Секреты Высокого Хротгара

      Борри уже неплохо понимал драконий язык, хотя говорил на нем еще с трудом, лишь самыми простыми фразами, да и то с ошибками. Год назад он узнал, что настоящий глава Седобородых – не Саэтринг, а древний мудрый дракон Партурнакс, а священный язык – на самом деле драконий. Борри вообще очень много узнал за два года, что провел на Высоком Хротгаре, больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. Если сначала он робел и дичился, плохо спал ночами – ему снилась мачеха-ведьма, зловеще улыбающаяся, а потом обращающаяся в ворожею – то теперь он был совершенно спокоен за свою жизнь.       И за свое будущее. Он вкусил самый краешек древних тайн, и это только разожгло его аппетит. Борри учился прилежно, как мог, и Арнгейр все чаще хвалил его – а от строгого, неулыбчивого учителя получить даже самое скупое одобрение было поводом гордиться собой.       Юноша узнал – Арнгейр как-то раз проговорился – что его судьба действительно висела на волоске в тот день два года назад. Единственный раз в известной нынешним Седобородым истории ордена проходящий вступительное испытание получил результаты ровно на грани допустимого. Юноша подозревал, что его учитель единственно из скромности не говорит ему, что убедил своего старшего решить вопрос в пользу кандидата. Саэтринг не верил истории про мачеху-ведьму и всячески отговаривал Борри от обряда, а вот Арнгейр оказался мудрее, положившись на судьбу. И судьба не подвела.       Единственное, что омрачало жизнь Борри (кроме необходимости отпустить бороду, но послушникам дозволялось подстригать ее как угодно коротко, чем Борри и воспользовался), – зов плоти. Рано созревший, он познал радость чувственной любви в четырнадцать лет – и до семнадцати просто купался в женском внимании. Юные девушки и зрелые женщины разве что не дрались за него. Он знал, что красив, молодое и сильное тело позволяло ему удовлетворить самую ненасытную любовницу, а его ласковый нрав был по душе большинству женщин. Теперь же два года он не то что не знал, даже не видел женщин – кроме одной старухи-паломницы, которую из уважения к ее сединам пустили в Высокий Хротгар на несколько часов переждать вьюгу.       Рука и фантазии не могли заменить ему ощущения от теплого тела рядом, от запаха кожи – с притираниями или без, от дыхания, стонов или даже смеха: одна его бывшая подружка от удовольствия начинала радостно смеяться. Борри хотел чужого тепла, чужих рук, чужих губ. Он изнывал без этого все больше. Он думал, что привыкнет обходиться без женщин, но, увы, мало-помалу это становилось навязчивой идеей. Иногда и на уроках он со стыдом ловил себя на мысли о девушках – и тех, что знал, и тех, что только видел, и тех, которых не видел никогда. Он представлял себе их обнаженных, полуодетых, под ним в момент соития – и рядом, лишь в ожидании страсти. Драконий язык не был и вполовину так привлекателен, как эти мечты.       Борри чувствовал себя недостойным доверия Седобородых – и особенно своего учителя. Вместо того, чтобы познавать древние тайны, он предавался развратным фантазиям. Арнгейр, похоже, стал замечать, что его ученик где-то витает мыслями. Он стал все чаще хмуриться, выговаривал Борри за ошибки, требовал быть внимательнее. Тот краснел от стыда, обещал быть собраннее, но плоть была сильнее духа – и уже на следующий день он вновь отвлекался на пленительные образы женщин в своей голове.       Наконец, собрав все свое мужество, он решил открыться своему учителю о причине своего недостойного поведения. Выбрав наилучший момент, он явился к нему в покои и выложил все.

