Секреты Высокого Хротгара

      Арнгейр был горд и счастлив как никогда: для него настал день обряда Двух Голосов. Как приятно было осознавать, что сорок пять лет обучения закончены. Как приятно было вновь заговорить на родном языке! Сколько всего он хотел сказать Борри вслух – и не на холодном, агрессивном драконьем. Через пару недель его возлюбленному как раз исполнялось тридцать лет – и он вошел в самый расцвет мужской здоровой красоты. Знания, которые Арнгейр вложил в его голову, сильно облагородили его. Борри теперь смотрел иначе, двигался иначе, говорил иначе, словно из грубой деревенской колоды рукой мастера была высечена прекрасная, изысканная статуя. У них оставалось два года до того, как Борри придется выдержать самый тяжелый этап обучения, Год Молчания – а после него новоявленный Седобородый не сможет говорить на тамриэлике тридцать лет… поэтому Арнгейр хотел, чтобы Борри все оставшееся время говорил и говорил с ним – о том как любит его, как хочет его, как восхищается им.       Тосты говорили по старшинству. Впрочем, внимательно слушал Арнгейр только Саэтринга – и теперь ждал слова Борри. А вот Ульфрика, будь его воля, Арнгейр с удовольствием бы и вообще прогнал из-за стола: строптивый ярлов сынок попортил ему за последние годы немало крови. Никакого почтения к учителю. Дерзкий, непослушный, обожающий пререкаться и ставить под сомнение авторитеты… Ульфрик бесил Арнгейра все больше. Он не был прилежен, хотя был достаточно талантлив. Тюфяк Эйнарт, зачем-то добровольно взваливший на себя эту обузу в первый год, да и потом уделяющий мальчишке слишком много внимания, окончательно разбаловал его. Строгость, которую Арнгейр пытался применять к Ульфрику, теряла половину эффекта после утешений этого добряка. Арнгейр не раз пытался воззвать к разуму Эйнарта; тот вроде и соглашался, что в воспитании необходима жесткость, но потом все равно делал по-своему. Арнгейр жаловался Саэтрингу, но тому шел восьмой десяток и, похоже, было уже на все плевать: старик куда больше думал о своем здоровье, чем об ордене.       Арнгейр планировал, завершив обучение, предложить Саэтрингу сложить с себя полномочия лидера и уйти на заслуженный покой. Через месяц-другой об этом стоило поговорить со стариком.       Вульфгар закончил бубнить свое поздравление и с облегчением сел, тут же поднялся Борри. Теперь можно было хоть не таясь посмотреть друг другу в глаза. Конечно, почти все, кроме сопляка Ульфрика, и так были в курсе их отношений. Лет пять назад Вульфгар все же застукал их, к счастью, не на ложе, а всего лишь целующимися… сказал что-то вроде «надо же» и этим ограничился. Тем не менее нужно было блюсти определенные приличия.       Арнгейр улыбнулся своему возлюбленному ученику. Как тот все-таки красив, видит Дибелла! Сегодня ночью они отпразднуют вдвоем этот важнейший для него день… Любовники воздерживались от интимных встреч последние три недели – все же в пятьдесят один год кровь уже не так горяча, а Арнгейр хотел в эту ночь овладеть Борри без всяких досадных неудач. Мысли о том, что он не молодеет, что его мужская сила может иссякнуть, когда его ученик будет еще в самом расцвете, были ужасны, и Арнгейр постарался выбросить их из головы хоть на сегодня.       – Мастер Арнгейр, у меня нет слов, чтобы передать, насколько я благодарен вам за все. Вы будто подарили мне новую жизнь. Высокий Хротгар стал для меня домом благодаря вам. Я счастлив за вас, я очень счастлив, я знаю, как вы ждали этот день, как готовились к нему. Вы – великий мастер Голоса и лучший из наставников. Долгих лет жизни вам, учитель… и пусть боги благословят вас.       Глаза же его говорили о любви.

