Иллюзионистка

      - Да как. Вы. Смеете, – шипит по слогам Вайпер, когда ощущает неправильное, потустороннее пламя.       Это не совсем то, чего она добивалась, совсем не то, что задумывала изначально, но чужое присутствие выводит из себя, и она больше не думает ни о бесполезном сборище смертников, ни о валяющемся в отключке Скалле. Плевать на окутывающий его черный бархатный туман, напоминающий ей о чем-то холодном и колючем, и на скрестившиеся на ней взгляды. В конце концов, если она сейчас же не вернется, все вообще окажется бессмысленным.       То, что случилось, страшно бесит даже не потому что это нечестно и неспортивно (с кем вы, черт возьми, говорите о честности и спортивности?), а потому что от пробирающего, щекочущего в носу чувства тошнит и что-то сжимается в животе. Слишком знакомые ощущения, чтобы она могла это проигнорировать.       Верде смотрит на нее с нескрываемой усмешкой, Фонг – вопросительно, и только Реборн будто скучает, продолжая строить из себя крутого. Вайпер не сообщает, что им всем стоило бы поторопиться, потому что именно это считает честным, даже сдерживает себя, чтобы не сбежать первой, и улепетывает, стоит им отвести от нее взгляды.       У нее перед глазами черная зыбучая пустыня и белый, разъедающий кожу жар, собственные окровавленные руки и вязкая черная кровь, сковывающая кандалами ноги. Вайпер слишком хорошо помнит это чувство, чтобы с чем-то перепутать.       Он выглядит даже не страшно. Замотанный в бинты и закутанный в черное, с высоким цилиндром на макушке. От него веет смертью почти так же отвратительно сильно, как от полудохлого бессмертного Скалла, но это смерть совершенно другая. Вайпер втягивает ее носом, вспоминает и пробует на кончике языка. Это та самая смерть, что шагает за каждым из них по пятам и вычерчивает дорогу впереди. От него пахнет застарелым, давно стухшим и переваренным пламенем, а еще он не собирается с ней драться, исчезает как трус, прячется в разорванной черноте.       Она не успевает коснуться его, выведать, вызнать хоть что-то, ловит перед глазами окутанные алой пеленой образы и проваливается глубже, туда, откуда так и не смогла вырваться.       Мальчишки, временно отвечающие за ее жизнь, храбрятся и стоят на ногах, едва ли подпуская к себе, но меняются, стоит чертовой напасти исчезнуть. Скуало падает там, где стоял, а Занзас протяжно выдыхает и коротко прикрывает глаза. Он слишком гордый, чтобы показать слабость, но с кресла, единственного целого предмета мебели на этаже, не встает, упирается подбородком в ладонь и покачивает повисшим на одном пальце пистолетом.       Вайпер усмехается, создавая иллюзию, почти реальную для ее изможденного тела, и обломки сменяются мягкими кроватями и прочными стенами. Она тоже слишком горда, поэтому садится рядом, упирается виском в плечо захрапевшего Занзаса и складывает на груди руки.       - Мусор, – рычит сквозь дрему Занзас, – не вздумай подохнуть без разрешения.       Вайпер качает головой и смотрит на отражающиеся от ненастоящего потолка звезды, и меняет кровавые реки и пустыню в его сне на высокий трон и шелестящий у ног океанский прибой. Занзас выдыхает, толкает ее плечом и кладет голову на макушку.       Их новые противники играют грязно, они чужие, давно не люди вовсе, но Вайпер не нравится совсем не это. Теперь не только ее жизнь в чужих руках, но и в ее ладонях несколько запутанных нитей, сопящих и храпящих как стадо идущих на водопой слонов.       - Взаимно, босс, – мурлычет Вайпер, подсовывая в его сон еще бутылочку виски и левитируя всех на иллюзорные кровати.       Если уж пошла грязная игра, она непременно собирается выиграть.