***

      Арнгейр на удивление не разгневался и попытался его успокоить:       «Это естественно для молодого мужчины, но ты должен возобладать и над естеством тоже. Пей отвар снежных ягод, побольше дыши свежим воздухом – и нагрузи себя чем-то. Как раз пора проветрить одеяла и шкуры, почисти их снегом и выбей», – написал он юноше.       Борри с благодарностью последовал всем советам, но, к его стыду и отчаянию, это не помогло. Он подумывал уже тайком спуститься в Айварстед, нарушив самый строгий из обетов – не покидать пределы Высокого Хротгара, и найти себе там кого-нибудь. Его, конечно, изгонят за это, но мысль не уходила. В самые худшие минуты ему казалось, что даже смерть от рук ведьмы-мачехи – небольшая цена за возможность утолить эту дикую жажду. Но он все еще сдерживался – его останавливало по большей части огромное уважение к его учителю, страх подвести его, обмануть его доверие… ради Арнгейра юноша готов был терпеть, пока не сойдет с ума.       На занятиях Арнгейр даже стал реже ругать его, когда тот вновь отвлекался – но становился все мрачнее, и Борри просто сгорал со стыда. Он чувствовал себя полным ничтожеством. Он знал уже, что его наставник воспитывался в ордене с шести лет, значит, он тоже прошел через эту бурю в юности – но преодолел потребности тела. Борри был уверен, что стальная воля Арнгейра позволила ему легко справиться с подобной слабостью. А вот он на это не способен…       Однажды ночью он не выдержал и, как есть, в одном исподнем и босиком, вышел во внутренний дворик Высокого Хротгара. Может, хоть холод проймет его, прогонит эту похоть? Мороз начал подбираться к нему, но Борри подавил желание подвигаться: замерзнув до полусмерти, он точно избавится на какое-то время от наваждения. А если и это не поможет… может, оскопить себя, будто вола или валуха? Он не знал, разрешено ли евнухам быть Седобородыми… наверное, нет, у них же не растет борода. Все, кроме него, справились с этим! Только он столь слаб…       Юноша стоял так, дрожа, пока знакомая рука не опустилась ему на плечо и не сжала со всей силы. Арнгейр был, кажется, в ярости. Он сам был в наспех накинутой мантии, его волосы, всегда аккуратно причесанные, были встрепаны со сна.       – Мастер Арнгейр, я…       Седобородый силой потащил послушника в цитадель – к комнатам, где члены ордена периодически принимали ванны. Ночью там никого, конечно, не было. Арнгейр вцепился уже в оба плеча юноши и сильно встряхнул. Яркие голубые глаза его просто горели, ноздри раздувались.       – Простите, мастер, но я больше не могу… я схожу с ума. Это желание, – заговорил Борри, его голос прерывался от подступающих рыданий и от дрожи, – я не могу справиться с ним. Мне так нужно…       – Крах фен дрэй ту нал дин, мей малджун! – рявкнул Арнгейр. «Ты замерз бы насмерть, глупый мальчишка!»       – Помогите мне, учитель… – он не понимал, о чем просит, он просто не мог справиться сам с ситуацией, только верил, что Арнгейр, его мудрый наставник, может как-то облегчить его страдания.       Арнгейр толкнул его к стене, зажал между собой и холодной каменной кладкой. Борри не успел и вскрикнуть, как увидел лицо своего учителя совсем близко, а потом тот, схватив его за подбородок, впился в его губы яростным поцелуем. Юноша опешил, но его тело раньше него осознало, что ему предлагают столь долго желанное – и телу было плевать, что предлагает не женщина, а мужчина, старше его на двадцать лет, и вообще сам мастер Арнгейр… Борри отчаянно ответил на поцелуй, цепляясь за мантию Седобородого. Он почувствовал, как пальцы Арнгейра приспускают его