Секреты Высокого Хротгара

      Борри был совершенно доволен жизнью. Он, направляясь на Высокий Хротгар пять лет назад, думал лишь спасти свою шкуру, и вот – он послушник самого уважаемого ордена Скайрима, он делает немалые успехи в изучении драконьего языка…       И самое главное – он влюблен. Борри даже не представлял себе раньше, что такое возможно! Ни одна из его подружек в юности не была так ему дорога, так необходима, как мастер Арнгейр – его Арнгейр. Каждое утро молодой человек вскакивал с постели окрыленным, потому что его ждал урок, на котором Арнгейр открывал ему все новые тайны древней драконьей магии… и каждый вечер он засыпал с улыбкой, счастливый от того, что сегодня виделся со своим возлюбленным.       Арнгейр, воодушевленный успехами своего ученика, писал новые уроки так интересно, что Борри все запоминал слету – хотя часть его внимания была занята другим. Борри не мог налюбоваться своим учителем. Его стройной фигурой, властными жестами, его нервным тонким лицом, белизну которого подчеркивали гладкие черные волосы, которые Арнгейр теперь отпустил еще ниже, до лопаток, и заплетал еще изысканнее. Борри млел, представляя, как коснется их, как будет целовать узкие ладони своего наставника – конечно, не каждый день они могли уединиться, но тем слаще и неистовее они любили друг друга, когда выдавалась возможность.       Иногда Арнгейр садился рядом с ним, чтобы проверить, как он выполняет задания, и если их колени соприкасались… обоих словно пронзало, пару раз они не выдерживали и начинали целоваться прямо так, поперек занятия… потом строгий и к себе самому Арнгейр продлял урок до позднего вечера, и они оба пропускали ужин. Борри понимал, что так правильно, учеба есть учеба – и был ужасно благодарен учителю, что тот полностью разделяет с ним ответственность за несвоевременные порывы.       Сейчас Борри казалось, что он не выдержал бы и двухдневной разлуки со своим старшим возлюбленным. И даже при том, что они виделись каждый день, Арнгейр нередко писал ему письма – жаркие, бесстыдные, полные страсти… фантазии его учителя поражали и искушенного в любви, хоть и только с женщинами, Борри. Было удивительно, что воспитываясь здесь, почти в полной изоляции, Арнгейр мог вообразить подобное. А быть может, как раз поэтому. Теперь весь этот пыл, все это сладострастие Арнгейру было с кем истратить.       У Борри таланта к подобному сочинительству не оказалось, он так и не решился отдать Арнгейру что-нибудь, написанное в ответ, все это было каким-то обыденным и скучным – но он был рад воплощать описанные его любовником фантазии в жизнь. Конечно, когда это было возможно: Арнгейр писал и о том, каково любить друг друга в теплом море, в густых лесах, даже на главной площади города, под улюлюканье толпы… некоторые его фантазии, вроде этой, Борри даже пугали. Арнгейр усмехался, и писал ему, что это будто сны, они же точно не смогут этого сделать в реальности, но почему бы и не представить что-то такое для разнообразия.       