Секреты Высокого Хротгара

      Саэтринг вызвал к себе обоих – учителя и ученика. Лидеру Седобородых недавно исполнилось восемьдесят лет. Он уже с трудом ходил и не очень хорошо видел, но сознание его все еще оставалось ясным, а Голос – могущественным. Впрочем, Саэтринг чувствовал, что ему недолго осталось. И хотя он никому не признался бы в этом, осознание скорой смерти терзало его сильнее, чем все признаки старости. Его жизнь прошла здесь, в Высоком Хротгаре – и, как теперь ему представлялось, совершенно впустую. Он просто выучил драконий язык и передал его ученикам, таким же заложникам древней традиции. И зачем? Какой смысл в этом мертвом знании? Какой смысл в его жизни? С восьми до восьмидесяти лет… он так и не узнал жизни в миру, не коснулся женщины, не зачал детей… он даже не видел ни одного города, кроме родного Вайтрана. Почему он не сбежал, пока был молод? Он мог бы посмотреть мир, съездить в Сиродиил или Хай Рок, даже в Морровинд…       Он завидовал Арнгейру и Борри – их природа хотя бы позволила им насладиться друг другом. Сам он не был способен испытать тягу к мужскому телу, и хотя, конечно, одиночество и зов плоти наталкивали его на подобные мысли несколько раз еще в юности, даже представлять себя на ложе с мужчиной было очень неприятно, и Саэтринг оставил всякую надежду на личное счастье. Он завидовал Эйнарту и Вульфгару: они хотя бы пожили нормальной жизнью, у них была молодость. А вот бедный юный Ульфрик обречен повторить его судьбу…       Если, конечно, Арнгейр не сживет его со свету. Два года назад Саэтринг сделал, что мог, и Арнгейр вроде бы оставил Ульфрика в покое. Но когда лидером ордена станет сам Арнгейр – хватит ли у него благородства отнестись к юноше беспристрастно, получив над ним почти полную власть? Вряд ли.       – Через неделю, Борри, начнется твой Год Молчания. Ты, надеюсь, понимаешь, насколько важен этот год для каждого из нас, – медленно проговорил он.       – Да, мастер Саэтринг, мастер Арнгейр неоднократно говорил мне об этом.       – Очень хорошо. И, я надеюсь, вы оба понимаете, что в этот год вы оба не должны нарушать обеты ни в чем. Борри должен сосредоточиться на Словах. Я не был строг к вам обоим раньше, но теперь я требую от вас идеального поведения, в том числе – полного воздержания. Если, поддавшись искушению, послушник отвлечется от долга и не сможет открыть для себя истинную суть драконьего языка – он не станет Седобородым и будет изгнан. Если ты любишь его, Гейрхен, ты не подвергнешь его такому риску.       Арнгейр зло сверкнул глазами. Саэтринг знал, что он не любит свое уменьшительное имя, но не мог отказать себе в удовольствии хоть в этом уязвить строптивца.       – Меня удручает, что ты считаешь меня столь безответственным и эгоистичным, Саэтринг. Я отдал обучению Борри все свои силы – и ты думаешь, я разобью вдребезги плод своего пятнадцатилетнего труда?       Борри зарделся, словно девица.       – Прошу вас, мастер Саэтринг, во всем этом… виноват лишь я. Мастер Арнгейр лишь пытался помочь мне…       – Замолчи, Борри, – прервал его Арнгейр. – Твое самопожертвование не нужно. Я несу ответственность за тебя как учитель и как старший.       Борри склонил голову.       – Простите, мастер.       Помимо воли Саэтринг задался вопросом, называет ли этот красивый, незлобивый, но слабохарактерный человек своего старшего любовника так наедине? С Арнгейра бы сталось требовать подчинения во всем, даже в этом. Быть может, не только Ульфрику, но и Борри придется в будущем несладко. Если они, к примеру, поссорятся…       Если бы только Арнгейр не был единственным, кто мог заменить его самого на посту лидера Седобородых! Но так уж вышло, что в ордене из шести человек (и так на одного больше, чем нужно) только двое прошли обряд Двух Голосов, а остальные еще даже Год Молчания не завершили. Был бы жив Годрод… или будь он сам моложе, имей бы шанс прожить еще тридцать лет…       – Мы обещаем тебе, что Год Молчания мой ученик проведет так, как должно. Это все? Мы можем идти?       Саэтринг вздохнул.       – Идите.