холщовые портки, не развязывая пояс, рывком, как хватаются за его поднявшийся член. Краем сознания парень был совершенно растерян, он не мог и представить, чтобы его наставник так себя повел. Но похоть сейчас была сильнее всего, и она диктовала Борри прижаться теснее, целовать со всей страстью, несмотря на мешающие и непривычные ему усы и бороду Арнгейра. Он хотел раздеться, и чтобы мужчина, ласкающий его, разделся тоже, чтобы кожа к коже… даже сейчас он не смел коснуться своего учителя как любовника, да и опыта такого у него не было, но если бы Арнгейр попросил, если бы захотел этого, юноша мог бы даже встать сейчас перед ним на колени – сделать то, что считалось позорным у деревенской молодежи, но сейчас ему не было бы стыдно: он был готов ради Арнгейра на все.       – Нейль брит малджун, – жарко прошептал Арнгейр ему на ухо. «Мой прекрасный мальчик». Его язык скользнул по шее юноши, и вместе с щекоткой от бороды это исторгло из груди Борри возглас страсти; он дернул бедрами, побуждая Арнгейра двигать рукой сильнее и чаще. И тот отозвался, ускоряя ритм. Борри снова вскрикнул, изливаясь, но прохладная рука Арнгейра зажала ему рот, чтобы сохранить тишину.       Ноги стали ватными, юноша сполз бы по стене, не поддерживай его тяжело дышащий Арнгейр. Понемногу в сознание послушника возвращалась способность здраво мыслить… а вместе с ней – ужас и невыносимый стыд. Как он мог попросить самого Арнгейра об этом! Как он посмел!.. Вина обрушилась на чуть отрезвевшую голову юноши. Мало того, что он сам нарушил обеты – из-за него Арнгейр, всегда безупречный в своем служении Пути Голоса, нарушил их тоже. Поступился всем, чтобы утолить безумное желание такого жалкого сластолюбца, как он… не способного преодолеть свою похоть ради высшей цели.       – Мне нет прощенья… я ужасно поступил…       Слова не выражали всю глубину его вины и раскаяния.       О чем он только думал! Борри вспомнил, как представлял себя ублажающим Арнгейра ртом – да как ему в голову могло прийти, что Седобородый захочет этого?! Ему хотелось умереть на месте, исчезнуть. Почему Дибелла так жестока с ним? Он отказался от ее даров, став послушником у Седобородых… быть может, он разгневал богиню этим?       Арнгейр отодвинулся от него, достал платок и вытер руку, на которую попало семя юноши – в самый сладкий миг он чуть стиснул в кулаке головку, создавая из своей ладони подобие женского лона. Борри зажмурился в новом приступе жгучего стыда; он бы закрыл лицо руками, если бы мог пошевелиться. Конечно же, он уйдет из этих священных стен – прямо сейчас, и даже можно не одеваться и не собираться. Лучше замерзнуть насмерть, чем помнить то, как низко он пал.       Он услышал знакомый шелест страниц, скрип пера по бумаге. Потом звук отрываемого листа. Почувствовал, как листок вкладывают ему в ладонь, и судорожно сжал на нем пальцы. Из глаз Борри уже начали течь слезы, и он замер, не дыша, чтобы не зарыдать в голос.       Потом услышал удаляющиеся шаги. Собрав последние остатки смелости, юноша открыл глаза, вытер их рукавом (хотя от этой привычки, казалось, уже отучился) и, всхлипывая, прочел записку в свете единственного горящего тут ночами канделябра с «долгими» дорогими свечами.       «Прости меня, Борри, я не должен был так поступать. Ты обязан был преодолеть это сам, и я верю, ты мог бы. Я очень испугался за тебя, но это не оправдание. Этого не должно больше повториться. Но прошу – заклинаю – не совершай непоправимого, останься моим учеником. Если ты уйдешь, мне придется тоже покинуть Высокий Хротгар, так как я виноват куда больше, чем ты».