***

      – Борри, давай в снежки поиграем, занятий все равно сегодня нет.       – Да не хочу я играть в снежки. Я вообще хотел ванну принять.       – Какой ты все-таки зануда!       – Да вырос я уже из этого давно. И тебе бы пора. Пятнадцать лет, а ведешь себя как ребенок. Давай в снежки, давай на крышу залезем, давай на палках подеремся. Ты будущий Седобородый, не забыл?       – А вот дядя Эйнарт никогда в снежки не против поиграть. Хотя постарше тебя.       – Вот с ним и поиграй. Все, я пойду себе воду греть.       – И моешься слишком часто. Зачем? Кто нас тут видит-то? Свои только.       – Не повод зарастать в грязи, – Борри надеялся только, что не покраснеет. Конечно, он старался мыться почаще, как и Арнгейр – чтобы на ложе быть друг для друга приятнее. Но не мог же он объяснять это подростку.       – Ой, ну ладно, пойдем помогу тебе ванну набрать. Скучища тут у нас, конечно. Дома лучше было. Пиры, турниры, танцы. Домой бы хоть на недельку… и почему нас не пускают? Идиотский запрет какой-то.       Этот разговор повторялся в который раз. Борри уже устал объяснять, зачем нужны запреты. К тому же ему было стыдно перед Ульфриком корчить из себя святошу: он сам нарушал одно из правил ордена, насчет целомудрия. Конечно, не самый строгий из запретов, но все же…       – Нет, правда, – продолжал возмущаться юноша. – Как Арнгейр от Партурнакса спустился, меня прямо накрыло. Сорок пять лет! Сорок пять, мать их, лет! Я и так тут дольше пробыл, чем вообще на свете живу… А потом, после сорока пяти лет учебы, все равно тут торчать. До самой смерти. Ничего в жизни не будет, вообще ничего.       – Ты будешь мастером Голоса.       – И чего мне это даст? – горько спросил Ульфрик. – Да ничего, опять же! Никто же из старших им особо и не пользуется. Только чтобы нас учить и по мелочам. Раньше Седобородые ходили на войну, выигрывали битвы, были славой Скайрима. Вот это была жизнь! А сейчас? Сиди-кукуй. Изредка приезжают ярлы. Выразить свое почтение. Присылают дары. Отлично! А я мог бы сам ярлом стать. А то и верховным королем. Ты-то хоть крестьянин, тебе тут, конечно, после пахоты сплошная радость. Да и то…       Борри было его жаль. Он-то хоть пришел по собственной воле, пусть и по ошибке, да еще боги послали ему Арнгейра… эх, бедняга Ульфрик.       – А через несколько лет я мог бы уже жениться, между прочим, – продолжал Ульфрик, наливая в котел талую воду из огромной бочки, пока Борри разводил под ним огонь. – А теперь так девственником и помру. У тебя-то хоть бабы в жизни были, хоть знаешь, что это. Дядя Эйнарт вообще женат был. Вульфгар, небось, тоже хоть кого-то да попробовал, пока на воле жил, хотя насчет него не уверен.       – Ну… у всех по-разному. Наши мастера также воспитывались тут с раннего детства.       – Ну и тупо, – буркнул Ульфрик. – То-то Арнгейр такой злющий.       – Он не злющий, – Борри стало совсем неловко продолжать этот разговор.       – Ну к тебе-то не злющий, да. Ты же к нему подлизываешься, прыгаешь вокруг него, ах, мастер, ох, мастер… не могу я так. Бесит он меня.       – Поверь, ты его тоже достаешь.       – А, он на меня и тебе жалуется, да? Хорошему ученику на плохого. Мило.       – Он просто хочет, чтобы мы с тобой хорошо учились. Ради нас же.       – Коне-ечно, ради нас, ага. Ты совсем в людях не разбираешься, я смотрю.       – А ты прямо насквозь видишь, – огрызнулся Борри, тоже берясь за ведро. – Где и научился.       – Я просто от природы умный, – фыркнул юноша.       – По твоим успехам в учебе непохоже.       – Во, ты сам скоро станешь таким же злющим, как твой драгоценный мастер Арнгейр. Уже начал становиться. Прямо на глазах.       – Ничего ты не понимаешь. Давай и тебе ванну сделаем, что ли.       – Да ну. Потом. Пойду лучше к дяде Эйнарту.       Борри вздохнул. Он очень старался помирить Арнгейра с Ульфриком, но оба были слишком горды и упрямы, чтобы сделать шаг навстречу друг другу.