Они уже многое попробовали за прошедшие три года. Борри готов был и без всяких условий отдаваться Арнгейру, только чтобы быть с ним, но тот всегда был нежен и предупредителен к нему и не смущался доводить Борри до оргазма не только руками, но и ртом. До сих пор молодой человек не мог до конца поверить, что Арнгейру не представляется подобное позорным: деревенские предрассудки крепко пустили в нем корни. Арнгейр даже подтрунивал над ним за эту узость мышления. Где-то уже с год его наставник иногда входил в его тело и сзади, постепенно подготовив любовника к этому: его разум – к самой мысли о допустимости этого действа, еще более предосудительного там, где Борри вырос, а тело – к соответствующим манипуляциям. Сначала были пальцы, густо смазанные маслом, потом – член… физически Борри не было очень приятно, но он был счастлив, что способен доставить Арнгейру такое наслаждение. Тот никогда не злоупотреблял этим способом и всегда строго просил ученика говорить, если будет больно… и как-то раз крепко рассердился, когда Борри промолчал, хотя больно было – и оказалось, что до крови. Арнгейр тогда сказал, что раз тот настолько безответственный, им придется это прекратить. Борри было ужасно стыдно, и он все же упросил наставника не отказываться от этой формы близости – и тот через месяц оттаял, после чего все пошло прекрасно.       Днем они старались больше не предаваться любви, потому что один раз их чуть не застукал новый послушник, Вульфгар, когда любовники заперлись в малой кладовой – Борри только взял в рот член Арнгейра, встав перед ним на колени, как Вульфгару что-то из этого чулана срочно понадобилось. Новичок-громила, которому уж точно куда больше подошло бы вступить в Соратники, дергал дверь так, словно желал вырвать ее из петель, Борри пытался очень тихо встать на ноги, а Арнгейр – оправить мантию, хотя был ли в этом смысл – зачем еще запираться вдвоем в столь маленькой комнатке? К счастью, дверь выдержала, Вульфгар пошел искать ключ, и любовникам удалось тихо выскользнуть и уйти восвояси. Потом Арнгейр великолепно сыграл полное спокойствие, отдав ключ Вульфгару – мол, по рассеянности запер… как же они с Борри потом смеялись!       Больше всего Борри любил, когда после утех они еще немного лежали на импровизированном ложе, Арнгейр обнимал его, целуя в плечо или гладя по голове, и шептал всякие ласковые слова на драконьем (их Борри уже хорошо выучил).       В эти дни даже явись к нему кто и предложи занять трон верховного короля, Борри отказался бы, оставшись с Седобородыми – с Арнгейром.

***

      Нового послушника привезли вместе с богатейшими дарами. Отцом мальчику приходился ярл Виндхельма, и он не поскупился. Борри и Вульфгара, как самых сильных, отрядили растаскивать добро по кладовым, Саэтринг удалился в свой кабинет побеседовать с отцом кандидата, а мальчишка, не по годам серьезный, без всякого восторга оглядывал свое вероятное новое жилище.       Эйнарт решил подойти к пареньку и поговорить с ним, чтобы тот не дичился.       – Здравствуй, мальчик.       – Здравствуйте. Вы Седобородый?       – Пока еще нет; я послушник, каким, возможно, и ты будешь.       – Но вы же старый!       Эйнарт улыбнулся. Конечно, такому малышу он мог показаться стариком в свои тридцать пять, а тут еще и борода.       – Еще не очень старый. Как тебя зовут? Сколько тебе лет?       – Ульфрик Буревестник, – подбоченился мальчик. – И мне семь. Мой папа – ярл Виндхельма. Он самый сильный в мире! Я вырасту, и буду еще сильнее. А когда стану старым, буду Седобородым. И весь мир содрогнется от моего… ту’ума, – старательно выговорил он.       – Очень возможно. А меня зовут Эйнарт.       