***

      – Как тебе это нравится, Борри? Старый пень считает меня полным идиотом!       – Арнгейр, я просто не представляю, как это выдержу – только один час в неделю видеться… и не коснуться, не сказать ни слова…       А кроме того, целый год его ученику придется довольствоваться лишь водой, хлебом, овощами и, раз в месяц – рыбой или мясом. Также лишь раз в неделю он сможет выйти на час под небо. Арнгейр хорошо помнил свой Год Молчания. Ему очень помогло то, что он видел впереди цель – не позволить ненавистному Хамлофу вышвырнуть его обратно в нищету и беспросветность, а также упечь его родителей в долговую тюрьму: очевидно, они не смогли бы расплатиться за пятнадцать лет обучения сына. И он справился, хотя потом еще пару лет не притрагивался к хлебу – опротивел до тошноты.       – Ради богов, Борри, это всего лишь год. Все его выдержали. И ты тоже сможешь.       Борри душераздирающе вздохнул. Арнгейра это и трогало, и раздражало.       – Ты должен. Ради меня, любимый мой, – сказал он все же.       Арнгейр хотел уже закончить эти разговоры. В какой-то мере он уже ждал Года Молчания Борри: тот хотя бы перестанет ныть о том, что боится не пройти испытание, что не уверен в своих силах. Конечно, будет тяжело воздерживаться целый год, но если он хочет, чтобы Борри остался с ним, пока смерть не разлучит их – это необходимо.       А еще Арнгейра уже два года как снедало желание попробовать все-таки, каково быть снизу. Ему снились сны, в которых он отдавался мужчинам: не только Борри, но и Годроду (и видеть во сне Годрода было печально: все же Арнгейр иногда еще скучал по своему другу и любовнику), и каким-то не существующим в реальности людям. И он очень хотел воплотить сны в реальность. Уже давно было понятно, что на их отношениях это никак не скажется. Но проблема была в Борри – его почтительность к наставнику выходила за рамки разумного: он пугался, отнекивался, в общем, все как всегда. Собственные пальцы – это было не то. Арнгейр хотел, пока старость не взяла над ним верх, попробовать все, что возможно. И вознамерился добиться от любовника желаемого за оставшуюся им неделю.       – Я… постараюсь. Побудешь со мной сегодня, Арнгейр?       – Конечно.