***

      – Разденься для меня, Борри, – попросил Арнгейр. – Я хочу говорить тебе, как ты красив. На письме не то, и драконий для этого не подходит…       Зардевшись, как юноша, его ученик стал обнажаться. Мантия, рубаха, штаны. Арнгейр не мог налюбоваться. Какое лицо, какое тело… воистину дар богов. Он почувствовал, как кровь приливает к паху.       – Мне даже как-то неловко, Арнгейр. Ты будто меня не видел голым никогда. Мы ведь столько лет вместе…       – Борри, не сбивай мне настроение.       – Прости. Это твой день, конечно.       Вскоре он остался полностью обнажен. Явно смущался – и это было неправильно. Арнгейр хотел, чтобы с ним Борри не стеснялся ничего, особенно своей красоты. Он протянул руку и нежно повел пальцем по горлу, груди Борри. Потом ниже…       – Ты прекрасен. Столь гладкая кожа, столь соразмерное тело… пепельнокудрый, ясноглазый. Совершенство человеческой красоты. Ты будто немного южанин, в твоих чертах нет нашей северной грубости… – его пальцы прошлись по животу Борри, коснулись волос в паху, погладили. – Но тем лучше.       – Ты тоже очень красивый, любовь моя.       – Тш-ш. Ты мне это еще скажешь. Но дай мне наговориться, я тридцать лет этого ждал. И вот теперь могу сказать, что люблю тебя, что хочу тебя, мой Борри.       Его ученик улыбнулся. Развел руки чуть в стороны, показывая, что позволяет старшему возлюбленному и смотреть, и говорить.       – Если бы я был скульптором, твоя красота осталась бы в мире надолго, через сотню лет, через тысячу. Хотя… тогда другие увидели бы то, что теперь открыто только мне. О, я готов ревновать тебя даже к далекому будущему! Ты позволил бы изваять себя?       – Обнаженным? Не знаю, – смущенно усмехнулся Борри. – По-моему, ты преувеличиваешь мою красоту.       – Нет. О, как же приятно смотреть на тебя, не тая своего желания. Как приятно говорить об этом на родном языке. Можешь поласкать себя при мне, любимый?       – Опять твои фантазии, Арнгейр…       – Пожалуйста! В этот день! Я всегда хотел увидеть это. Не смущайся. Когда красивый мужчина доставляет себе наслаждение – это ведь почти искусство.       – Да ладно тебе. Мне неловко.       Арнгейр много чего хотел попробовать с Борри, но если тот даже на столь невинную просьбу ломается, словно девица, как ему предложить большее? А ведь было бы так сладко связать ему руки, завязать глаза… или, к примеру, рассказывать Борри на ухо одну из своих историй, входя в него – какую-нибудь из самых горячих и сумасшедших. Но этот молодой дурень ведет себя так, будто бы у них впереди сто лет, тысяча, вся вечность… как он не понимает, что им осталось не так уж много времени?       – Неужели у тебя самого нет никаких изысканных, необычных фантазий? Ты не хотел бы ничего сделать или увидеть такого, в чем стесняешься признаться? – он уже почти отчаялся разбудить в своем любовнике настоящее сладострастие. Ну почему Борри настолько безыскусен?!       – Нет. Я просто хочу быть с тобой всегда. Прости, Арнгейр, я скучный, я знаю.       – О Борри. Вообще ничего? – Арнгейр, поколебавшись, все же решился озвучить самое опасное для субординации: – И даже овладеть мной никогда не хотел?       – Мне казалось, тебе бы это не понравилось.       – Я не знаю. Меня никогда еще никто не брал сзади. Так ты хотел или нет?       – Ох, Арнгейр, ты снова меня смущаешь. Сейчас ты опять скажешь, что я погрязаю в деревенских предубеждениях, но… когда ты, ну, сверху, это… ну, правильно, ты ведь старше, ты – мой наставник… И мне просто стыдно представить наоборот, это словно… святотатство.       – Но ведь в этом и сладость! – Арнгейр досадливо взмахнул рукой.       Борри вздохнул.       – Я для тебя слишком прост…       – И не хочешь стать… сложнее? Почему? Ты ведь мой ученик. Ты уже сильно изменился, Борри, но словно не желаешь этого признать, цепляешься за невежество, будто это благо. А ведь пройдет всего три года – и ты станешь Седобородым, познаешь истинный секрет ту’ума, сможешь владеть Голосом так же естественно, как я… и я смогу учить тебя по-настоящему! Тебя это что, не манит?       – Я не уверен, что выдержу Год Молчания.       – Ну хватит уже! – сколько можно об этом ныть! Арнгейр уже устал постоянно выслушивать это от ученика. – Ты выдержишь, Борри. Я тебе говорю как твой учитель, я говорил это уже сотню раз. Ну хоть сегодня-то ты мог не поднимать эту тему?!       – Прости, ты прав.       Арнгейр стиснул челюсти, сердито отворачиваясь. Надо же было его ученику все-таки испортить это свидание!       – Арнгейр, сердце мое, ну не сердись… Ну Арнгейр! Боги, ну прости меня, я люблю тебя, я дурак, порчу тебе праздник… я сделаю все, что хочешь. Буду ласкать себя, возьму тебя, если захочешь, только не отталкивай меня, учитель мой, возлюбленный мой… я жить без тебя не могу. Арнгейр!       Чуть посопротивлявшись для виду, Арнгейр все же сдался и отозвался на его ласки.