Мальчик кивнул.       Тут подошел и Арнгейр. Эйнарт не был в восторге от этого человека, хотя признавал его опыт и умение объяснять. Надменный, резкий, властный и тщеславный… Эйнарт не понимал, что в нем нашел миляга Борри, но не считал себя вправе лезть в их якобы тайный роман (о нем не догадывался, кажется, только замкнутый и мало интересующийся происходящим вокруг Вульфгар, который и имена-то своих собратьев по ордену запомнил только через пару месяцев пребывания в Высоком Хротгаре). Парнишка ведь просто лучился счастьем… возможно, Арнгейр мог быть для кого-то и хорошим. Но Эйнарт боялся, что Борри рано или поздно узнает своего учителя и с плохой стороны. Если он начнет перечить Арнгейру… такие люди не выносят и малейшего посягательства на свою власть.       «Это наш новый послушник? Сын ярла?»       – Он еще не прошел испытание, мастер Арнгейр. Но да. Это он.       Арнгейр надменно скривил губы.       «Я прекрасно знаю, что испытаний еще не было, Эйнарт, я же на них не присутствовал».       Он даже не поленился написать эту отповедь.       – Здравствуйте, – сказал мальчик.       – Дрем-йол-лок, малджун.       – Чего?       – Он поздоровался с тобой, Ульфрик. У мастера Арнгейра обет – он не говорит на тамриэлике.       – Обед? Сейчас уже ужинать пора!       – Не обед, а обет, обещание. Это вроде игры.       Арнгейр фыркнул.       «Где Борри?» – написал он.       – Разбирает дары от ярла.       «Пришли его ко мне, когда закончит».       – Если увижу, передам, что вы его искали, – улыбнулся Эйнарт. Конечно, Арнгейр Седобородый, а он еще послушник, но его учитель – слава всем богам – Саэтринг, а не этот тип.       Арнгейр наградил его грозным взглядом, но писать больше ничего не стал. Картинно развернулся и удалился.       – Странный этот дядька какой-то, – доверительно сообщил Эйнарту Ульфрик.       – Немножко, – он пожал плечами. – Но вот он как раз Седобородый.       – Он Чернобородый. А вы – Рыжебородый.       За очередным сундуком вернулся Борри, уже вспотевший и запыхавшийся.       – Отдохни немного, – сказал ему Эйнарт. – Тебя тут Арнгейр искал. Сказал тебе прийти к нему, когда закончишь.       – Тогда я лучше не буду отдыхать! – сразу повеселел парень.       – Э… Борри. Это – Ульфрик, познакомься.       – Привет! А я – Борри. Удачи тебе на испытаниях. Тут у нас просто замечательно! Тебе понравится!       Эйнарт подавил вздох. Парень влюблен, и ему все видится в радужном свете. А такому вот малышу может тут стать и тоскливо – без мамы, без сверстников… Эйнарт с грустью подумал, что если бы у его покойной жены получилось бы тогда родить (у нее случился выкидыш, который и подорвал ее здоровье), то у него мог бы быть сын или дочь этого же возраста… и он, конечно, остался бы растить свое дитя, и сейчас не был бы здесь. Библиотеку он уже прочел всю, а до Года Молчания еще десять лет… Эйнарт пока не нашел нового увлечения, и ему было несколько тоскливо. Быть может, ему позволят учить этого мальчика – не драконьему, конечно, но просто чтению, письму, счету, если тот еще не знает всего этого. Обоим от этого будет не так одиноко.       – Привет, Борри. А ты – Мелкобородый.       И Ульфрик радостно засмеялся. Борри тоже улыбнулся во весь рот – кажется, не потому, что оценил юмор мальчика, а просто от хорошего настроения.