***

      Арнгейр вернулся к себе, запер двери нужным Словом, сбросил мантию, штаны и упал на колени на мягкую подушку перед кроватью, берясь за свой напряженный, горячий член. Неутоленное желание было столь сильным, что он не стал даже растягивать удовольствие. Представляя Борри на коленях перед собой, его мягкие, чувственные губы на своем естестве, он быстро довел себя до оргазма.       Потом вытерся и залез на свою холодную постель.       Парень был красив, словно сама Дибелла благословила его, а его наивность делала его еще более прелестным. Арнгейру он сразу понравился, и уже почти год он мечтал о том, как поцелует Борри, как заласкает, как овладеет им, но не решался намекнуть: тот видел в своем учителе какое-то высшее существо, и хотя это льстило Седобородому, но совершенно не помогало ему сблизиться с послушником.       И вот мальчишка, одурев от воздержания, чуть не довел себя до безумия. Арнгейр недовольно поморщился. Сам он в отрочестве был куда практичнее, и предложил Годроду – своему приятелю-сверстнику, такому же послушнику – помогать друг другу сбрасывать напряжение. Тот ничего не имел против, и юноши быстро почувствовали вкус к подобному времяпрепровождению. Они ласкали друг друга и руками, и ртом, тайком пробираясь ночью в разные укромные уголки цитадели, и даже пару раз пробовали овладеть друг другом сзади – но это оказалось болезненно, и они отложили этот способ на будущее. Которое так и не наступило. Годрод глупо погиб в двадцать два года, только-только пройдя Год Молчания. Он решил удивить старших Седобородых своим умением владеть Словами и не рассчитал силы – вызвав молнию с небес, он сам угодил под нее и умер, не успев даже попрощаться с учителями и другом-любовником. Арнгейр горевал по нему, по его ласкам и затеям, года три, но потом утешился, посвятив всего себя учебе. Он не хотел закончить так же, как его неосторожный друг.       Саэтринг не был тогда лидером, но с ним у Арнгейра не было проблем – проницательный, но терпимый, тот догадывался о том, чем бывают заняты послушники, но смотрел на это сквозь пальцы, понимая, что молодежи так легче и ничему их связь, по большому счету, не мешает. А вот тогдашний старший, мерзкий старый хрыч Хамлоф, конечно, изгнал бы их, если бы поймал на горячем – из чистой зависти, как предполагал Арнгейр, что кто-то еще может наслаждаться утехами плоти, тогда как его корень уже засох и завял от возраста. Лет пять назад Хамлоф наконец приказал долго жить (прожив восемьдесят шесть лет, очевидно, из чистой вредности), и все вздохнули спокойнее. Но Арнгейр до сих пор иногда мечтал плюнуть в его жабью морщинистую морду, что было уже невозможно, так как Седобородых предавали огненному погребению.       Конечно, у Борри сверстников тут нет… а приставать с подобным предложением к тому же Саэтрингу Арнгейр в его годы тоже не решился бы. Дибелла, похоже, не одарила Саэтринга хоть сколько-то горячим темпераментом, он легко переносил воздержание – и, судя по всему, оставался девственником.       Арнгейр написал юноше то, что должен был, как его учитель, но вовсе не собирался на самом деле ограничиваться сегодняшним сладким, но коротким и скомканным эпизодом. Он хотел насладиться им полностью и излить всю свою страсть. Даже к Годроду, пожалуй, он не испытывал такого неистового влечения: тот и вполовину не был так красив, да к тому же они были ровней, и никакого обожания и почтения тот к своему приятелю не испытывал даже близко.       Изучив Борри за эти два года, Арнгейр не боялся, что тот совершит очередную глупость сейчас, прочитав его письмо. Ради него юноша останется и будет молчать. А потом, когда его плоть снова потребует своего... Арнгейр сумеет убедить своего ученика, что лучше поддаться страсти, чем погибнуть, пытаясь одолеть ее. Саэтринг, если поймет, что юноша добровольно вступил в связь со своим учителем, не будет им мешать. Мнение же второго послушника, Эйнарта, Арнгейра не интересовало.       Он заснул с улыбкой.

***

      Борри не спал всю ночь, терзаясь. Мастер Арнгейр слишком великодушен! Слишком добр к нему, взяв часть вины на себя – но ведь не он же попросил Борри утолить его страсть! Его наставник снизошел к нему, глупому юнцу, чтобы он не совершил новых безумств… мастер боялся за его жизнь… и как Борри сможет загладить то, что он натворил?..       Он раскаялся бы перед Саэтрингом, принял бы позорное изгнание, грозящее ему смертью, если его мачеха за два года не отказалась от своих намерений – но этим он погубил бы и Арнгейра, поэтому он должен был молчать.       Арнгейр… его твердые губы в обрамлении смоляной бороды, его цепкие прохладные пальцы, его пронзительные глаза цвета летнего неба… как он сможет смотреть своему учителю в них теперь, после того, как вожделел его, как готов был отдаться ему, как дерзнул представлять себя его любовником? Где его почтение и уважение, все смыло похотью…       Утром он пошел на занятие, как на казнь.       Мастер Арнгейр старался делать вид, что все в порядке, но юноша, хотя так и не рискнул посмотреть ему в лицо, чувствовал, что тот угнетен и расстроен. Какая там учеба… Борри едва слышно отвечал на вопросы, половину явно невпопад, а потом потекли слезы. Мастер Арнгейр тяжело вздохнул, погладил его по голове – хотя Борри был уверен, что он побрезгует теперь прикасаться к нему – и сказал на драконьем, что на сегодня лучше прерваться.       Борри едва нашел в себе силы сказаться больным и запереться у себя.       Будущее теперь представлялось ему совершенно беспросветным.