***

      Вскоре все вошло в привычную колею. Только уроки стали еще интереснее – Арнгейр не писал их, а рассказывал. За Ульфрика Седобородый тоже взялся всерьез, и через какое-то время юноша взвыл от требовательности учителя. Тот распекал, а то и наказывал его за малейшую небрежность.       – Старый козел ненавидит меня, – злобно бурчал Ульфрик, пытаясь под присмотром Борри воспроизвести правильное дыхание при Криках.       – Не называй его так.       – А ему можно, да? Я от него только и слышу, что я баран, идиот, разгильдяй и тупица.       – Ты разгильдяй и есть. Ну не тупица, но ты не стараешься… пора браться за ум, Ульхен, – Борри вздохнул. – Мастер просто хочет, чтобы ты учился.       – Мастер просто хочет, чтобы я прогнулся под него. Чтобы так же в рот ему смотрел, как ты, чтобы… а, к демонам это все.       Борри промолчал: это была слишком опасная тема. Ульфрик еще какое-то время тренировался молча, потом, добившись кивка от Борри, сел рядом с ним.       – Он ведь будет главным, когда Саэтринг помрет, да? – мрачно спросил он.       – Ну да.       – О боги. Он мне жизни совсем не даст.       – Да перестань ты!       – Да тебе-то он чем нравится?!       – Он прекрасный учитель. Очень умный, много знает. Благодаря ему меня приняли в орден. И… он не позволил мне совершить самую большую глупость в жизни, когда я был чуть старше тебя.       – Это какую?       – Я едва не сбежал.       – Это была не глупость. Я бы и сам сбежал, но я тут очень нужен отцу. А тебя что держало?       – Ну… – тут даже полуправда слишком опасна, – я-то добровольно пришел сюда, в отличие от тебя. Хотел стать Седобородым. Ладно, давай теперь рассказывай мне, что выучил. Двадцать новых слов.       – Ох. Ладно. Паль – «враг». Спан – «щит». На – «ярость». Нин – «охота»…       – Нир – «охота». А нин – «жало».       – Тьфу ты, ну да. Нир – «охота». Э-э… Уль – «вечность». Если бы я был «Ульфрин», а не Ульфрик, был бы «горячей вечностью», – парень хихикнул.       – Не отвлекайся.       – Грохик – «волк»…

***

      Вскоре Арнгейр стал замечать, что его ученики проводят друг с другом слишком много времени. Конечно, и раньше Борри иногда помогал Ульфрику учить уроки, но теперь это случалось куда чаще, а главное…       Ульфрик вырос. Сначала он был бойким крепким мальчишкой, лет с двенадцати вытянулся, похудел, стал нескладным, лицо его зацвело прыщами, голос ломался… и вот сейчас, к пятнадцати годам, он изменился снова. Раздались плечи, очистилась кожа, голос стал низким, даже бархатным, пробилась первая бородка. Он не был красив, как Борри, но он был ярким, громким, дерзким. Еще немного – и он вырастет в могучего, статного мужчину, истинного норда.       А Арнгейр не молодел. В смоляных волосах и бороде уже появилась первая седина. Кожа начала терять упругость, ее иссекли морщины – пока мелкие, незаметные, но с каждым годом все более явственные. Его стройность и жилистость грозила через считанные годы стать неприглядной старческой худобой. Когда он был одет, это было еще незаметно, но когда он обнажался, он с горечью и даже со страхом подмечал все новые признаки возраста.       На ложе еще, слава Дибелле, все было почти нормально. Да, теперь они реже занимались любовью, и несколько раз Борри приходилось потрудиться, чтобы поднять его член: за прошедшие годы он научился отлично работать ртом. Но обычно все проходило не хуже, чем раньше. Любовники нашли еще пару удобных поз для соития, и иногда Арнгейру даже удавалось уломать его скромника-ученика попробовать нечто новое. И все же чем дальше, тем больше Арнгейр чувствовал, что слабеет как мужчина. Это его пугало и бесило, но сделать с этим он ничего не мог.       Борри неизменно уверял его в своей любви и вроде был честен, но Арнгейр не был уверен, что это продлится долго. Он будет увядать, а Ульфрик – расцветать. Уже сейчас гаденыш наверняка стер все ладони, рукоблудствуя; рано или поздно он поймет, что женщины ему совершенно недоступны, и на кого он посмотрит в первую очередь? Конечно же, на красивого и податливого Борри! И тот может и не устоять под напором юного, но настырного ярлова сынка, привыкшего получать все желаемое. Конечно, тот будет прост и безыскусен на ложе – но Борри, увы, изысков как раз и не нужно. А вот молодую силу и ненасытность он может оценить очень высоко.       Арнгейр мучился ревностью, помимо воли представляя своих учеников вместе. То, что принадлежало раньше ему одному… он не мог избавиться от этих картин, пусть сами по себе эти образы были прекрасными и возбуждающими, но они пугали и терзали его, так как могли оказаться реальностью.       Будь его воля, Арнгейр вообще выгнал бы Ульфрика из ордена – нашлось бы, за что, но Саэтринг не позволил бы. Старый пень вообще отказался даже думать о том, чтобы передать ему полномочия, хотя троллю было понятно, что он уже не справляется. При том, что обучение и великовозрастных болванов, Эйнарта с Вульфгаром, он вскоре хотел свалить на Арнгейра! В общем, с возрастом Саэтринг стал совершенно невыносим.       Арнгейр как мог разводил своих учеников, нагружая их совершенно разными поручениями, но все же на Высоком Хротгаре было очень сложно не пересекаться, а эти двое, казалось, все больше симпатизируют друг другу. Арнгейр злился, раздражался, срывался на Ульфрике и даже иногда на Борри – что было, конечно, неправильно, так как могло оттолкнуть его возлюбленного еще больше… но он уже почти не сомневался, что рано или поздно проклятый Буревестник вскружит голову его наивному младшему любовнику – если не ради утоления собственной похоти, то хотя бы чтобы отомстить ему, своему учителю.       Это понемногу становилось навязчивой идеей.