***

      Мальчишку Ульфрика приняли в орден, хоть он и был лишним – уже шестым человеком в цитадели. Как иначе, сын ярла же. Благодаря ему на Высокий Хротгар будет приходить еще больше даров: изысканные сиродиильские вина, пряности из Эльсвейра, богатые одежды, меха, свечи, серебряная посуда, редкие книги, зачарованные побрякушки… просто золото, наконец.       Ради этого можно и потерпеть второго ученика (ярлов отпрыск опять достался Арнгейру, так как Саэтринг уже учил Эйнарта и Вульфгара). Впрочем, Эйнарт сразу предложил позаниматься с ребенком чтением, письмом и счетом, и Арнгейр с большой радостью сбросил эту утомительную рутину на него. Возиться с сопляком было ему совершенно не интересно.       Таким образом, на этот год Арнгейр был избавлен от дополнительной нагрузки – так как драконий язык изучался только со второго года. И хорошо, потому что ему предстояло научить Борри какому-нибудь простому Крику. Обычно на первом этапе обучения каждый послушник осваивал от одного до трех односложных ту’умов, чтобы медитировать над ними в Год Молчания – и таким образом взрастить в своей душе ростки настоящего понимания драконьего. Не как обычного чужеземного языка – как чего-то большего. Арнгейр помнил тот миг, когда драконьи слова показались ему совершенно естественными, настоящими, а его родной тамриэлик – бессмысленным и мертвым. Потом это ощущение прошло, конечно, но не забылось. А сейчас, когда у него появился Борри, Арнгейр очень хотел снова заговорить на родном языке. Ждать восемь лет – о, это казалось совершеннейшим издевательством.       Седобородый удивлялся сам себе: после трех лет отношений с Годродом он уже воспринимал их связь как должное, три года с Борри – и он все еще хочет его до умопомрачения, еще не насытился ни его телом, ни его восторженной привязанностью. Парень чуть повзрослел, чему-то уже научился… Арнгейр гордился его успехами, как скульптор – своей работой, и не собирался на этом останавливаться. Борри должен стать лучшим из учеников, блестящим мастером ту’ума.       К некоторой досаде Арнгейра, в сексе парень был далеко не так талантлив и раскрепощен, как ему бы хотелось. Арнгейр даже не все свои записанные фантазии ему показывал – а там были и горячие истории про пирата и юного невольника, про вампира и его жертву… более того, в некоторых историях Арнгейр живописал то, чего и не собирался предлагать ученику по-настоящему: собственное подчинение. Конечно, это было рискованно для его авторитета, но зато это было интересно. Но его молодой любовник был даже слишком послушен и почтителен к нему, тогда как Арнгейру иногда хотелось легкого бунта – в рамках допустимого, конечно, и такого, который он смог бы легко подавить.       Сегодня ночью он договорился с Борри о новой встрече. И приказал ему взять с собой одну из бутылок от ярла – возможно, под легким хмельком его ученик будет чуть свободнее в своих порывах? Когда Арнгейр спрашивал его, чего тот хочет попробовать еще на ложе, тот никогда не проявлял инициативы, всегда отвечал, что ему все нравится, когда он со своим наставником… так может, спиртное поможет ему наконец преодолеть это милую, но уже приевшуюся робость?