***

      Арнгейр приложил все усилия, чтобы распалить Борри до предела, у него даже щеки заболели – так старательно он сосал член своего молодого любовника. Оставив это занятие в рассчитанный момент, Арнгейр подтянулся ближе к лицу Борри, лизнул его шею, проведя языком до уха, и шепнул:       – Борри, я хочу… чтобы ты… взял меня сейчас.       Тот все же дернулся. Проведя ладонью вниз, Арнгейр с неудовольствием отметил, что каменной твердости у члена его возлюбленного ученика уже не было. Он тут же продолжил начатое рукой, подогревая возбуждение, но многого не добился.       – Пожалуйста, Арнгейр, не надо…       – Мне нужно это… Борри, только один раз… – он лукавил: если понравится, он собирался практиковать это и впредь. Он был совершенно уверен, что его непритязательный любовник войдет во вкус, если хоть раз преодолеет барьер предрассудков. Но пока нужно было успокоить этого трепетного скромника.       – Я не… ох, ну почему ты…       – Я люблю тебя. Я хочу твоей страсти, хочу почувствовать тебя в себе, что ты не понимаешь? – зашептал Арнгейр. – Я же делаю для тебя то, что тебе нравится.       – Я не могу. Я же говорил…       Арнгейр оставил ласки, сел. Горечь и злость нахлынули на него. Борри спешно поднялся тоже, вина и тревога явственно отражались на его лице.       – Ну прошу, не сердись. Я просто не могу!       – Я не красив для тебя, так? Слишком стар?       – Ну что ты опять про это! Ты – мое сердце, жизнь моя, Арнгейр! Я хочу тебя, и сейчас, и всегда – но не так.       – Ты что, думаешь, у нас впереди вечность?       – Мара воссоединит нас и после смерти, разве нет?       – Откуда я знаю! Откуда ты можешь знать?! Посмотри на Саэтринга – он уже на краю могилы. Я буду таким же через тридцать лет – полуслепой развалиной. Я могу даже не дожить до твоих Двух Голосов, пойми ты, наконец! Очень вероятно, что я больше никогда не услышу от тебя «я люблю» на родном языке. Только «зу аск ру», а это совсем не то!       – Любовь не в словах, Арнгейр! И не в плотских утехах.       – И в них тоже. Мне важно это, ты же знаешь.       Возбуждение уже ушло у обоих. Оба сели на шкуре, что служила им ложем, не глядя друг на друга.       – Тебе же будет больно, если так, сходу. Ты долго меня готовил к первому разу, помнишь? У нас сейчас нет на это времени, – наконец проговорил Борри.       – Плевать! – Арнгейр порывисто обнял ученика. – За год заживет!       – И если только ты сверху. Ну, наездником, знаешь?.. Иначе точно не выйдет.       – Да как угодно! Хоть в темноте!       – Да… лучше в темноте, – Борри покраснел.       Арнгейр почуял, что скрывается под этими словами: его ученику так будет легче представлять на его месте женщину. Не очень приятно, но если это единственное, что может возбудить Борри – пусть представляет кого угодно.       Нужным Словом он погасил свечи. Приник к Борри, поцеловал в губы, уложил его навзничь, вновь спустился к его паху, лизнул его пока что мягкий член, взялся рукой за его основание, чуть пережимая – для лучшего эффекта.       – Расслабься, не думай ни о чем, – шепнул он перед тем, как занять рот другим.       В темноте рука Борри нащупала его волосы, огладила.       С некоторым трудом добившись необходимой твердости, Арнгейр воспользовался заготовленной смазкой, и, перекинув ногу через бедра Борри, попытался опуститься на его член, помогая направить его рукой. Это оказалось не очень-то удобно, а когда он все же приспособился к непривычной для него позе, его любовник вновь утратил пыл. Арнгейр беззвучно выругался, пользуясь тем, что в темноте не видно гримасу раздражения и разочарования.       – Прости, Арнгейр… все же…       – Хотя бы пальцами, – проговорил он, в темноте пытаясь отыскать руку Борри. Тот покорился, но в такой позе было неудобно. Вскоре они нашли позу получше: встав перед Арнгейром на колени и приняв в рот его член, Борри ввел в него палец.       Арнгейр с удовольствием прислушался к сочетанию двух уже известных ему ощущений. Это было сладко, очень даже. И все же этого было недостаточно. Может, чисто физически и лучше было обойтись пальцами (все же природа была щедра к Борри, наделив внушительными размерами его мужское достоинство, и он мог бы повредить своему наставнику-любовнику, взяв его без подготовки), но хотелось Арнгейру другого.       Он с неудовольствием подумал, что не решится просить Борри еще раз об этом в последний день перед Годом Молчания – только испортит и то свидание. Похоже, в жизни ему не доведется узнать, каково принять в свое тело чужую плоть. Это казалось ужасно несправедливым. И убивало почти все удовольствие от ласк Борри.       В этот раз никто из них так и не кончил.

