Шарлотка

      Когда Люциан пришёл на кухню за чаем, там уже сидели Молох и Рене, что-то живо обсуждающие. Люциану было скучно, поэтому он решил прислушаться к разговору. Рыжеволосая, как отец, и пухлая, но изящная Рене активно жестикулировала, глаза её блестели, и сама она выглядела взволнованной.       — И лилии… Много лилий! — восклицала она вздыхающему Молоху.       — Это зачем же? — решил вклиниться в разговор Люциан.       — Как это «зачем»? Для вашей свадьбы! — сказала Рене так, будто это было самому последнему слепому очевидно.       — Мы уже час спорим о том, какой была бы наша с тобой свадьба, Люциан, — объяснил Молох миролюбиво. — И всё началось с того, что Рене решила вспомнить мою с её матерью свадьбу.       — Свадьба? Что за чепуха, — нахмурился и покраснел Моргенштерн. — В нашей стране не женят таких… Таких, как мы.       — «Геев» ты хотел сказать, не так ли? — ехидно улыбнулся Молох.       — Я не гей, — заупрямился Люциан. — Ну, может, самую малость…       — Угу, эта «малость» вчера стонала подо мной весь вечер, так что не спорь, — посмеялся мужчина. — Рене, если что, ты ничего не слышала.       — Конечно, папочка, понятия не имею, о чём вы, — с видом заправского слэшера прокомментировала Рене.       — Маньяки-гомофилы, — вздохнул Люциан и упустил момент, когда вскипел чайник.       Он свистел уже несколько минут, требуя к себе внимания. Моргенштерн заварил чаю и вышел из кухни, а процесс-то в мозгу запустился. Невольно Люциан задумался о том, как бы выглядела их с Молохом свадьба.       Разумеется, Люциан надел бы дорогой белый костюм от известного дизайнера, чтобы блистать в этот знаменательный день. С волосами Моргенштерн ничего бы делать не стал, разве что побрил бы лицо, чтобы не выглядеть на 10 лет старше, как это обычно происходит. В этот день все бы восхищались его молодостью и свежестью. Люциан сам порхал бы на крыльях юности. Пожалуй, он побрил бы кое-где ещё, чтобы потом приятно удивить любимого, но об этом что говорить — это надо видеть. Молоху. И никому больше.       Под костюм Люциан надел бы очаровательное и дорогое, как и костюм, бельё. Пожалуй, это были бы тончайшие белые чулки с изящными и радующими глаз кружевами с краю на подвязках. Подвязки бы соединялись с поясом, а пояс — с небольшим корсетом, который никак не скрывал бы грудь. Люциан предполагал, что всё это должно было бы привести Молоха в восторг. Ему очень хотелось увидеть, как вдруг изменится выражение лица любимого с обычного на радостное, восхищённое, заинтересованное, заинтригованное. Хотелось, чтобы Молох буквально зубами стащил с него эти прекрасные чулки. Может, даже порвал бы их. В этом было нечто сексуальное и дикое, что таилось в Молохе. О да, он бы придавил Люциана к кровати своим весом и заставил обнять себя за пояс…       Конечно, пришло бы много гостей. Люциан обязательно позвал бы младшего брата, сестру и мать, всех друзей. Отец Люциана вряд ли бы пришёл, поскольку он желал для сына совершенно другого. В представлении Легиона Моргенштерн должен был найти себе женщину, чтобы с ней произвести на свет потомство. Однако, вопреки этому, Люциан не столько хотел быть женатым, сколько — счастливым. Так что не сложилось, Легион в сыне разочаровался, но второму со временем стало плевать на мнение отца: до него всё равно не достучишься.       Было бы прекрасно станцевать с Молохом медленный танец. Почувствовать всем телом его тело, как в сексе. Поймать на себе нежный взгляд, ощутить крепкую хватку за талию. Оказаться в водовороте музыкальных страстей, высвободить накопившуюся страсть наружу, пусть даже в обычном вальсе. Смотреть Молоху в глаза и улыбаться от клокочущего в груди счастья подобно действующему вулкану.       Люциан не упустил бы возможности сесть к Молоху на колени, чтобы покормить того свадебным тортом. Ну, или просто сесть очень-очень близко. Конечно, мужчина бы вредничал и сопротивлялся, но, в конце концов, согласился бы, ведь отказать Люциану на самом деле очень сложно. Молох не посмел бы огорчить его в такой светлый день.       Моргенштерн мечтательно вздохнул и обнял одеяло. Разумеется, линия сюжета сериала давно от него улетучилась, а чай остыл.       Разговоры на кухне продолжались некоторое время, после чего стихли. Рене громко чмокнула отца в щёку, прежде чем уйти.       Молох остался задумчиво сидеть на кухне. Он подумал, не скучно ли там его Люциану одному в комнате. Мужчина тоже невольно задумался о том, как могла бы выглядеть их свадьба.       Самым главным для Молоха был бы момент, когда священник объявил бы их мужем и… мужем. В фантазии мужчины Люциан стоял у алтаря, как классическая невеста — в платье, с фатой и на каблуках. Да, Люциашке определённо пошли бы каблуки: они бы подчеркнули его замечательные стройные ноги, которые приятно закинуть на плечи. Разумеется, Люциан бы вряд ли согласился на платье, но да кто его спрашивает? Поставить перед фактом и всё.       На каблуках и в длинной фате, в длинном и пышном блестящем платье, которое так и хотелось бы сорвать, Люциан был бы восхитителен. Только его Люциан. Его Люциан навсегда. Свадьба не что иное, как добровольная клятва никуда не исчезать до самой смерти. Обещание дарить ночи только ему, Молоху, и больше никому и никогда. Внутренний собственник в такие моменты ликовал.       Молох неустанно целовал бы каждый сантиметр тела Люциана от кончиков пальцев до макушки. Даже если бы Моргенштерн умолял остановиться, мужчина бы не остановился. Никому бы этого на самом деле не хотелось. В каждом «стой» — «пожалуйста, продолжай и сильнее». Весь в цветах, растрёпанный, полураздетый Люциан, так и умоляющий о том, чтобы с него сорвали одежду окончательно. Молох бы ловко расшнуровал тугой корсет, зубами сорвал бы чулки, непременно порвал бы тонкие кружевные трусы. Что-то сексуальное таилось в грубой силе и неприрученной дикости Молоха, как будто до этого никогда не игравшего свадьбу. Как будто невоспитанного и неотёсанного дикаря, впервые увидевшего утончённого ангела, облачённого в белое.       Поцелуй после свадебной клятвы как печать демонического договора. Особенный и волшебный поцелуй, связывающий две судьбы. Молох наконец окончательно прибрал бы к рукам Люциана, который всецело оказался бы во власти мужчины.       — Мо… — позвал Люциан из комнаты.       — Да, малыш? — отозвался он.       — Иди ко мне, — попросил Моргенштерн.       — Я думал, ты никогда не попросишь, — хмыкнул Молох и с удовольствием вошёл в комнату, и сразу же прыгнул на кровать.       Он моментально скрылся под одеялом и вылез, только когда оказался между ног Моргенштерна. Молох вынырнул и притянул Люциана поближе к себе, к груди. Тот с наслаждением обнял его и замурчал.       Одиночество отступило.