***

      Через месяц после того, как в орден приняли маленького Ульфрика, в ворота Высокого Хротгара робко постучали. Саэтринг, утомленный очередной выходкой шебутного мальчишки (тот вознамерился влезть на крышу цитадели и для этого решил построить лестницу, иначе было не допрыгнуть), открыл дверь излишне резко. Посетитель, крупный мужчина средних лет, отшатнулся.       – П-простите, господин… я бы никогда не побеспокоил… но… можно…       – Вы паломник?       – Да. Нет. Ох. Я… о боги. Простите, господин. Но я ищу моего сына. В деревне вроде припомнили похожего бабы местные… давно, пять лет назад он пропал. А у меня жена на сносях была, дочка родилась… а супруга заболела, с хребтом у нее чего-то стало, тяжелого ничего не поднять, на ногах долго не простоять… не смог бы их оставить, вы же понимаете. Но она вот отпустила меня, сказала, видеть не может, как я мучаюсь, а дочка уже подросла, справятся они без меня какое-то время. Я его искал… думал сначала, к Соратникам сбежал. Нет. Ну пошел дальше, спрашивал всех. Никто не видел, ну или забыл, ох, дело-то давнее. И вот тут у вас в Айварстеде…       – Погоди, добрый человек, – Седобородый решил обратиться к мужчине попроще. – Кто ты и как зовут твоего сына?       – Я Рагнар, а сына моего Борри звать. Сейчас ему должно быть двадцать два, он высокий такой, ладный, по нему все наши девки сохли… Был ли у вас? Или не помните уже?       Саэтринг вздохнул. Полузабытая уже им история побега Борри от мачехи-ведьмы, кажется, обрела продолжение (в отличие от первой части, вполне реалистичное) – и грозила обернуться определенными сложностями.       – Сядь, Рагнар. И послушай меня. Скорее всего, твоего сына я видел и знаю.       – Слава богам! Господин! Что же с ним? Где же он?       – Если это не невиданное совпадение, то твой сын все эти годы – послушник в нашем ордене.       – Ох! Да не может быть! Мой шалопай? Седобородый?! Да вы смеетесь надо мной, господин… ой, простите, ради богов, если обидел. Но он же простой крестьянин!       – Это неважно. Но когда он пришел проситься в наш орден несколько лет назад, он рассказал мне… жутковатую историю насчет того, почему он сбежал из дома. Скажи…       – Так дайте мне хоть увидеть, он или не он, господин! Умоляю вас! Просто посмотреть! Пять лет как не знал, жив он или мертв, извелся весь.       – Да помолчи уже, прошу тебя! – не выдержал Саэтринг. – Послушай, что я говорю. Придя к нам, он сказал, что боится за свою жизнь, что на него покушалась его мачеха-ведьма…       – Что?! Ах он… не при вас будь сказано… да какая ж ведьма жена моя, ну! Ну Изгойка она, да, ну и что, они не люди, что ли?! Тьфу, идиот! Я думал он просто, чтобы позлить, ведьмой ее дразнил. Ворожея ты, говорил, злодейка ты… мне всю плешь проел: говорил, околдовала тебя, змея такая – ну понятно, мой грех, его-то мамка как померла, я, может, и подольше должен был траур-то подержать… ну не стал тянуть, уж взрослый парень, думал, сам девок горазд валять, поймет, думал… ой, идиот, ох, боги мои, какой идиот!.. порол я его мало, вот что.       Саэтринг терпеливо дождался, пока Рагнар выдохнется.       – Ладно. Я пойду поговорю с ним. Ты тут подожди. Дальше паломникам ходить нельзя.       Мужчина мелко закивал, нервно стискивая большие, натруженные ладони.

***

      Арнгейр как раз показывал Борри, как правильно дышать, чтобы мог получиться Крик, когда к ним зашел Саэтринг и потребовал прекратить занятие, сказав, что дело срочное.       Арнгейр хотел было возмутиться, что его урок прервали, но понял по лицу старшего Седобородого, что случилось что-то из ряда вон выходящее.       – Борри, как зовут твоего отца?       – Э… Рагнар. Как в песне. А…       – Он здесь.       Парень даже рот открыл.       