***

      Борри очень переживал, что разочаровал своего наставника, и в последнее свидание приложил все усилия, чтобы попрощаться как следует. К счастью, Арнгейр не просил его больше ни о чем неприемлемом: просто ласкал, говорил нежные слова, любовался им, ласкал снова – словно желал насытиться им впрок.       После соития Борри попытался скрыть от старшего возлюбленного слезы, но не удалось – впрочем, Арнгейр не стал упрекать его за эту слабость, лишь стал утешать, уверяя в своей любви.       Они наслаждались друг другом до рассвета, и, конечно, не выспались.       На церемонию ранним утром собрались все, кроме Эйнарта: тот уже несколько месяцев как проходил свой Год Молчания и должен был соблюдать уединение. Саэтринг смотрел на Борри доброжелательно, ласково и с сочувствием, Арнгейр – внимательно, даже строго, Вульфгар – как всегда, без особого интереса, он лишь отбывал очередное ненужное ему мероприятие (вот кому Год Молчания будет в радость); Ульфрик же не смотрел на Борри вообще, не смотрел подчеркнуто, с презрительной полуулыбкой. Юноша так и не простил его за два года. Борри было неловко перед ним, но ради Арнгейра он готов был поссориться хоть со всеми Седобородыми скопом, не то что с Буревестником.       Церемония была вполне проста: Борри назвал те два драконьих Слова, истинное познание смысла которых он ставил своей целью, Арнгейр подтвердил его готовность пройти Год Молчания, а Саэтринг выдал напутствие, общий смысл которого сводился к тому, что Борри впереди ждет самое важное испытание за всю его жизнь.       После чего Борри поклонился Саэтрингу и Арнгейру, и последний провел его в небольшую комнату в восточном крыле, обставленную куда более аскетично, чем жилые комнаты цитадели: вместо кровати там был жесткий матрас, без подушек и одеял, был еще маленький столик, на который могла уместиться только одна тарелка и кружка с водой, и больше ничего. Выходить Борри мог только по нужде, также раз в неделю ему дозволялось принимать ванну и тогда же сменять белье, а раз в месяц – верхнюю одежду.       Арнгейр посоветовал ему первый месяц не думать о драконьем вообще, а стараться привыкнуть к новым условиям жизни. Самому Арнгейру на познание своих Слов хватило полугода, большинство же Седобородых справлялось за восемь-десять месяцев – в общем, времени предоставлялось с запасом.       На прощание они бросились друг другу в объятия – это было дозволено, но поцеловаться было уже нельзя. И сказать Арнгейру он тоже уже ничего не мог. Каким-то неимоверным усилием воли Борри не разревелся. После этого он вошел в свое новое жилище и закрыл за собой двери. Запирать их ключами или Словами было запрещено: замком должна была стать воля послушника.       Борри, будто утратив силы, опустился на матрас. Он должен был выдержать испытание ради Арнгейра, но совершенно не был уверен в себе.

