Шарлотка

      Огромных размеров рыжеволосый верзила, связанный по рукам и ногам, сидел за решёткой и наблюдал за практикантом-психиатром. Изучал. Упивался, не отрывая глаз. Это гораздо интереснее, чем пялиться в стенку.       Не давали ничего, кроме успокоительного. Когда становилось невыносимо, он начинал петь гимн самому себе как адскому главнокомандующему. Другие заключенные подвывали, когда отвлекались от спонтанной и тихой мастурбации или просыпались от навязчивого сна.       — Узри своего бога, — скалился заключённый, вжавшись небритым лицом в решётку и сверкая золотистыми глазами.       — Непременно, — с полуулыбкой заметил практикант. — У вас есть жалобы? Я слышал о вашем недавнем психозе. Вы опять не принимаете препараты?       Длинные чёрные волосы психиатра так и просились, чтобы их намотали на кулак. Гладко выбритый, распространяющий запах дешёвого одеколона, он вызывал какое-то странное чувство в животе. Сожрать его что ли?       — Да, — участливо произнёс пациент, — мне очень плохо. Я очень голоден.       — Вас не кормят? — поднял брови практикант и бегло взглянул на охранника, молчаливо ответившего, что «нет».       — Они дают мне мертвечину, — с сожалением сообщил заключённый, притворно подняв брови. — Она пропитала мою одежду. Ею воняет повсюду. Чувствуете?.. Подойдите.       Практикант почти поднялся, но охранник остановил его, подойдя к решётке и ударив дубинкой по прутьям.       — Слышь, конвоир, я выйду и сожру твою печень, — рявкнул пациент.       — Да когда ты выйдешь, ты на пожизненном, — бросил в ответ охранник, становясь у дверей. — Веди себя тихо, блять.       — Ты на кого язык распустил? Помой рот с мылом, ебанько.       Перебранка могла быть долгой.       — Хватит, прошу вас! — всплеснул руками практикант. — Я собираю информацию и не планирую заносить это в историю болезни, — и вздохнул. — Продолжайте, мистер Гроссельдорф, я слушаю.       — А тебя как зовут? — притворно ласковый, спросил пациент. — Уверен, у тебя очень сладкое имя.       — Это вас не касается, — мягко одёрнул его практикант. — Давайте продолжим. Как ваше эмоциональное состояние?       — Если скажу «отличное», меня выпустят? — иронично спросил Гроссельдорф.       — Сами как думаете? — практикант склонил голову набок, и красивые чёрные волосы водопадом снизошли на плечо.       — Я выберусь отсюда. Знаете, куда я пойду в первую очередь? — скалясь, спросил заключённый.       — К дочери в соседнее крыло? Или на могилу к мёртвой жене? Выбор у вас так себе, честно говоря, — перестав записывать, произнёс практикант.       — К ТЕБЕ, — оскалился Гроссельдорф. — Я разорву тебя на кусочки.       Практикант был готов к подобного рода угрозам, поэтому держался стойко и уверенно, несмотря на открытую угрозу.       — Почему ко мне? Я сам к вам пришёл, для этого выходить необязательно. Я весь ваш на весь срок практики, а потом вы можете смело обо мне забыть. Я запишу ваши жалобы, проанализирую, побеседую с главврачом и уеду, всё просто. Не стесняйтесь и не волнуйтесь, смело отвечайте на вопросы, всё останется сугубо между нами, мистер Гроссельдорф.       Удачно, что у практиканта был бейдж. На нём было написано «Моргенштерн Л.», Гроссельдорф это наконец рассмотрел.       — Л… — попробовал он на вкус. — Соблазнительно. Линдси? Лидия? Лорейн?       Моргенштерн посмотрел на него, как на дурака.       — Принцесса, — процедил сквозь зубы Гроссельдорф, вжимаясь в прутья.       Люциан почти ощущал его дыхание. Огромная фигура, казалось, ещё чуть-чуть и протаранит часть камеры. Звенели пряжки на смирительной рубашке. Лбом Гроссельдорф ударил о прутья камеры со всей дури, что особенно напугало Люциана. Золотистые глаза в сетях краснющих капилляров, оскал и большая мышечная масса — лучшие слагаемые для случайного убийства.       — Пожалуй, достаточно, — сглотнул он. — Я закончил, — смерил Гроссельдорфа опасливым взглядом, — введите ему двойную дозу успокоительного и позовите меня снова.       Спустя две ампулы лекарства.       Гроссельдорф лежал, отвернувшись к стене. Солидная такая гора, то вдыхающая, то выдыхающая. Поблескивали застёжки на смирительной рубашке.       Моргенштерн вернулся.       — Правда, что ваши родители были сектантами?       — Верно. Были.       — Сочувствую вашей потере, — Люциан пытался быть участливым. — Как они погибли?       — Мой отец зарезал мою мать, когда мне было 7 лет, на сатанинском ритуале. Она была живым алтарём, а потом что-то чикнуло в черепушке моего папаши. Мама назвала меня Молохом. Я с гордостью ношу это имя.       — Ясно, — вздохнул Моргенштерн, — вас обвинили в сектантской деятельности. Вы продолжаете дело своих родителей?       — Честно говоря, я ни во что уже не верю. Просто нравится ощущать, как эти придурки боготворят меня. Моя воля, я бы всех их превратил в фарш, но фарш не способен славить моё имя и предназначение. Да, я был главой секты, после чего меня посадили в эти четыре стены и заставили проходить старые дедовские тесты. «Нарисуйте дерево», сука.       — Вы приносили людей в жертву дьяволу, это вы помните? И я видел ваш рисунок. Очень интересно, он даже у меня на руках. Внутри дерева человеческое тело. Из него растут ветви. Что вы имели в виду?       — Что имею, то и введу, — подмигнул Молох, повернувшись и хищно посмотрев на Люциана.       Он подполз на коленях, напряг плечи, и одежда на нём затрещала. Казалось, это не его заперли от всех, а всех — от него. Моргенштерн сглотнул. Молох снова бросился на прутья.       — Сидеть! — рявкнул охранник, ударив по прутьям. — Сидеть, я сказал!       Злой и недовольный таким обращением, Молох освободил-таки руку и схватил охранника за горло, и начал душить его. Тело обмякло, и заключённый отпустил его. На тревогу сбежались остальные охранники вкупе с санитарами.       Один из них обратился к Люциану.       — Вы дурно влияете на пациента, думаю, лучше решить всё с главврачом.       — Хорошо, — кивнул практикант, оглядываясь на Молоха.       Что-то в нём притягивало.       Главврачом больницы для умалишённых преступников был Сеф Холландер, холодно встретивший Люциана Моргенштерна. Он попивал виски со льдом и даже предложил практиканту, однако вовремя одёрнул себя.       — Вы считаете, он безнадёжен? — поинтересовался Люциан.       — Абсолютно. Если бы вы знали, что он творил, то вряд ли бы вас посещали такие мысли.       — Я изучил дело. Он зверь, но мне кажется…       — Когда кажется, креститься надо, — грубо оборвал его главврач. — В науке такого словосочетания нет. «Мы делаем вывод», но никак не «нам кажется». Кажется бабке в подворотне, а мы здесь решаем серьёзные задачи, мистер Моргенштерн. Молох останется здесь, пока не умрёт. Так решил суд. И никакой речи об освобождении быть не может. Если болезнь сойдёт на нет, его просто переведут в окружную тюрьму. У него пожизненное.       Люциан кивнул.       — Я вас понял. Можно мне сопровождать его на прогулке? Я хочу ещё с ним побеседовать.       — У вас всё в порядке со слухом? — холодно поинтересовался главврач. — Это смертельно опасно. Вы не понимаете, с чем имеете дело, — и громко поставил стакан из-под виски. — Он довёл до безумия свою жену, после чего столкнул с обрыва. Вырастил дочь, такую же психопатку, которая приносила животных в жертву дьяволу. Они сектанты и просто выродки. Вся семейка. Впрочем, толку мне распинаться, если вы можете ещё раз перечитать его дело, а это просто необходимо. Не обманывайтесь на его счёт. Он неизлечимый психопат и садист.       — Да, но у этого должна быть причина. Неужели его родители были такими же?       — Отец зарезал мать. Вам этого недостаточно? Да и при каких обстоятельствах!       — А рос он как?       — Сначала в интернате, поскольку отца лишили родительских прав, потом получил высшее юридическое, затем пошёл в армию. Говорил, хотел дослужиться до самой высокой должности. Его схватили, когда он с группой наивных и доверчивых людей, приносил жертву дьяволу, чтобы якобы «обрести могущество». Жертвой был молодой мужчина примерно вашего возраста. Теперь вы понимаете, почему я прошу вас держаться от него подальше?       Моргенштерн кивнул.       — Вы думаете, он видит во мне новую жертву?       — Кто знает, — Холландер сел в кресло, — кто знает, что творится в этой безумной голове. К тому же он гомосексуалист, что косвенно доказывает его психическую нестабильность.       — Да, но гомосексуализм как болезнь перестали классифицировать ещё в девяностых годах.       — Я консерватор, — сдержанно произнёс Сеф. — И я рекомендую вам держаться от него подальше.       — Вас понял, — кивнул Люциан. — Как скажете.       — Славно, — кивнул Холландер. — Оставьте отчёт на столе, я прочитаю его и поставлю необходимые печати. На этом ваша практика закончится.       — Раньше срока?       — Я не хочу подвергать вас лишней опасности. Написанного хватит для «отлично». Или вас что-то не устраивает?       — Всё в порядке, — поднял руки Люциан.

***

      Молох проснулся от голоса своей принцессы. От успокоительных хотелось блевать. Или от голода. Непонятно. Он скучал по человечине, которой было вволю на свободе. Выебать красавчика и сожрать — почему нет? Но тот симпатяжка, который его будил, оказался слишком хорошим для того, чтобы стать обедом.       Он слышал голос и звук тревоги. Похоже, в этой больничке наконец произошло что-то интересное. Молох бодро, но не очень резко поднялся с пола, чтобы посмотреть, что происходит. Ключ зазвенел в замке.       — Ну и кто же…       — Привет, — улыбаясь, произнёс Люциан.       — Принцесса? — улыбнулся в ответ Молох.       В руках у Люциана был канцелярский нож для резки бумаги. Окровавленный. За молодым мужчиной тянулся целый красный след от крови. Похоже, малой кого-то прикончил. И, судя по отсутствию шагов, почти всех. Неужели?       — Я не хотел, честно, — произнёс Моргенштерн, — но они хотели, чтобы я уехал.       — И почему же ты остался, такой вкусненький? — миролюбиво поинтересовался Молох.       — Я не хочу уезжать, — пожал плечами Люциан и хмыкнул. — Я чувствую, что поступил правильно.       — Тебя посадят, — констатировал заключённый. — И мы больше никогда не увидимся.       — Только если ты захочешь остаться, в чём я сомневаюсь. Пойдём. Ты станешь главнокомандующим, а я — твоим генералом.       — Влюбился что ли, глупенький? — Молох прищурился.       Моргенштерн встал на мыски, накрыл ладонями щёки мужчины и нежно коснулся его губ своими.       Поцелуй был реален, как никогда. Именно от него и проснулся Люциан. Молох целовал своего мальчика, чтобы разбудить как можно мягче. Поначалу маршал растерялся. Как так, он же только что убил половину больницы, чтобы оказаться рядом с опаснейшим заключённым, а теперь этот мужчина целует его, демонические силы на подъёме, он готов свернуть горы ради любимого.       Поцелуи мужчины становятся всё ниже. С губ — до уха, с уха — до шеи и так далее, пока не добирается до одного из сосков — прикусывает и оттягивает, уютно устроившись между ног маршала. Ощущая его эрекцию…