, видя лицо Юлика, немного расстроенное и ошеломлённое, не придумывает ничего лучше, как начать оправдываться: — Прости… Я не должен был. Нехило вот меня развезло, знаешь, — он издаёт нервный смешок от волнения. — спокойной ночи, Юлик.