***

      Известие о войне с альтмерами пришло на Высокий Хротгар в начале месяца Заката Солнца. Сам император написал Седобородым об этом, желая узнать, может ли чем-то помочь орден. Лично приехал посоветоваться верховный король Истлод – и провел на Высоком Хротгаре целых три дня. В основном он общался с Саэтрингом и Арнгейром, но и Ульфрик удостоился весьма благожелательной беседы.       Познакомившись с этим славным воином, истинным нордом, могущественным королем, юноша еще больше пожалел о решении своего отца сделать его Седобородым. Как он хотел бы встать под знамена Истлода, чтобы защитить Отчизну! Знал бы отец, что будет война с остроухими, может, и не послал бы своего сына познавать тайны ту’ума.       Втайне Ульфрик надеялся, что отец позволит ему оставить обучение. Истмарк был богатым холдом, и ярл Виндхельма с легкостью мог оплатить десять лет пребывания своего сына на Высоком Хротгаре. Но отец, хоть и приехал посоветоваться со старцами почти сразу же после короля, пресек все разговоры на эту тему. Ему явно было не до того.       Пожаловаться отцу на то, что с ним плохо обращаются, Ульфрик не мог: он знал, что в этом сочувствия не найдет, что отца это только разозлит. Хотя Арнгейр действительно обращался с ним плохо. Вроде бы приутих последние пару лет, и вот теперь, когда его смазливый наложник оказался недоступен, снова озверел. А Эйнарт тоже проходил свое испытание, и найти поддержку у него Ульфрик не мог. Зайти к нему он имел право – раз в неделю, но Эйнарт не мог ничего сказать ему в утешение, разве что обнять и погладить по голове. Да и тревожить своего старшего друга своими проблемами было недостойно, и Ульфрик особенно не распространялся о том, каково ему.       А было ему несладко. И улучшения не предвиделось.       На очередном уроке Арнгейр снова начал глумиться, комментируя работу Ульфрика в уничижительном тоне. Юноша попытался отрешиться от того, что слышит, глядя в стол, но не получалось. Он все более ясно понимал, что это унижение ему придется терпеть многие годы. Разве мог он рассчитывать, что Арнгейр оставит его в покое? Тем более, заняв место Саэтринга, до чего явно ждать недолго? Вряд ли.       Значит, или Ульфрик сломается, поверит в то, что он – полное ничтожество, или он рано или поздно убьет этого мерзкого урода. Да, он учился действительно плохо, он сам понимал. И последнюю работу выполнил отвратительно. Но причина была не в его лености или глупости, просто он уже ненавидел все это – учителя, уроки и драконий язык.       Очередной язвительный пассаж Арнгейра, небрежный жест, которым он бросил работу юноши, презрительное: «переделывай, тупица» – все это вдруг оказалось последней каплей. Глаза Буревестника словно заволокло пеленой, кулаки сжались, в желудке вскипела кислота.       – Отвали, мразь, – сказал Ульфрик, едва осознавая, что сказал это вслух.       Реакция Арнгейра была молниеносной, как у змеи. Хлесткая оплеуха едва не разбила губы юноши. Сразу же – еще одна.       Ульфрика еще никто никогда не бил по лицу.       – Не смей бить меня, ты, смерд! – прорычал Буревестник, вскакивая и бросаясь на обидчика. Но Седобородый оказался опасным противником. Драконье Слово, слетев с его губ, отшвырнуло Ульфрика к противоположной стене. Он попытался встать – и еще одно снова опрокинуло его на пол.       – Ты, ничтожество, – процедил Арнгейр, – посмел поднять на меня руку? Проси прощения, сукин сын.       – Пошел ты, членосос вонючий! – прохрипел Ульфрик, снова поднимаясь и готовясь повторить атаку. Он уже не мог мыслить здраво: черная, горькая ярость полностью овладела им, юноша был готов драться насмерть – голыми руками, хоть зубами грызть врага.       Очередное Слово поймало его на рывке, спеленало, бросило на колени перед ненавистным учителем. Он осознал, что полностью беспомощен, не может шевельнуться. Арнгейр подошел к нему вплотную. Ужасная кривая улыбка была на его губах:       – Ты никогда не станешь Седобородым, ублюдок. Ты ни на что не годен. Ты бездарность. Я одним Словом могу убить тебя или причинить такую боль, что ты будешь умолять меня о смерти. А ты никогда не сможешь даже свечу зажечь ту’умом, твой ограниченный ум и жалкая душонка на это просто не способны.       И последнее Слово опрокинуло Ульфрика в беспамятство.

