чем сложнее, тем проще

Дождь льет как проклятый следующие три дня. Глядя в окно, Слава думает, что ему бы не хотелось покидать стен этой квартиры еще примерно вечность, топтать грязь, но рано или поздно у них кончится хавчик и бухло. Чуть реже он думает, что надо бы позвонить Ване и сказать, что он еще пошароебится по чужим хатам (имея в виду только одну), спросить, как там дела у Кохи, попросить прислать парочку фотографий, а то соскучился. О том, какого лешего он вообще делает тут, зачем поселился в квартире Оксимирона, Слава не думает вообще. В квартире дубак, а у Мирона вечно ледяные пальцы. Он прикасается к Славе постоянно, и это вроде бы ничего, но каждое такое касание будто прошивает ледяной ментальной очередью, выстреливая прямо в мозг. Он якобы случайно проводит пальцем по руке Славы, когда передает заваренный чай, ненароком задерживается и проводит тыльной стороной ладони по Славиной шее, когда поправляет ворот его кофты. Все это странно и даже не кажется гейским. Движения Мирона наполнены болезненным, невысказанным «посмотри на меня, обрати на меня внимание», и от этого становится так горько и страшно. Верил в Бога, но он вышел покурить. Слава не читает книжек по психологии, но разбирается в людях и прекрасно видит, когда человек чем-то болен. Он смутно представляет, чем отличается депрессия от тревожного расстройства, видел эти слова лишь в интернете, но в одном Слава уверен — если сейчас уйти и оставить Мирона в одиночестве, то все, что случится дальше, будет лишь на его, Славиной, совести. Он чувствует, что запертые в голове Мирона демоны сейчас скребутся и пытаются вырваться наружу еще сильнее обычного, но понятия не имеет, как ему помочь с ними справиться. А еще он не уверен, что Мирон примет его помощь, какой бы она ни была. Черт, он даже не уверен, хочет ли вообще помогать этому жиду, но правда колет глаза — он не может его бросить хрен пойми почему — то ли из-за внезапно проснувшегося благородства, то ли из-за какой-нибудь еще романтической ерунды. Слава принимает стратегическое решение остаться в квартире до тех пор, пока ее хозяин не выкинет его отсюда сам. Они целые сутки молчат. Мирон включает телевизор, который работает до глубокой ночи, выкручивает звук почти до максимума. Слава решает, что нет смысла и дальше строить из себя бродягу, который забрел в эту квартиру по ошибке, и по-хозяйски закидывает свою кофту и штаны в стирку. Мирон сидит, сгорбившись, на краю матраса, и в свете пестрых картинок от телека его лицо почти красивое. Он, конечно, по-прежнему больше похож на персонажа из «Властелина колец», нежели на обычного человека, но засевшие под глазами мешки и проступившие скулы неожиданно делают его более привлекательным. Что-то в его позе, в его безучастном взгляде наводит Славу на мысль, что разговаривать с Мироном сейчас толку нет. Поэтому он молча подходит и бесцеремонно стягивает с него толстовку. Мирон не сопротивляется, блять, да он даже не смотрит в его сторону, лишь безропотно поднимает руки, позволяя себя раздеть. От этого невинного жеста, в котором все оттенки покорности, у Славы скручивает внутренности тугим узлом, но он заставляет себя промолчать. Он, конечно, в няньки не нанимался, но этот случай особенный. Остервенело запихивая грязные вещи в барабан стиральной машины, Слава чувствует, как у него холодеют пальцы, как внутри, словно в затишье перед бурей, отступает спазм, что до этого сжимал желудок. Он уже не знает, что думать о себе и об этом ебанутом еврее — психология и задушевные разговорчики никогда не были его сильной стороной, но если он что-то и знает о самокопании, так это то, что всегда лучше, когда рядом находится кто-то еще. Он вертит в руках черный галстук, что был в груде грязных вещей, и в голове впервые проскальзывает совершенно неадекватная мысль: может, и правда, этого жида нужно связать и выебать? Так, чтобы скулил и вырывался, чтобы в его голове не осталось связных реплик, которыми он бы мог грызть себя. Может, Мирон этого и добивается, да вот только сказать не может? Потом Слава вспоминает, как тот заглатывал его пальцы, глядя ему прямо в глаза, и думает — нет, ничего подобного, у этого человека не может быть проблем с тем, чтобы совершать что-то выходящее за рамки общепринятого-нормального. Тут явно что-то другое, знать бы еще — что именно. Мирон перед Славой как открытая книга, только без иллюстраций и на чужом языке. Когда он возвращается в комнату, Мирон по-прежнему сидит без верхней одежды, обняв себя за колени. У него красивые рельефные руки, и Слава задерживает на них свой взгляд непозволительно долго. Он достает из шкафа какие-то фирменные шмотки, все оказываются Славе малы, из всех кофт нелепо торчат его слишком