сотни

Во рту горячо, и пальцы тоже жжет, она глотает быстро и рвано, как привыкла с самого детства, и лишь недоуменные взгляды соотрядников ее останавливают. Табрис делает глубокий вдох. Она больше не в эльфинаже. От вкуса свежего, едва испеченного хлеба кружится голова, и она думает, что ладно хоть не от голода. Она слишком хорошо помнит нищету и грязь своего дома. Там тоже был хлеб. Черствый и твердый, к тому же и подгоревший - так было в особенно голодные годы, когда даже людям приходилось себя во многом ограничивать, только ели они все равно раз в пять больше, чем эльфы. Так было, в общем-то, всегда, и пальцы вцеплялись судорожно в драгоценный кусок, и глаза смотрели голодно и зло - словно они были дикими животными. Они и правда были животными - загнанными в загон, в клетку, запертыми в стенах города, пока остальные представители их вида странствуют в лесах и горах. Городские эльфы забыли напрочь вкус свободы, и никак не хотели его вспомнить. Табрис было мерзко это наблюдать. Сама она всегда стремилась на волю. Просыпалась каждый день с мыслью, что сегодня - все, точно сбежит, и засыпала, думая, что завтра и следа ее здесь не найдут. Останавливали только отец и сестра, вцепляющиеся в этот чертов черствый хлеб, не так, конечно, как остальные, но, по мнению Табрис, невероятно униженно. Отвратительно. Когда Дункан, по пути в Остагар, предложил кусок хлеба к обеду, ее чуть не стошнило. Она дует, чтобы еда хоть немного остыла, но потом снова перестает обращать внимание на это, съедая все до последней крошки. Она смогла вырваться из эльфинажа на волю, как и хотела. Только кто бы вырвал из нее эльфинаж.