***

      Три дня он отсиживался у себя, выползая только по необходимости, но бесконечно притворяться больным было нельзя, и он снова приступил к обязанностям послушника. Единственное, что могло его как-то утешить – мысли о женщинах потеряли почти всю свою привлекательность. Но его это не утешало, потому что появились мысли об Арнгейре – и они мучили юношу так же навязчиво.       Тот ночной эпизод словно что-то сломал в нем, в его любви к учителю, смешав ее с вожделением. Борри видел сны, как они с Арнгейром предаются страсти, бесстыдно и неистово, просыпался утром в мокрых от пота, испачканных семенем простынях, и погрязал в стыде. Вместо того, чтобы насытиться тем кратким безумным случаем, тело словно еще больше озверело и требовало повторения, и продолжения, и полного насыщения… этому не суждено было случиться, юноша с одного раза наизусть запомнил, что написал ему наставник, но тело не понимало доводов рассудка и совести, томясь по Арнгейру. Борри не сделал столь многого тогда! Не коснулся его гладких, черных, как ледяная ночь, волос, не поцеловал его длинные пальцы, не увидел его наготы, не почувствовал его силы, не сказал, как любит его.       Он мучался так еще две недели, пока не сделал единственное, что мог – снова пошел к Арнгейру, чтобы честно рассказать все и вверить ему свою судьбу. Это было трусостью и слабостью, но он и так наверняка уже пал ниже некуда в глазах наставника, поэтому мог не беспокоиться о своей чести.       Войдя к нему в комнату, он сразу преклонил колени.       Седобородый вскочил, уставившись на него в изумлении и тревоге. Борри сгорбился, глядя в пол.       – Я уповаю только на вашу мудрость, учитель, и препоручаю себя в ваши руки. Я больше не могу, я хочу прекратить это. Я… обезумел от страсти, и если раньше мне грезились ласки женщин… – как сказать это вслух?!       – Не роте. Ни хет.       «Молчи. Не здесь».       Юноша послушно замолчал. Арнгейр приказал ему встать с колен, и он поднялся.       «Встретимся в полночь в большой кладовой», – написал Арнгейр, показал ему и скомкал бумажку. Печально покачал головой.       Борри поклонился учителю и вышел. Не может же быть так, чтобы Арнгейр снова?.. Тело его кричало «да», но он запретил себе верить в это. Такого просто не может быть. Это будет лишь серьезный, и, скорее всего, последний разговор. Наверняка наставник посоветует ему тихо покинуть Высокий Хротгар, возможно, в милости своей, даст ему денег и совет, куда направиться… скажет, что ему лучше будет вернуться к мирской жизни и больше не воображать о себе лишнего. Что он недостоин учиться на Седобородого… теперь юноша почти желал, чтобы его мачеха не оставила желания покончить с ним. Пусть убивает.