***

      Лишив ученика сознания, Арнгейр едва сдержался, чтобы не пнуть его по ребрам, но все же не стал опускаться до такого. Вместо этого ударил кулаком по стене. Щенок напросился, давно уже напрашивался. В недобрый час ярлу Виндхельма пришла в голову мысль прислать к ним своего наглого тупого сынка.       Заперев послушника нужным Словом в комнате для занятий – что лишало Ульфрика возможности вышибить дверь, очнувшись – Арнгейр направился прямиком к Саэтрингу. Он намеревался отказаться от роли учителя, и ему в этот миг было плевать, как их лидер будет выкручиваться. Он был не намерен спускать Ульфрику оскорбления. «Мразь, смерд, вонючий членосос». Арнгейр, будь его воля, затолкал бы мальчишке в глотку эти слова, избил бы до кровавых соплей. Но он был вынужден соблюдать устав ордена – во всяком случае, пока была надежда выдворить Ульфрика официально. Может, старый пень внемлет голосу разума и исключит эту грязноротую бездарность прямо сейчас?       – С меня хватит. Сегодня этот… Ульфрик перешел все границы. Он оскорбил меня несколько раз, а потом еще и попытался ударить. Я запер его пока что. Учить этого идиота я больше не в силах. Учи его сам, если хочешь – но по мне, будь он сыном хоть самого императора, ему тут не место.       – Послушай, Арнгейр…       – Я уже послушал! Он назвал меня мразью, смердом… в общем, изгалялся как мог. Уродец заслуживает трепки. Он просто нарывается на нее.       – Седобородые не применяют телесные наказания.       – То есть подождем, пока засранец не изобьет меня все-таки? Или не прирежет? Что он должен сделать, чтобы вылететь отсюда, а?       Он видел по лицу Саэтринга, что тому совершенно не хочется что-то предпринимать. И это приводило Арнгейра в еще большую ярость.       – Ох. Я должен поговорить с ним.       – И что ты думаешь услышать от него? Серьезно, что?!       – Арнгейр, возьми себя в руки.       – Я не буду его учить. Делай что хочешь. А если он еще раз распустит язык или кулаки, сдерживаться я не стану. Отделаю так, что мать родная не узнает. И так уже это годами длится, хватит. Почему я, мастер Голоса, должен терпеть унижение от сопляка, который не способен и пары драконьих слов связать?       – Я все понял, Арнгейр, ты свободен. Пусть Ульфрик придет ко мне.       – Когда отбудет наказание. Я ведь пока что вправе наказать его за этот вопиющий случай, надеюсь? Или мне и это нужно молча проглотить?!       Саэтринг тяжело вздохнул.       – Вправе.

***

      Ульфрик три дня просидел без еды в своего рода карцере – маленьком пустом чулане, где было лишь ведро для нечистот и второе – для воды. Спать там можно было только на голом полу и свернувшись клубком. Это было самое тяжелое наказание для членов ордена, кроме, собственно, изгнания. Как соизволил сказать ему Арнгейр, когда втолкнул его в эту каморку, на его памяти еще никто не был ему подвергнут.       Что, Ульфрику предлагалось гордиться, что он оказался первым наказанным таким образом за долгие годы?       Юноше было холодно, голодно, жестко и противно, но все эти лишения меркли перед перспективой будущих издевательств. Возможно, он еще вспомнит этот карцер добром. Тут хотя бы не было Арнгейра. Когда тело вдруг отказалось повиноваться ему по воле его негодяя-учителя, Ульфрика охватил настоящий ужас. На этот раз старый урод не тронул его, да, – но что будет в следующий?       Побои – ладно. Но в свете извращенной натуры Арнгейра, не решит ли тот когда-нибудь воспользоваться его беспомощностью иначе? Юноше не хотелось думать об этом, но он не мог не думать. Отвращение и липкий страх, недостойный норда, прочно поселились в его душе. Арнгейру нравилось унижать его, это точно. Этот гад явно наслаждался, поставив его на колени. Пока жив Саэтринг, он, может, и не решится на преступление, но стоит тому отправиться к праотцам…       Ульфрик понял, что пора делать выбор. Если он бежит, отец не простит ему этого малодушия, но если он не бежит – кто-то из них двоих умрет: либо он, либо Арнгейр. И, скорее всего, это будет он. И это вряд ли будет славная смерть в неравном бою, после которой его душа вознесется в Совнгард. Арнгейр слишком ненавидит его, чтобы позволить ему умереть так. Значит, остается бежать, забыв про гордость. Впрочем, раз началась война, он может искупить свою трусость, выступив против проклятых эльфов…       Когда срок наказания истек, его вызвал к себе Саэтринг.