***

      – Мне надоело, что за тебя все делает Борри, – процедил Арнгейр на очередном уроке. Ульфрик просто ненавидел этот его мерзкий высокомерный тон. – С этого момента я запрещаю тебе просить помощи у других послушников, ты должен научиться работать сам. А то так и останешься бездарностью. И с позором отправишься к папаше. Все ясно?       – Ясно, – Ульфрик набычился.       – А раз ясно, то приступай – до завтра ты должен перевести на драконий вот этот текст, – он протянул ему пару исписанных листов. – Все эти слова должны быть тебе известны. Сделаешь больше двух ошибок – пойдешь чистить вне очереди отхожее место.       – Давайте я тогда лучше сразу пойду его чистить! Вы прекрасно знаете, что это нереально!       – Закрой рот и не смей дерзить мне, щенок! Ты просто ленивый и безответственный мальчишка. Ты мог бы переводить без ошибок, если бы постарался. Видят боги, если бы устав ордена не запрещал, я бы выдрал тебя так, что ты еще долго делал бы уроки стоя.       Ульфрик каким-то неимоверным усилием воли сдержался, чтобы не ответить этому сукиному сыну. Кровь его кипела. Этот смерд мечтает выпороть его, отпрыска благородного рода, сына ярла! Седобородый он там или нет, он всего лишь безродный крестьянский сын…       – Можешь идти, – ядовито улыбнулся Арнгейр.       Не попрощавшись, Ульфрик взял листы с заданием и почти выбежал из учебной комнаты. Ему очень хотелось заплакать от беспомощной ярости, но удавалось сдерживаться. Он уже не ребенок, и этот урод не дождется его слез.

