Иллюзионистка

      Реборн кивнул самому себе, поправил сползающую на глаза шляпу и тихо хмыкнул. Они все собрались в палате Скалла после нападения на него Вендиче и объявления шахматноголовым результатов сегодняшнего дня. Вела обсуждение малышка Юни как самая юная и самая старшая одновременно, но Реборн почти не слушал, мысленно погружаясь в далекое прошлое.       Она была похожа как две капли воды, с такими же тонкими руками и ласковой улыбкой, что Реборн никак не мог перестать видеть в девочке потерянную сестру. Не родную, конечно, но вырастившую его и выросшую вместе с ним лучезарную и теплую Луче, так и не открывшую ему детали собственного замысла.       Впрочем, если эту девочку ждет такая же судьба, Реборн предпочел бы вовсе не знать даже крупиц того, что когда-то просочилось сквозь плотную заставу.       Луче была ненамного старше, подобрала его бездомным мальчишкой посреди обоссанных и заблеванных улиц, забрала к себе и пригрела. Реборн помнил ее светлое лицо и огромную белую шапку, скрывающую солнце так, что то распадалось вокруг нее ореолом. У нее тоже не было ничего, кроме полумертвого клана, состоящего из не более чем десятка человек. И с тех пор еще и Реборна, кажется, носившего это имя с самого рождения.       Они не были похожи на мафию, разгуливающую по улицам города, казались отвратительно правильными и добрыми, и Реборна тошнило от лживой приторной улыбки каждого из тех, кто касался его грязной кожи. Уже тогда он умел убивать, имел внушительную репутацию и ненависть ко всему окружающему его миру.       Не сказать, что Луче и ее шайка изменили его, но и не сказать, что это было не так. О, подростком Реборн был отвратительным, гораздо хуже тех, кого показывают в криминальных фильмах, и уж тем более хуже тех, кто мелькает в полицейских сводках. Конечно, вернувшись назад сейчас, он поступил бы иначе, но теперь ему было далеко не тринадцать. Впрочем, возвращаться тоже было не обязательно.       Луче любила апельсины, и это было практически единственным, что Реборн о ней помнил. Реборн, появляясь в ее доме едва ли пару раз в год, только и делал, что ругался и плевался в сторону тянущихся к нему с улыбкой рук, вымазанных кислым апельсиновым соком.       Реборн апельсины не переносил, и со временем совсем ничего не изменилось.       Он помнил пропитанный кислым запахом воздух, брызги, оседающие на одежде и попадающие на кожу и в глаза, и широкую теплую улыбку, с которой Луче протягивала ему несколько очищенных долек. Она никогда не ругала его, когда Реборн выбрасывал ее любимое лакомство в окно, трепала липкими руками волосы и собирала прядки на висках в несерьезные завитушки. Луче говорила, что так он выглядит мило, но Реборн уже тогда был убийцей с залитыми кровью руками, и слово «милый» вовсе не вязалось с созданным им образом. Даже если на самом деле он все еще оставался ребенком, нацепившим на себя чью-то чужую маску.       Луче всегда напоминала ему об этом, просила не торопиться, но Реборн неизменно отмахивался и продолжал идти по трупам к цели, которую никак не мог увидеть. Когда-то он хотел всего лишь выбраться с улиц, и именно Луче помогла ему в этом, и этого было бы достаточно, если бы Реборн умел жить как-то иначе. Если бы он умел жить, а не выживать, и улыбаться в ответ, очищая кому-то кислые липкие апельсины.       Луче улыбалась ему, когда он заявлялся, будто ничего не случилось, трепала волосы, оставляла липкие следы на коже и ничего не спрашивала. У Луче была своя жизнь, и Реборн даже тогда знал, насколько в этой жизни был лишним. Но все равно возвращался, раз за разом терпел ее руки и хмурился от ослепляющей улыбки. И ел противные кислые апельсины, которые она чистила, оказывается, не только для него.       У Реборна было все: деньги, женщины и репутация лучшего и неуловимого киллера, и Луче только улыбалась ему в редкие визиты, говорила загадками, будто знала нечто непостижимое. А Реборн отмахивался, презрительно хмыкал, но голову не отводил, позволяя ей соорудить у висков забавные милые завитушки, пропитанные кислым апельсиновым соком.       Реборн терпеть не мог апельсины, и с возрастом совсем ничего не изменилось.       И в итоге Луче бросила его, оставила одного, пожертвовав собой ради кого-то другого, будто оставив там, где когда-то подобрала.       Юни была такой же: маленьким небом, связывающим людей вместе, теплым лучиком, ласково улыбающимся и готовым пожертвовать собой ради других. Реборн ненавидел эту черту в Луче почти так же сильно, как проклятые апельсины, а Юни была ее маленькой копией с такими же тонкими руками и теплыми пальцами.       Он никогда не собирался рассуждать, правильно ли прожил эту жизнь, был готов к смерти уже очень давно, и вовсе не думал, зачем все еще остается здесь. У Реборна все еще не было видимой цели впереди, зато оставался пропитавший волосы запах кислых апельсинов и лента такого же цвета, врученная Луче слишком давно, чтобы он все еще помнил об этом.       Реборн апельсины все еще ненавидел.