Арнгейру эта новость не понравилась. Семейные встречи не особенно поощрялись орденом, хотя близким послушников было разрешено навещать их раз в год. Его собственные родители, несмотря на бедность, исправно приезжали и поднимались на Глотку Мира почти каждый год, чтобы увидеть сына, но его это только выводило из равновесия, расстраивало и напоминало о прошлой жизни – да, нищей и бесперспективной, но все же… его словно заново бросали каждый раз; после их визитов он хандрил и плакал, не мог нормально учиться, за что бессердечный урод Хамлоф ругал его, злобно высмеивая за «сопли и нытье». Да и Годрод дразнил его «маменькиным сынком», и только потом Арнгейр понял, что его товарищ ему просто завидовал – к Годроду-то никто не приезжал. Лет с двенадцати Арнгейр просил родителей оставить эти поездки, желая навсегда закрыть для себя ту страницу своей жизни, где он был обычным деревенским мальчишкой. Через четыре года они вняли его просьбам и уехали в слезах, чтобы больше не возвращаться, после чего он, тоже прорыдав пару часов, на удивление быстро оправился и почувствовал себя свободным от прошлого (возможно, во многом благодаря тому же Годроду, с которым они уже были любовниками).       Отец его ученика, его прекрасного Борри, якобы околдованный новой женой… чего он хочет, просто повидаться? Или забрать сына? Это будет затруднительно: в таких случаях орден требовал компенсации за срок, проведенный в цитадели, с родителей послушника или с него самого, и ярлы, а то и верховные короли (а в давние дни даже императоры) всегда были готовы помочь взыскать нужную сумму с должников, вплоть до ареста их имущества. Но не захочет ли сбежать к нему сам Борри?       Арнгейр не желал отпускать его. Он был влюблен в своего ученика, тяжело, страстно и требовательно… он не мог позволить ему уйти. Почти невольно он тоже стал в какой-то мере принадлежать Борри, хотя никто не заставил бы его в этом признаться; он был счастлив, что тот с ним, и чувствовал себя просто на вершине мира (хотя, конечно, они все были тут почти на вершине мира), когда Борри говорил, что любит его. Иногда на ложе он сам, презрев всякую субординацию, называл своего ученика нейль аск, «любовь моя»… и тот еще больше льнул к нему, и клялся в своих чувствах, и отдавался ему с еще большим пылом…       – Мой отец?..       – Да. Ты… поговоришь с ним? – Саэтринга тоже, кажется, не радовала сложившаяся ситуация.       – Ну… конечно, но… ох, боги… только, мастер Арнгейр, вы не могли бы пойти со мной?       Арнгейр чуть успокоился. Юноша скорее встревожен, чем рад. И зовет его побыть при встрече с отцом. Значит, Арнгейр сможет проконтролировать это.       – Гех, пруза. «Да, хорошо».       Борри, похоже, едва сдержался, чтобы не броситься его обнять при Саэтринге.

***

      Это действительно был его отец. Борри крепко обнял своего старика в ответ, когда тот рванулся к нему и сдавил своими ручищами. Молодой человек был рад его видеть, но… что отец тут делает? Как нашел его? Избавился ли от своей ведьмы-жены, сбежал ли от нее? Отца в орден уже не примут по возрасту…       – Ах ты мой дурачок, – отец грубовато потрепал его по голове. – Но вырос-то как, а? Готовый жених. Ну куда ты сбежал, там все наши девки по тебе исстрадались…       При этих словах Борри покраснел. Вроде бы он отучился стыдиться того, что спит с мужчиной, но теперь, в присутствии отца, он снова на какой-то миг почувствовал себя жалким извращенцем, достойным лишь презрения. Впрочем, если думать так о себе, значит, и мастер Арнгейр тоже… нет! Его учителя никто не рискнул бы презирать, он – Седобородый, его Крики способны на такое, что дух захватывает, они могут приказать разойтись тучам в небе, а могут обрушить снежную лавину… он один из самых уважаемых людей в Скайриме. Учитель прав, смеясь над подобными предрассудками. Неважно, влекут тебя мужчины или женщины, равна перед Дибеллой любая страсть, как и перед Марой – любая любовь. Лишь глупые люди считают себя вправе судить других, боги же делят лишь на искренних и лживых, благословляя первых и отвергая вторых.       – Я сбежал, потому что та, что ты привел в наш дом, хотела меня убить!       – Да тьфу ты, опять за свое! Не ведьма Ильден моя никакая, дубина! Сестру тебе родила, а сама знаешь как расхворалась? Но отпустила меня тебя искать, хоть и тяжело болезной одной на хозяйстве с малышкой. Вот она какая!       – Искать – зачем? Чтобы меня все-таки прикончить? Она сама мне показывала колдовскую дрянь из перьев ворожеи и бормотала что-то на своем.       – Да боялась она тебя, идиота! Ты волком на нее с самого начала смотрел, а она ж тебя вполовину меньше и на сносях еще была. Боялась, что напьешься раз и перешибешь ее. Вот и сходила к своим, попросить ихний амулет. «От злого глаза, злого слова и злого дела» эта штуковина. А вовсе не дрянь. Как ты сбежал, она рассказала все, плакала. Как ты ее ведьмой называл, как грозился, как она тебя боялась. Я на тебя зол был тогда, ух. Не сбежал бы ты – выдрал бы так, что месяц сидеть бы не смог. До чего бабу довел! Беременную! Не стыдно?       – Но… – Борри не знал, чему верить. Если это правда…       – Успокойтесь оба, – сказал Саэтринг. – Здесь не то место, чтобы ссориться и вспоминать былые обиды. Рагнар, так или иначе, теперь твой сын один из нас. Я рад, что ты нашел его; как видишь, он жив и здоров, и теперь ты можешь возвращаться к своей супруге и дочери. Твой сын талантлив и прилежен, он здесь по праву. Правилами ордена разрешено навещать послушников один раз в год, так что вы еще сможете увидеться.       – Ох, простите, господин, забылся я. Вы очень добры! Прилежания я за ним чего-то не замечал раньше, хотя мать и учила его читать-писать… ну, хорошо, что ты за ум взялся, Борьхен! Тянись! Мать так гордилась бы…       Борри закусил губу. Смерть матери он пережил очень тяжело, и вспоминать о ней было до сих пор больно. А отец сразу взял за себя другую, да еще и Изгойку! Будто и не любил маму… даже положенного срока траура не дождался.       И все же Саэтринг прав, теперь он в ордене… и останется здесь. Здесь он нашел свой путь – и свое счастье. Пора оставить все старые обиды и тревоги в прошлой жизни.       – Хотя, по мне так, лучше бы ты вернулся, женился бы, детей завел… это великая честь, да, быть Седобородым, но… жизнь-то одна, сынок. Мы люди простые. Тяжело тут тебе, небось? Ни погулять, ничего… ты ж такой был у меня… удалой! – отец смущенно хмыкнул. – Девицы наши скучают по тебе до сих пор, не забыли.       – Это все уже неважно, отец. Девицам поклон передавай – и пусть забудут меня. У тебя теперь новая семья, и у меня, считай, тоже. Я не вернусь. Здесь мое место, мой новый дом. Я буду верен ордену и моему наставнику, мастеру Арнгейру, – он уважительно поклонился своему учителю, и отец поспешно поклонился тоже. Арнгейр с достоинством кивнул в ответ. Но Борри заметил одобрительную улыбку, прячущуюся в его бороде.       – Эх… сынок…       – Судьба привела меня сюда. Может, я и виноват пред Ильден, а может, и она передо мной, но все это было не зря. Я очень счастлив, что я здесь.       Арнгейр написал что-то в блокноте, протянул его отцу.       – Ох, господин… читать-то я не того… сынок вот у меня ученый, а я уж…       Седобородый с раздраженным вздохом передал блокнот Борри.       – Мой учитель хочет сказать тебе: «Ты должен гордиться своим сыном. Он достоин куда большего, чем быть пастухом или землепашцем. Здесь он обретет величие, которого был бы лишен, оставшись внизу». О, мастер Арнгейр, вы слишком добры…       – Ну… раз так, – его старик совсем растерялся. – То это… ну так через год, значит? Получится если, приду. Ты пиши, что ли, наша староста-то читать умеет. Хоть живой ты, уже слава богам.       – Конечно, отец. Я буду тебе писать.

