Иллюзионистка

      В груди жжет, раскаленный воздух раздирает легкие, слипшиеся от пота волосы лезут в покрасневшие глаза. Удар приходится за ударом, боль растекается по телу и почти не чувствуется. Кулаки тяжелые и ватные, ноги подкашиваются и едва отрываются от земли. Она упрямо встает снова и снова, бросается на противника – такого же искалеченного ублюдка, как она сама – и почти ничего не видит. Пелена перед глазами непроницаемая и красная, такая же, как кровь, толчками вытекающая из тела.       Кожа на костяшках лопается, руки по локоть в крови – своей и чужой, а она упрямо бьет, бьет и бьет, шагает вперед и не желает сдаваться. Дыхание вырывается хрипло, за ним почти не слышно биения сердца. Кровь на пальцах вязкая и теплая, чужая – тягучая и совсем холодная. Она не знает, сколько жизней уже забрала, но знает, где ее смерть. Один проигрыш, неверный шаг – и от нее не останется ничего, кроме номера и короткой записи в журнале.       Холодный металл вспарывает кожу, проникает глубоко, почти касается сердца. Это больно, чертовски больно, но она знает, что может быть хуже. Пальцы не гнутся, сердце стучит чертовски громко, а она шагает упрямо и не желает проигрывать.       Кроме боли и крови, кажется, вокруг нет совсем ничего, но это иллюзия, обман воспаленного разума. Она все еще на ринге, стоит, пошатываясь, и ждет следующего. Пока они не закончатся, смерть на сегодня не отступит.       Длинные волосы совсем мокрые, слиплись от пота и крови, ей не разрешают их стричь. В длинные волосы можно прятать оружие, но без них все равно было бы лучше. Она не хочет походить на девочку хоть немного, не хочет снисходительности и жалости. Она не желает, чтобы ее недооценивали.       Нинчэн знает этот сон как свои пять пальцев, знает, что будет дальше, и не может пошевелиться. Она видела его сотни тысяч раз, видела каждую ночь и все равно не может привыкнуть. К такому, считает она, привыкнуть невозможно.       Он выходит как всегда медленно, неспешно взбирается на ринг, и клетка за ним громко захлопывается. У нее закладывает уши от звона и громких криков, а еще от стука собственного сердца. Черные глаза смотрят на нее пристально, будто сканируют, прочитывают каждое ее еще не совершенное движение. Она смотрит, распахнув глаза, и не может остановить собственное тело.       Шаг вперед дается тяжело, ноги совсем онемели, неподъемные руки грубо касаются ослепительно-белой рубашки, пачкают ее кровью. Губы растягиваются в ухмылке, в кончике косы сверкает лезвие. Удар приходится в живот, он бьет сильно, безжалостно, отталкивает ее от себя и приближается. В этом сне у них одна жизнь на двоих, и оба они не желают с ней расставаться.       Он смеется почти по-доброму, накручивает ее косу на кулак и, прищурившись, глядит на сверкающее в свете прожекторов лезвие. Она хрипит, отбивается, но он сильнее. Он всегда был сильнее, а она разбита, тело почти не двигается и болит так, что ничего не чувствуется. Звуки вокруг усиливаются, бьют барабаны и кричат зрители. Это последний бой на сегодня, последняя жизнь на двоих, и ей она ни капельки не нужна. Звук барабанов оглушает, лишает на мгновение сознания, а когда она открывает глаза – уже нестерпимо поздно.       - Стой! – орет Нинчэн что есть мочи, и не слышит собственного голоса.       Тело двигается само, руки летят вперед, пропарывают смуглую кожу, задевают кости и внутренние органы. Кровь разбрызгивается фонтаном, она везде – в волосах, на коже, смешалась с ее кровью. Его кровь течет по ее венам. Он смотрит и улыбается, словно ему не больно ни капельки, словно все это – сущая ерунда. Он смотрит, а черные глаза закатываются, делаются отвратительно белыми и стеклянными.       Гонг звучит оглушительно, оповещает, что сегодня она снова жива. Она тяжело дышит, лицо мокрое от крови и слез, руки дрожат так, что она, кажется, вот-вот взлетит как на крыльях. Она смотрит на него долго, так долго, как это только возможно, смотрит на собственные руки. Ледяные пальцы касаются разгоряченного сердца, проходят насквозь, и ничего не происходит. Руки не поднимаются, сердце все еще предательски бьется, а его тело бесследно исчезло.       Фонг просыпается резко, сбитое дыхание вырывается клубами пара, в комнате нестерпимо холодно. Сквозь открытое окно дует леденящий ветер, треплет занавески и стучит неплотно закрытой дверью. Фонг глубоко вздыхает, смотрит на луну, едва виднеющуюся из-за облаков, и прячет мокрое лицо в ладонях. Она знает, что все это ложь, игры обезумевшего разума, она знает, но больше не отличает реальность от выдумки. Тело помнит тысячи тысяч ударов, помнит чужую кровь на руках, помнит, что такое своя и чужая боль. Фонг помнит, что ей пришлось пережить, отбивая собственное имя, и что потерять – отказываясь от него.