длинные руки, зато из вороха спортивных штанов он находит такие, что вроде бы по размеру. Белую толстовку с фирменым лого из Оксишопа он натягивает на Мирона, который все так же послушно поднимает руки и позволяет с собой делать, судя по всему, вообще что угодно. Слава не разрешает себе его касаться дольше необходимого — это было бы неправильно. Он предпочитает не думать о том, с каких пор это он стал таким джентльменом; ложится на край матраса и думает, что это просто тотальный пиздец. Еще никогда ему не доводилось чувствовать себя таким беспомощным и безоружным перед невидимым врагом. «Наверное, завтра нужно свалить из этого ада», — думает он, отворачивась к стенке. В жопу жида и его депрессивные фазы. Они не друзья, не товарищи, чтобы помогать друг другу в час нелегкий. В конце концов, где его драгоценная семья в лице Порчи и Охры, где они шляются, когда их обожаемый бог второй день отказывается жрать? Все злые мысли тут же рассеиваются, когда Мирон перекатывается по матрасу и обнимает Славу со спины своими ледяными руками. Делает он это в одно слитное, плавное движение, утыкается носом в лопатку и ничего не говорит. Первые пять минут Слава дышит через раз, боясь спугнуть, а потом ерзает, устраиваясь поудобнее. Руки Мирона на его талии сжимаются сильнее, словно в панике, и Славе приходится стиснуть зубы так, что болят челюсти, чтобы не сказать идиотское «Я никуда не уйду». Слава просыпается первым и мучительно пытается найти в уме причину, по которой не должен покинуть эту проклятую квартиру прямо сию минуту. Мирон лежит по-прежнему рядом, вцепившись в его толстовку как коршун, и это даже немного льстит. Но то, с какой болезненной гримасой он спит, вызывает внутреннее отторжение, что мешает Славе насладиться ситуацией. Из-за штор просвечивает унылое солнце. Когда Слава пытается выудить из себя все, что знает о депрессии, воображение услужливо подкидывает самые неприятные картинки, подслащенные всем тем, чем кормил его кинематограф с искаженным отражением реальности. Из статей, разбросанных по интернету, он помнит, что депрессия имеет свойство возвращаться, и помнит, что Мирона отчислили из его Гриффиндора как раз по этой причине. Он старательно держит в уме, что они вообще-то с жидом не друзья, он не обязан ему помогать. Мирон во сне трется шнобелем о его толстовку, обнимая еще крепче, будто знает, о чем Слава думает. Ситуация — абсурд. Уж лучше бы действительно потрахались, мрачно думает Слава, и то было бы не так стремно. Вся эта тема с засосами, обнимашками и прочей нежной херней вызывает такую неловкость, какой не было, наверное, со школы. Слава думает, что нужно разбудить Мирона и спросить про таблетки. В полдень приходит Охра. Слава открывает ему дверь, и они смотрят друг на друга удивленно-смущенными взглядами, что хочется провалиться. Пока Слава раздумывает, где бы взять ближайший вулкан, чтобы в него шагнуть, Ваня пихает его в сторону и заходит в квартиру, закрывая за собой. Заглядывает через его плечо, замечает спящего на матрасе Мирона и, наверное, что-то решает для себя, потому что ничего у Славы не спрашивает, а просто тащится на кухню, волоча огромный пакет, предположительно со жрачкой. Слава вспоминает все самые стремные случаи в своей жизни, за которые ему реально было стыдно, но ни один из них не может сравниться по уровню неловкости с ситуацией, что разворачивается сейчас здесь, с Рудбоем. Он идет за ним на кухню, садится на стул и наблюдает, как Ваня молча распихивает содержимое пакета по полкам и холодильнику. Он явно тут не впервые — знает, где что лежит, не спрашивает, хотя Слава вряд ли бы смог ответить. В тишине неприятно шуршит пакет, гремят дверцы; наверное, Мирон от такого грохота проснется, но из комнаты не доносится ни звука. Слава остро чувствует, что ему жизненно необходимо оправдаться, мол, ты явно не понял ситуацию, чувак, мы с твоим любимым Оксимироном не спим, я просто у него тусуюсь почти неделю. Еще скажи, придурок, что пальцы в рот ему запихивал, думает Слава, подпирая подбородок кулаком. Он разглядывает Ваню, пока тот демонстративно не обращает на него внимания. Вот уж у кого красивое лицо, не то что у жида-вагабунда. Несмотря на перекошенную неприязнью гримасу, Охра похож на обиженного ребенка — полные губы, и верхняя чуть выдвинута вперед, сдвинутые к переносице брови, которые так и тянет распрямить, и, конечно же, щеки. Эти смешные, по-детски очаровательные щеки. В отличие от его хитровыебанного дружка, Рудбой читается действительно легко — все эмоции написаны на лице будто большой белой кистью на черной бумаге. И Слава уверен, что за крутыми татуировками пытается спрятаться нежный и ранимый герой-пионер. Он даже хочет потроллить и придумывает