***

      «Я на какой-то миг подумал, что ты захочешь уйти».       – Я никогда не оставил бы вас, мастер… тебя, Арнгейр, любовь моя. Никогда! Я готов клясться перед алтарем Мары вечно любить тебя!       «Седобородые не приносят подобных клятв, мой мальчик. И разве ты можешь быть уверен, что будет, чтобы говорить о вечности? Пять лет назад ты был совсем другим. Что будет еще лет через пять?»       – Вы думаете, я ветреник? Ну да, отец говорил о девицах… да пусть сейчас хоть все они сюда придут, я на них и не посмотрю. Клянусь, возлюбленный мой! В моих помыслах только ты один. Почему ты так печален? Я что-то не так сказал, не так сделал?       «Ты ни в чем не провинился, Борри. Просто я так боюсь потерять тебя. Я не рассказывал тебе еще. Когда я был в твоем возрасте, у меня погиб… близкий друг. Тоже послушник, мы с ним были ровесники. Он был такой бесшабашный, лихой… он решил показать свою удаль, но не справился с силой Крика и погиб на моих глазах. Его звали Годрод. Больше двадцати лет назад я остался один – и был один, пока боги не направили тебя к нам. И если ты тоже покинешь меня…»       Борри, прочитав, молча бросился на шею своему старшему возлюбленному, и, не заботясь, что кто-то может войти – был еще ранний вечер, и они были в открытой комнате для занятий – стал отчаянно целовать его.       Арнгейр сначала ответил на его порыв, но потом мягко отстранил его… Борри показалось, что если он сейчас не отдастся своему возлюбленному, то просто взорвется от переполняющих его чувств. Не пять лет назад, а сегодня он окончательно изменил свою жизнь. Решил в сердце своем, что самое важное для него. Быть с Арнгейром, любить его, пока смерть не разлучит их. К демонам прошлое, но к демонам и все эти драконьи премудрости. Если Арнгейр даже вдруг покинет Высокий Хротгар, Борри уйдет с ним без малейших колебаний – и будь что будет.       Он вцепился в своего любовника, как утопающий.       – Хочу тебя сейчас, Арнгейр, сердце мое! Единственный мой, прошу, если любишь…       Миг Седобородый колебался, а потом страсть взяла верх над рассудком. Захлопнув дверь и заперев ее Словом, он увлек Борри к столу, подсадил на него, сбросив вниз листы с уроками. Тот обвил ногами его бедра, прижимаясь и целуя в губы, в щеки, в глаза.       – Я твой, только твой… мне никто не нужен, кроме тебя…       Арнгейр, сам дрожа от вожделения, повалил Борри на столешницу, стал сдирать с него сапоги, потом штаны. Молодой человек был так возбужден, что едва не кончил, когда почувствовал на своем члене пальцы своего возлюбленного учителя.       – Арнгейр…       Тот выпрямился, судорожно распахивая полы мантии, приспуская штаны… в учебной комнате у любовников не было припасено никакой смазки, но Борри сейчас было наплевать, будет ли больно. Он хотел слиться с Арнгейром как можно теснее, так, чтобы трепет плоти передал трепет души.       И в следующую минуту Борри понял, что недооценивал изобретательность своего учителя. Кроме дорогих восковых, Седобородые закупали и жировые свечи, которые хранили прямо на льду, чтобы они не портились – благо льда вокруг было больше, чем нужно. Схватив одну из них, Арнгейр растопил ее нужным Словом, сразу же охладив другим, и Борри застонал, почувствовав в себе его пальцы, смазанные этим жиром… Арнгейр не жалел импровизированной смазки и на себя, да и Борри был сейчас настолько охвачен страстью, что не стеснялся происходящего, позволил своему любовнику войти, не пытаясь инстинктивно воспротивиться, наоборот, открывшись и полностью доверившись…       Это оказалось куда лучше, чем в предыдущие попытки, тем более, что искусные пальцы Арнгейра не отпускали член Борри, а эта их поза оказалась наиболее подходящей для соития – раньше Арнгейр не пытался овладеть своим учеником на столе для занятий, и, очевидно, зря: высота столешницы оказалась просто идеальной. Больно совсем не было, напротив, от скользящих толчков внутри в сочетании с резкими движениями ладонью Борри просто с ума сходил. Наконец, едва сдержав возглас страсти, Арнгейр сделал последнее движение бедрами и замер, склонившись над задыхающимся Борри: покрасневший, взмокший, со слипшимися от пота волосами. Через несколько секунд, очнувшись от сладости экстаза, он отстранился и, не оправляясь, склонился еще ниже и вобрал в рот уже готовый извергнуть семя член своего ученика.       Несколько движений и тот, не способный сдержаться, тоже кончил. Арнгейр медленно выпрямился, машинально вытирая губы рукой.       – Зу аск ру, Борри.       «Я люблю тебя».       Это был миг настоящего, ничем не омраченного счастья.