Иллюзионистка

      Было темно. Оглушающе, до боли в висках и дрожащих пальцев, до липкой испарины на лбу и пересохшего рта. Язык высох и прилип к небу, во рту скопилась вязкая горечь, а в уши завывал холодный, пронизывающий насквозь ветер. Было жарко и холодно одновременно, казалось, будто кто-то наживаю сдирает кожу с одеревеневших окостеневших рук.       Она знала, что это сон, как когда-то в давно позабытом прошлом, когда призраки преследовали ее, умоляли и угрожали, переполненные желанием не выжить, но утянуть с собой. Она помнила это чувство, охватывающий ее ужас и стучащие от холода зубы, и ощущение пронизывающих игл-капель дождя, падающих с неупокоенного неба.       Они были вокруг нее, впереди, позади и внутри, копошились призрачными руками в теплых живых органах и рвали на части, оставляя себе кусочек утраченной когда-то плоти. Это было тысячу лет назад и с кем-то неизмеримо другим, но иногда ей все еще казалось, будто она чувствует пристальный взгляд на затылке и тяжесть холодных рук на плечах.       Первым, чему она научилась, освоив собственный дар, – была возможность ослепнуть и оглохнуть, перестать видеть и слышать, закрыться в собственном тихом мирке и не обращать внимания на завывающие в уши мольбы. Они были вокруг нее с самого рождения, качали на руках и баюкали, кормили горечью и запахом ладана, звали к себе и проходили насквозь, оставаясь где-то внутри.       Без них она не существовала, принадлежала им, бежала и пряталась.       Больше всего на свете она боялась не умереть, а стать такой же, исчезнуть и раствориться в тяжести холодных рук и гулком шепоте в самое естество.       Теперь, когда она снова росла, встречала приближающихся старость и смерть, они стали держать крепче, приходить чаще и говорить громче, заглушая стук собственного заполошного сердца.       Иногда ей казалось, что стоит открыть глаза, и она шагнет следом, невольно, утянутая нитью холодных рук, погрузится в спокойное озеро без единого всполоха и застынет, глядя сквозь толстую корку льда. Иногда казалось, будто холодные руки зарываются в волосы, тянут и давят, вскрывают черепную коробку и копаются в мозге, разбрасывая ненужные детали. Она чувствовала себя безвольной деревянной куклой на ниточках, окруженной голосами зрителей кукольного театра.       Когда становилось совсем невыносимо холодно, и губы коченели в кривой ухмылке, щек касались теплые пальцы, утирали ядовитые слезы, распутывали волосы и гладили по голове, пока дыхание не становилось легким, а голоса – тихими. Он молчал и ровно дышал, но был громче их всех, ощутимей и горячее, так что кожа на лице плавилась от прикосновений и растекалась топленым воском под ноги.       Когда от пронзительной тьмы рябило в глазах, он накрывал ее лицо ладонями, и она видела сверкающие теплые пятна. Она слышала мерный шелест его дыхания и ровное биение сердца, и эти звуки пугали их больше всего, так что они в страхе визжали и дергали ее за волосы.       Они оставались в непроглядной тьме и жаре палящего солнца, истлевали и рассыпались шумом в ушах и целующим щеки ветром, оседали песком под ногами и оставались позади до тех пор, пока она снова не закроет глаза.       – Проснулась? – спрашивал он каждый раз, когда она приходила в себя от кошмара, и ей чудились нотки непокорного страха в его голосе.       Она кивала в ответ и ласково смеялась, ощущая солнечные поцелуи на губах, и ей чудилось, будто в целом мире не существовало никого, кроме них двоих.