***

      – Мастер Арнгейр требует твоего изгнания, Ульфрик.       – А я уж думал, моей смерти, – зло усмехнулся юноша.       Саэтринг вздохнул. Поразмыслив, он нашел решение – не самое лучшее и противоречащее уставу, но, возможно, самое безопасное для всех.       – Скажи мне, пожалуйста, ты хочешь стать Седобородым? Есть ли в тебе это желание и насколько оно сильно? Прошу тебя, будь честен.       – А я и не собираюсь лгать, – с мрачной дерзостью ответил Ульфрик. – Без разницы, хочу ли я быть Седобородым, мастер Саэтринг. Он не позволит мне им стать. Он ненавидит меня, и это взаимно. Я не угрожаю, но уверен, что если мы оба останемся в ордене, это окончится кровью: либо я убью его, причем убью подло, ударом в спину, потому что в честном бою я ему не соперник, либо он убьет меня или… или сделает мою жизнь столь невыносимой, что я сам наложу на себя руки.       – Он все же не настолько… чудовище, – Саэтринг понял, что имеет в виду Ульфрик. Он был уверен, что Арнгейр благороднее, чем кажется юноше, но понимал, откуда у послушника подобные опасения.       – Вы не можете знать наверняка. Пока вы живы – возможно, он не перейдет черты. Но когда он станет лидером…       Юноша резал правду-матку, словно был уже в отчаянии и решил, что ему нечего терять. Отчасти Саэтринг даже понял, что так бесило в Ульфрике Арнгейра. Буревестник все же был рожден для трона, а не для отшельничества – гордый, дерзкий, отрицающий любое смирение.       – Ты ведь знаешь о войне, да? – спросил Саэтринг словно бы совсем некстати.       – Конечно. Вы... может, вы согласитесь отпустить меня на нее? – в глазах юноши вспыхнула искорка надежды.       – Нет. Устав ордена это запрещает. Но…       – Но? – Ульфрик подался вперед.       – Но я могу понять порыв юного благородного норда защитить свою родину. Хм… думаю, твой отец тоже может его понять.       – Вы намекаете…       – Ни слова. В некоторых исключительных случаях орден не требует виры с недоучившихся послушников или их семей. Это я говорю безотносительно чего-либо… просто болтаю по-стариковски.       Ульфрик пытливо посмотрел в его глаза. Потом вздохнул, кажется, слегка расслабившись.       – Спасибо, мастер Саэтринг.

***

      Ульфрик сбежал через несколько дней после того, как отбыл наказание. Не стал дожидаться позорного изгнания и ушел сам – тихо, как крыса. Саэтринг, конечно, сразу начал разглагольствовать, что, мол, не стоит ссориться с его папашей, и лучше объяснить побег героическим желанием ярлова сынка защищать Скайрим от вторжения, чем выносить сор из избы. Арнгейр, конечно, не возражал: главное, что мелкий ублюдок больше не будет портить ему кровь.       И все было бы хорошо, но на прощание гаденыш оставил своему учителю глумливую записку на драконьем, чем несколько отравил ему радость. Больше всего Арнгейра бесило, что короткий текст был написан идеально, без единой ошибки. Щенок будто бы хотел доказать напоследок, что он не бездарь…       Хотя и сам текст был тот еще.        «Спасибо за ваши уроки, мастер Арнгейр. Я навсегда запомню их. И очень надеюсь, что в будущем боги вознаградят вас по заслугам. Что ваш первый и любимый ученик рано или поздно избавит вас от лишних забот, не смея мешать вам идти по избранному вами пути. Уверен, последние годы вашей жизни не будут омрачены ничьим назойливым присутствием – вы проведете их в достойном вас гордом одиночестве. Прощайте. Ульфрик Буревестник».       На драконьем это звучало особенно издевательски. Арнгейр не мог поверить, что Ульфрик написал письмо сам, но кто мог бы помочь ему? Вульфгар не подавал особых надежд в изучении драконьего языка, рохля Эйнарт не нарушил бы Год Молчания, Борри тем более отпадал… неужели сам Саэтринг?! Опять же, на такое тонкое издевательство грубый и ограниченный мальчишка тоже вряд ли был способен. И откуда бы ему знать слабые места Арнгейра? Да, настоящим автором наверняка был этот старый козел, их лидер. Спрашивать Саэтринга, конечно, было бесполезно: трусливый старикашка будет все отрицать… но ничего. Тому недолго осталось коптить небо. Арнгейр собирался посмеяться последним.       В гневе он порвал и сжег записку – но ровные, с огромным тщанием выписанные строчки с первого же прочтения ясно отпечатались в его памяти.       И врезались тем крепче, чем больше он пытался забыть их.