***

      – Ладно, оставь, – Арнгейр сердито отвел руки Борри от своего паха. – Видишь, не могу? Ну и оставь.       – Ты, может быть, просто устал?       – Я не устал. Я не в настроении. Этот наглый сопляк доведет меня до удара рано или поздно. Вышвырнуть бы его ко всем скампам…       – Мне кажется, милый, ты слишком строг к нему.       – Что-то ты его очень защищаешь!       – Я просто…       – И слишком много с ним проводишь времени. Хотя я запретил тебе ему помогать.       – Я не помогаю ему учиться, честно! Мне просто его жалко. Он… одинок.       – Его жалко? А меня тебе не жалко?!       – Но… Арнгейр…       – Что же ты пришел ко мне? Иди к своему Ульфрику. Он помоложе, покрасивее… у него и член стоит получше, могу спорить.       – Ты что… я… я не… ты что, ревнуешь?!       Арнгейр фыркнул.       – Да клянусь, Арнгейр, он мне вообще не нравится… в этом смысле. Я люблю только тебя!       – Занятно ты это демонстрируешь.       – А как ты хочешь, чтобы я это демонстрировал?       – Подумай сам! – припечатал Арнгейр, уже начиная одеваться.       – О боги, – Борри не понимал, почему так вдруг, на ровном месте, его возлюбленный вдруг взъярился и стал ревновать его к Ульфрику. Как доказать Арнгейру, что он верен ему и будет верен всегда? – Сердце мое, я не понимаю, что я сделал не так… правда, у нас ничего с ним не было и не будет. И ни с кем другим.       Арнгейр фыркнул еще раз.       – Почему ты мне не веришь?! – вскричал Борри, поняв, что это все всерьез. Как будто какой-то кошмар… Арнгейр сошел с ума? Или и вправду нельзя было сближаться с Ульфриком? Наверное, да. Борри осознал вдруг, что действительно слишком часто общается с юношей, пусть и совершенно невинно – но Арнгейр-то этого не может знать.       – Думаешь, я не знаю, что этот щенок поливает меня грязью, когда я не слышу, а ты поддакиваешь? Какое превосходное двуличие!       – Я не поддакиваю! Я всегда осаживаю его, если он плохо говорит о тебе. Но я же не могу сказать ему, что ты… что мы с тобой…       Он даже отшатнулся, когда Арнгейр рывком обернулся к нему, уже одетый. Голубые глаза его горели презрением и яростью:       – Ну конечно, не можешь сказать, так было бы куда сложнее залезть к нему в штаны, – прошипел Арнгейр.       – Ты не должен говорить так! – наконец не выдержал и Борри. – Я не виноват перед тобой ни в чем!       – Конечно, во всем виноват я. Это я дружу с человеком, который ненавидит моего любовника. Это я провожу с ним втрое больше времени, чем с тем, кого я якобы люблю. Я не ожидал такого от тебя, Борри.       Он вышел, хлопнув дверью. Борри так и остался сидеть на шкурах, обнаженный, растерянный, полностью выбитый из колеи. Он даже не мог представить, что его дружба с Ульфриком может как-то помешать его любви к Арнгейру. Как он мог не подумать об этом? А если его наставник не простит его? Нет! Борри не сможет без его любви, он скорее спрыгнет с обрыва…       Тут он понял, что по его щекам текут слезы. Он не плакал уже лет десять, и вот… Утирая их и стараясь всхлипывать потише, Борри оделся, загасил свечи и тоже вышел. Неужели все? Неужели он умудрился сломать самое важное в своей жизни?..

***

      Ульфрик был не из тех, кто лезет за словом в карман, – но то, что сказал ему Борри, было настолько диким, что он не сразу нашелся с ответом.       – Что? – тупо переспросил Ульфрик.       – Мне нужно сосредоточиться на учебе. Через два года у меня Год Молчания, а я еще не готов. И если я буду заниматься ерундой, я не пройду испытание.       – А какая связь? Я-то тут при чем? Подожди, это тебе Арнгейр сказал? Что ты не выдержишь испытания, если будешь общаться со мной?       – Нет. Этого он не говорил.       – Но это его идея, да? Этого старого ублюдка?       – Не смей называть его так! Он – Седобородый, он твой учитель! И мой учитель! Я и так слишком долго позволял тебе распускать язык, Ульфрик. Еще одно слово про мастера Арнгейра – и ты получишь трепку, на которую давно нарываешься!       Лицо Борри было искажено – но кроме ярости, Ульфрику померещилось и какое-то страдание. Но что случилось?       – Ты… ты что несешь? Борри! Ты чего?       – Я говорю серьезно. Ты наглый, разбалованный мальчишка, и то, что ты сын ярла, тебе уже давно пора забыть – тут ты всего лишь послушник, это тебе оказана честь быть принятым в Седобородые, а вовсе не наоборот.       Ульфрик отшатнулся. Знакомые слова. Знакомый тон. Он даже испугался на какой-то миг: ему показалось, что устами его приятеля вдруг заговорил его ненавистный учитель. Словно какая-то одержимость…       – Ты говоришь как Арнгейр, – выдавил юноша.       – Верно. Потому что я с ним полностью согласен. Я был просто идиотом, что потакал тебе; так вот, хватит. Я вдвое тебя старше по годам и на пять лет – как послушник. Мне не стоило позволять тебе фамильярничать. С этого момента мы с тобой не дружки.       – Ну и проваливай, – проговорил Ульфрик, пытаясь не показать, насколько сильно его обидел Борри. Хуже всего, потому что неожиданно. Как ледяной водой окатил. – Больно надо было.       Теперь лицо его старшего приятеля… бывшего приятеля… было каменным. Борри развернулся на каблуках и пошел прочь. Ульфрик сжал кулаки. Какой же он был наивный! Думал, что Борри подлизывается к проклятому Арнгейру просто по мягкости характера, боясь идти на конфликт, Ульфрик даже немного жалел его… надеялся, что рано или поздно он убедит его не бояться, дать отпор зарвавшемуся старикашке… а оказывается, он всегда был на стороне этого мерзавца! Предатель!