***

      Арнгейр почти двадцать лет не был с мужчиной – если подумать, пропасть времени. Он знал, что рано или поздно в цитадели появятся новые послушники, так как после смерти этого ядовитого ханжи Хамлофа они с Саэтрингом жили только вдвоем, а по правилам ордена Седобородых должно было быть хотя бы трое (а в идеале – пятеро, один лидер, двое полноправных членов ордена и двое послушников). Но несколько неудачников не прошли испытания, а тот, что прошел его два с лишним года назад, этот Эйнарт, очевидно был склонен искать только женской любви, да и то без особого азарта – у Арнгейра было что-то вроде чутья на такие вещи. И вот, подарок судьбы – Борри. Сложен, как бог, пепельные кудри, ясные глазки, крепкая задница… и при этом не строптивый, восторженный и ласковый. Хотя, по мнению Арнгейра, парень и не был особенно склонен к мужеложству, его отличал горячий темперамент, а таких при должных условиях вполне можно было совратить. Годрод, в общем-то, был таким же, хотя с ним было легче: воспитываясь в ордене с младых ногтей, он не знал женщин, а Борри, пока не стал послушником, наверняка успел получить немалый опыт с прекрасным полом.       Сегодня важно было не спугнуть Борри и отчасти успокоить – и при этом не позволить ему заподозрить своего наставника в той же слабости. Рано или поздно Арнгейр собирался открыться ему, но пока парень настолько раздерган и поглощен ложной виной, лучше быть осторожным.       В кладовую он шел с предвкушением и ностальгией – они с Годродом нередко запирались именно там, потому что там было полно одеял и шкур, которые можно было постелить в несколько слоев на пол и получить отличное ложе для утех. Если бы Годрод был жив, они, возможно, до сих пор были бы вместе… и как в их отношения вписался бы Борри?.. Арнгейр не мог сказать, что был влюблен в своего дружка, но когда тот погиб, он тосковал с неожиданной для себя самого силой, много плакал в первые недели, даже терзался виной, что не отговорил Годрода от его дурацкой затеи – хотя даже если бы попытался, толку бы не было. И получал выговоры от старого козла Хамлофа за «неподобающее будущему Седобородому слюнтяйство». Может быть, Годрод тоже положил бы глаз на этого красавчика, и им пришлось бы соперничать друг с другом? Или Арнгейр так же увлекся бы юношей, и Годрод устраивал бы ему сцены ревности?       Впрочем, все эти праздные мысли улетучились у него из головы, когда он подошел к кладовой и зажег там пару свечей, несколько подосадовав, что этого не сделал послушник – он слышал его дыхание, значит, парень пришел первым, как и следовало. Борри сидел в углу, обхватив колени руками, и тихо плакал. Арнгейр, сразу поняв, как нужно вести себя, молча сел рядом, обнял его, привлекая к себе – и тот разрыдался у него на груди, словно плотину прорвало. Арнгейр гладил его по голове, но не как ребенка – а более чувственно, стараясь иногда легко ласкать пальцами виски и шею юноши. Когда первый приступ слез прошел, Седобородый позволил Борри отстраниться и приготовился выслушать его исповедь.       – Вы слишком добры, мастер, а я…       Парень никак не мог решиться озвучить свою проблему. Эта стыдливость была, конечно, мила, но все же мешала.       «Ты можешь рассказать мне все, – написал Арнгейр. – Доверься мне».       Если бы такое написали ему самому в схожей ситуации, он рассказал бы даже еще меньше, чем намеревался изначально, но на Борри, он знал, это подействует как надо.       – Мне ужасно стыдно перед вами, учитель. Мне не место здесь, в ордене, я не могу справиться со своей похотью. Тем более, что… когда вы… когда я…       «Все наши обеты придуманы не просто так. Седобородые должны идти по Пути Голоса, и обеты существуют, чтобы облегчить нам задачу – ведь древняя мудрость трудна для познания. Ограничивая себя в удовольствиях, мы соблюдаем умеренность и можем более ревностно учиться. Но иногда ограничения, напротив, мешают душевному покою. В твоем случае – несомненно, ты едва не сошел с ума, мой мальчик, пытаясь преодолеть зов плоти. Все люди разные, в кого-то боги вложили больше страсти, в кого-то – совсем не вложили. В тебе ее очень много, и в этом нет ничего дурного. Дибелла благословила тебя. Ты не хуже других можешь идти по Пути Голоса, но сначала тебе нужно утолить эту жажду. Седобородым не запрещено предаваться любовным грезам и утолять страсть со своей рукой…»       Борри издал горький смешок, больше даже похожий на стон.       – Дело уже не в этом, учитель! – отчаянно выпалил он. – Я думаю теперь только о вас! Вы хотели помочь мне, я знаю, но лучше бы вы сразу прогнали меня.       