***

      Эйнарт выслушал гневный рассказ Ульфрика с тяжелым сердцем.       – Я не понимаю! – в который раз повторил юноша. – Его как подменили! Ну ладно Арнгейр гад, там все понятно, но Борри? Он же был нормальным, мы хорошо ладили… и тут он мне выдал, какой я козел и что в подметки не гожусь его разлюбезному наставнику. «Мы больше не друзья». На ровном месте! Что это было, дядя Эйнарт?       Эйнарт вздохнул, кратко приобнял юношу за плечи.       – Тут не так все просто, Ульхен.       – А Арнгейр совсем озверел! Мы же тут не в рабстве! Мы же норды, а не эльфы какие-нибудь. Мой отец даже с последним нищим так себя не держал никогда, у всех нордов есть честь, даже у простолюдинов, а этот урод меня с грязью каждый урок смешивал и все жалел, что нельзя меня выпороть! Как будто я назло ему родился Буревестником.       – Он действительно неприятный в общении человек, но он же всегда таким был.       Ульфрик задумался.       – Нет, дядя Эйнарт, – наконец сказал он. – Раньше, еще год назад, он по-другому себя вел. Да, ругался, был строгим, и даже не всегда по делу… но сейчас он меня просто за что-то возненавидел. Будто я ему дорогу перешел. Или отнять что-то хочу… он меня унижает, придирается, гнобит. Будто я его враг.       Эйнарт вздохнул. В проницательности юноше не откажешь. Придется, видимо, рассказать ему подоплеку этой истории. Пусть это и чужой секрет, но Арнгейр с Борри повели себя по отношению к Ульфрику настолько неблагородно, что покрывать их и дальше было неправильно – будто присоединиться к этой возмутительной травле.       – Ты не знаешь одну важную вещь насчет них, – решился он. – Думаю, ты уже достаточно взрослый, чтобы все понять правильно. Их отношения начались еще до того, как ты появился здесь, и они… куда ближе, чем отношения учителя и ученика.       – Что?!       – Они любовники вот уже примерно десять лет.       – О боги! Фу! Но как… нет! Это же нельзя, это запрещено уставом!       – Ну, это не самый строгий из запретов…       – То есть они… вот прямо друг с другом?! Какая гадость.       – Ну само по себе это не так и страшно. Такие люди… и не люди… бывают. Боги иногда шутят над нами, и Дибелла тоже…       – С Арнгейром?! Да я бы скорее его убил, чем позволил себя так коснуться!       – Ульфрик, остынь и немного обдумай все это. Посмотри на всю ситуацию еще раз, учитывая этот факт.       Юноша внял совету и на какое-то время замолчал. Эйнарт поднялся, чтобы налить им обоим немного меда.       – А еще у кого-то тут… кто-то еще у нас так нарушает обет безбрачия?       – Нет.       – Фух. Хорошо. Но дядя Эйнарт, это неправильно. Саэтринг знает?       – Все знают. Теперь и ты тоже.       – А почему же он не… а, ладно. В целом мне плевать, главное, чтобы ко мне не лезли. Но… получается, что…       – Мне кажется, Арнгейр приревновал Борри к тебе.       – Но Борри никогда ничего такого… Да я бы ему морду набил, если бы он попытался! Да любому бы набил!       – Ревность слепа, а Арнгейр… очень властный и эгоистичный человек. Посягательство на то, что он считает принадлежащим ему… даже мнимое – слишком болезненно для него.       – Подождите… а Борри… он вообще добровольно с ним? Или этот ублюдок его заставил?! Нет, ведь вы бы не позволили, да? Дядя Эйнарт?!       – Он его не насилует и не принуждает, если ты об этом. Борри по-настоящему любит его. Даже чрезмерно, как мне кажется. Хотел бы я верить, что взаимно… Арнгейр и вправду очень гордится успехами Борри и все такое, и тот вроде бы счастлив. Я стараюсь не лезть в их отношения, ты же понимаешь. Раньше это не доставляло никому проблем.       – Ну вот теперь доставило.       – Ты прав. Но я такой же послушник, как Борри. Вульфгар и ты учитесь тут и того меньше. Саэтринг уже стар, ему уже почти восемьдесят, еще тридцать два года он вряд ли протянет. Так что если избавиться от Арнгейра, у нас вскоре вообще не останется Седобородых, прошедших Два Голоса. Так нельзя. Но я поговорю с Саэтрингом. Попрошу его подняться к Партурнаксу. Пусть тот вмешается. А то ситуация действительно может выйти из-под контроля…       – Спасибо, дядя Эйнарт. Знаете… мне кажется, Борри это все не на пользу. Ну, в смысле, да, я вообще не понимаю, как можно так, с мужчиной, по мне так это отвратительно, но не только в этом дело. Я чувствую, тут что-то еще неправильно.       – Может быть, ты и прав. Но пока Борри сам это не поймет, нет смысла пытаться открывать ему глаза. Он ослеплен любовью. Знаешь, я очень любил свою жену, и если кто угодно, даже мой лучший друг, родители, кто угодно… стал бы наговаривать на нее, я и на миг не усомнился бы в ней.       – Но Арнгейр и вправду козел! Это не оговор! Ваша жена-то небось хорошая была!       – Ты… во многом прав, Ульфрик, но… поверь мне. Не пытайся открыть Борри глаза. Будет только хуже. Пообещай, пожалуйста, что просто отойдешь в сторону. Да, тебе обидно, что твой друг так себя повел, и ты очень зол на Арнгейра. Ну и оставь их. Оставь, отойди. Только если Борри вдруг сам все поймет, и ты сможешь ему это простить… тогда поддержи его.       – Вы уверены?       – Увы. Хотелось бы, чтобы люди вели себя иначе, но увы. Сейчас, если ты попытаешься вмешаться, будет только хуже. И тебе, и Борри. Так обещаешь?       – Я... не уверен, что могу дать такое обещание, дядя Эйнарт. Но я постараюсь не сделать хуже.       – Бедняга ты, бедняга.       – Да ладно, ничего, – но было видно, что парень глубоко переживает.       Эйнарт относился к Ульфрику как к сыну и не хотел, чтобы тому было плохо. Но и Борри ему было жаль. Как бы так решить эту проблему, чтобы никто из них не пострадал?..

***

      Где-то через месяц Арнгейр поздним вечером зашел в комнату Борри. Тот вскочил и уставился на него с тревогой, тоской и робкой надеждой. Арнгейр даже ощутил укол совести – его ученик похудел и осунулся. Надо было, наверное, смирить свою гордость и прийти к нему раньше… но Арнгейр был слишком зол на него, и это могло обернуться новым скандалом. К тому же, что мешало Борри самому подойти и попытаться помириться? Да, он перестал возиться с Ульфриком, но ни разу не сказал Арнгейру, что сожалеет о разрыве, что тоскует по нему. Что хочет все вернуть. Не так уж Арнгейр ему и нужен, получается?       – Учитель?..       – Ты больше не любишь меня, Борри? – без лишних экивоков спросил Арнгейр.       – Что?.. как ты такое… я люблю, люблю тебя больше жизни! Мне казалось, это ты разочаровался во мне!       – Ты ни разу об этом не сказал. Ни разу не подошел ко мне…       – Я не смел, – прошептал Борри. – Прости!       Он бросился к своему наставнику, но не решился повиснуть у него на шее, лишь заглянул в глаза, словно не веря, что тот смягчился. Арнгейр сам прижал его к себе, и его ученик вдруг вцепился в него, всхлипывая от облегчения.       – Арнгейр… я больше никогда не… прости меня за все…       – Ну что ты. Тихо, ну, Борри…       – Пожалуйста, не бросай меня! Весь этот месяц я как в черном тумане был. Арнгейр, я не могу без тебя. Я не могу!       – Ну все уже, все. Я ревновал, я слишком люблю тебя. Скажи, что я зря ревновал. Что не оставишь меня.       – Совершенно зря, Арнгейр, единственный мой! Никогда не оставлю тебя, всегда буду любить.       – Даже когда я буду совсем старым?       – Любым! Скажи мне, скажи, что у нас теперь все будет хорошо, что ты не сердишься.       – Все будет хорошо. Я не сержусь. Ох, Борри…       – Поцелуй меня, пожалуйста!       Арнгейр сам тосковал без него. И даже чувствовал вину, что зря заподозрил в измене – будто нашло какое-то помрачение. Но стоит ли об этом говорить? Все же он его учитель, должен блюсти свой авторитет…       Отчаянные поцелуи Борри, дрожь и тепло его тела, его искренность… все это мешало Арнгейру здраво мыслить.       – Прости и ты меня, любовь моя, я тоже очень скучал по тебе, – прошептал он, поддаваясь эмоциям. Борри задохнулся от переизбытка чувств, начал судорожно расстегивать ему мантию, опустился перед ним на колени, стаскивая с бедер учителя штаны. Арнгейр запустил пальцы в кудри своего возлюбленного, закрыл глаза, отдаваясь его жаркому рту. Борри редко бывал так бесстыдно-жаден, то принимая в себя его член почти до гортани, то едва не прикусывая, то с неистовством лаская головку языком. Это было невыразимо приятно. На пике Арнгейр едва сдержал возглас страсти, зажав сам себе рот. Борри проглотил его семя, тяжело дыша. Арнгейр, оправившись, поднял его с колен, поцеловал. Тот прижался к нему, будто замерзнув.       Ночь сошла на Высокий Хротгар.