А вот такого успеха Арнгейр даже не ожидал. Так все еще лучше, чем он надеялся!       «Я не могу отпустить тебя. Или ты думаешь, я могу позволить ученику, за которого я отвечаю, взять на себя весь груз вины и понести наказание одному? Ты так думаешь обо мне? Что у меня нет чести?»       – Но… вы же не будете… только ради меня?.. – он с отчаянной надеждой посмотрел Арнгейру в глаза. – Вы не должны, так неправильно…       «Я отвечаю за тебя, – повторил Арнгейр для вящего понимания, – и я, как твой наставник, утверждаю: ты способен стать Седобородым. Но если сейчас просто оставить все как есть, ты им не станешь. Ты сгораешь от желания, и оно погубит тебя, не найдя выхода. В ту ночь я был не прав, но прошлого изменить я не могу. Ты не противен мне, Борри, я искренне привязан к тебе. Страсть не туманит мой рассудок, – какая наглая ложь с его стороны, но этот парень сейчас не готов узнать правду, – но и холодности во мне нет. У каждого учителя и ученика свой путь…»       Пока парень читал эту сентенцию, Арнгейр поднялся: сидя бок о бок, они были лишены известной свободы маневра, да и вообще это было слишком фамильярно. Даже став любовниками, они должны были остаться учителем и учеником – для блага обоих.       Прочитав, Борри бросился целовать своему наставнику руки – жарко, страстно, даже чуть прикусывая. Арнгейр хотел было сохранить трезвую голову, но не смог… Борри перед ним на коленях, готовый, кажется, на все – это было слишком соблазнительно. Его хватило только на то, чтобы не овладеть юношей прямо на месте, но он опустился к нему на пол – какие там шкуры, холодный камень сейчас казался ему теплым и мягким – стащил с него рубаху, стянул штаны до колен… о боги, какое гладкое, соразмерное тело, какие мышцы, какой великолепный член. Арнгейр сглотнул, прогоняя желание взять в рот эту красоту (в прошлый раз он не успел рассмотреть во всех подробностях и даже толком почувствовать, ох, а он думал, что у Годрода был большой) – это если и могло когда-то случиться, то уж точно не на втором свидании, и не раньше того, как он убедится, что юноша полностью предан ему.       Драконий язык был удивительно беден на слова любви и страсти. Похоже, крылатые ящеры были в этом вопросе совершенно холодны – в конце концов, Партурнакс, торчащий на вершине горы сотни лет, спокойно обходился без самок, как и, кстати, без еды. Арнгейр подозревал даже, что их настоящий лидер – самец лишь условно, бесполое бессмертное создание. За неимением слов, Арнгейр стал целовать губы, шею, грудь Борри, одновременно гладя его тело, но пока не касаясь паха – и мягко, но настойчиво не давая юноше самому взяться за себя. Пусть парень еще немного потомится, тем слаще будет завершение… его собственный член тоже уже стоял колом. В зрелом возрасте Арнгейр никогда, кроме как после эротических снов, не изливал семя, никак не помогая себе – но, кажется, сейчас это могло произойти… в тридцать восемь лет-то, даже смешно. Насколько этот мальчишка зацепил его!       – Учитель… прошу вас…       Арнгейр хотел услышать всю просьбу.       – Тинвак, – выдохнул он. «Говори». Как же хотелось заговорить на родном! Драконий язык идеален для приказов, каждое слово в нем может стать оружием – но сейчас он был совершенно неуместен.       – Позвольте мне тоже… ласкать вас. Разденьтесь… пожалуйста, учитель, – горячечно зашептал юноша, несмело касаясь руками груди Арнгейра, и даже через мантию это прикосновение вогнало того в сладкую дрожь.       Планы Седобородого насчет постепенного сближения с Борри грозили полететь ко всем бесам.       Он помог юноше раздеть себя до пояса. Тот трепетно коснулся обнажившейся кожи, потом – чуть смелее, огладил… Арнгейр кусал губы, едва сдерживаясь, чтобы не направить его руки, а то и голову, вниз… как же он хотел его! С Годродом такого не было, Арнгейру было приятно, сладко с ним на ложе, но он не терял головы.       – Я хочу вас… учитель, я так хочу вас, – юноша, наконец, отринул всякую стыдливость, его руки потянулись развязать пояс штанов Арнгейра.       – Борри, нейль смолин…       «Страсть моя». Слов для выражения именно плотского желания в драконьем не было. «Страсть» тут обозначала любое сильное стремление. А до обряда Двух Голосов еще больше десяти лет…       Борри наконец справился с поясом, и штаны Арнгейра тоже сползли на пол. Седобородый привлек юношу ближе к себе, уже не заботясь о том, как этот эпизод отразится на будущем. Они хотели друг друга, и только это сейчас имело значение.       Он взял в руку член Борри, как только ощутил его ладонь на своем. Обоим хватило пары движений, чтобы достигнуть пика.

***

      Их отношения, конечно, недолго оставались тайной. Саэтринг раскусил любовников уже через месяц тайных трепетных свиданий.       – Ты опять за свое, Гейрхен?       «А на этот раз ты против?» – такая форма его имени никогда не нравилась Арнгейру, но все же Саэтринг был их старшим, и поправлять его было бы неразумно – тем более, что Арнгейр был все-таки виноват в нарушении части обетов.       – Ты совершенно вскружил мальчишке голову. Да и сам, по-моему, слишком увлекся. Ты меня знаешь, вставать в позу и вещать я не буду, но мы тут все же не за тем, чтобы построить свое личное счастье.       «Борри последнее время делает поразительные успехи в изучении драконьего языка, – написал Арнгейр. – Он талантлив. Но чтобы так учиться, ему нужно быть счастливым. Ему нужно это, Саэтринг, он, пока мы с ним не… сблизились, едва не покончил с собой, одурев от одиночества. Я, к твоему сведению, отловил его полуголым во внутреннем дворе, где он явно подумывал прыгнуть с кручи вниз головой. Ты же сам привязался к парню. Ты что, хочешь ему зла?»       – Пытаешься сделать вид, что тебе самому это совсем не нужно?       «Ну извини, что я мужеложец, я, конечно, назло тебе таким уродился, – показывая эти слова, Арнгейр ядовито улыбнулся. – Меня, как и тебя, не спрашивали, хочу ли я стать Седобородым, запихнули сюда совсем сопляком, решив всю мою жизнь за меня. Но я никогда не роптал и всегда прилежно учился. Разве нет? Ты сам всегда хвалил меня за успехи».       – Ты такой демагог, Гейрхен.       Арнгейр фыркнул.       – Эйнарт рано или поздно тоже поймет.       «И что?»       – А то, что он, как и я, кстати, отказывается от женщин, чтя свои обеты, а вы тут, как сытые коты, кувыркаетесь у нас под носом. Умерьте пыл, хорошо? Поскромнее. Это я тебе говорю как ваш лидер.       «Будет сделано».       – Не строй из себя жертву. Ты нарушаешь обеты, а я тебе это прощаю – но только при условии, что вы оба будете работать на максимум. Я сам проверю и тебя, и его. В ближайшее время, когда именно – не скажу. Ясно тебе?       Арнгейр кивнул.       – Тут кстати, письмо пришло – к нам собирается еще один кандидат. Двадцать семь лет, из знатного рода, младший сын. Вульфгар Краснозубый.       «И что он тут забыл?»       – А я откуда знаю. Пишет, что взыскует древней мудрости. Наверное, его папаша хочет упрочить свое влияние, имея сына-Седобородого. Как и мой, – Саэтринг едва заметно скривился. Арнгейр нашел нужным сочувственно вздохнуть. Сам он был простолюдином, его родители отправили попытать счастья к Седобородым, потому что не могли прокормить (случилось как раз два года неурожая подряд), так что он на самом деле не особенно сердился на них. Наоборот, ему очень понравилось на Высоком Хротгаре, где не надо было ни ковыряться в земле, ни ходить за скотом, где ему сразу же предоставили собственную большую комнату, где его не пороли за шалости и учили всяким интересным вещам: чтению, письму, счету, а потом и драконьему языку. А вот Саэтринг Серогривый оказался тут ради того, чтобы его клан восторжествовал над своими извечными соперниками. Арнгейр не знал, насколько это сработало, да и не интересовался.       «Тогда папаша прислал бы его лет в восемь, как тебя. Не поздновато ли?»       Старший Седобородый пожал плечами.