шутейку про пидорство и Мирона, но Ваня говорит быстрее: — Он не пьет таблетки? Этот вопрос сводит на нет попытки пошутить, поиздеваться — словом, хоть как-нибудь отвлечься от реальности, где Слава — личный терапевт Мирона Яновича. Он смотрит на Ваню снизу вверх, смотрит беззлобно и мрачно. — Нет. — Голос у него каркающий, хриплый, больше суток все-таки не разговаривал. Ваня вздыхает, словно бабушка, внук которой опять отказался поужинать, и Славу это бы, возможно, тронуло, если б не волновал куда сильнее другой вопрос. — Что с ним? — он спрашивает нетерпеливо, впрочем, не сильно надеясь получить честный ответ. На лице Охры отражается вся его внутренняя борьба с собой: он явно размышляет, что может сказать Славе, может ли вообще что-либо говорить, какого черта Гнойный вообще забыл в квартире Оксимирона. В итоге Слава не дожидается от него ничего, кроме короткого «Ему сейчас плохо» и маленькой записки, где указано, когда и какие таблетки следует впихивать Мирону в глотку, даже если он будет сопротивляться. Потом Охра уходит, не прощаясь со Славой, но бросив на спящего Мирона такой печальный взгляд, что становится не по себе. Слава тащится на балкон и выкуривает там три сигареты подряд, пока не присоединяется Мирон. Он вваливается, сверкая своей недовольной, помятой после сна мордой, щурится на белый свет и сразу жмется к Славе как к единственному источнику тепла. — Че ты приперся, — начинает Слава неуверенно, но вполне с искренним беспокойством, — босыми лапами, придурок… Окси бесцеремонно выхватывает у него из рук сигарету и жадно курит, словно до этого шел по пустыне и наконец дорвался до заветной бутыли с водой. Слава мучительно размышляет, как ему убедить этого недоноска пить таблетки, сжимает в кармане пластинку с теми, что Мирону надо выпить сразу, как только проснется, если верить указаниям Охры. — Ваня приходил? — спрашивает Мирон, картинно рассматривая далекие дали Петербурга. Лирический герой, блядь. Слава кивает и добавляет осторожно, будто пробуя ногой лед: — Тебе нужно выпить таблетки. Мирон после этих слов жмется к нему сильнее, словно температура резко стала еще ниже. Он отвечает: «Хорошо», послушно берет из его рук пилюли, проглатывает без воды и, наконец, полноценно обнимает. Прямо как надо — широко разведя руки в стороны, обхватывая Славу как дерево, прижимаясь так сильно, что от этой ебанутой нежности хочется волком выть. Ты сам решил остаться, дружок, теперь уже поздно сворачивать. Он явно больной, думает Слава, а с больными нельзя спорить — их нужно поощрять и успокаивать. Использовать эту отмазу легко, когда Мирон тянется к нему и тычется сомкнутыми губами в шею. Изображение реальности в который раз идет всполохами, но на этот раз нет ни наркотиков, ни алкоголя, которые можно было обвинить в любых странностях в поведении. На этот раз Слава отчетливо понимает, что взваливает на себя ответственность весом в центнер — пусть и метафорический, но совершенно неподъемный, — когда крепко обхватывает Мирона под челюсть и целует, наконец, так, как давно пора было — мокро и глубоко, языком очерчивая губы. Я не вникаю в гендер и каюсь — выебал и Герду, и Кая, бьется в голове. Слава чувствует, как под его рукой Мирон дергается как птица в клетке, не пытается вырваться, но нетерпеливо ерзает, переминаясь с ноги на ногу — прямо как на том злоебучем баттле, пропади он к чертовой матери. Когда Слава отстраняется, то Мирон тянется за его губами как змея — за дудочкой факира. В этот прекрасный момент он выглядит таким беззащитным, что Славе на мгновение хочется его ударить до крови, до желтоватых синяков, но наваждение быстро проходит. — Гнойный, — неожиданно говорит Мирон, заглядывая ему в глаза снизу вверх. Звучит это так, будто он сам удивляется, с кем тут облизывается на собственном балконе. Наигранное изумление сменяется радостью — такой искренней, что Славе действительно становится не по себе. Он завороженно смотрит, как Мирон хватает его за руки и медленно ведет к своей шее. Вот же больной ублюдок. — Тут либо баттлить, либо петля на шею, — проговаривая каждую букву, Мирон с наслаждением втягивает воздух своими огромными ноздрями. Слава послушно смыкает свои пальцы на его шее и сжимает. Он не знает, что нравится ему больше — то, что сам Оксимирон сейчас позволяет Славе себя душить, или то, как приятно дергается его кадык. Плетки и тентакли, блядь. Началось, оно началось. Мирон неотрывно смотрит на Славу, пока они, неловко переступая, пятятся назад, ловко запрыгивает на широкий подоконник и в лучших традициях классического порно обхватывает его ногами. Слава думает, что на самом деле ситуация совсем не похожа ни на что классическое, это нечто уникальное и грандиозное, он бы выкупил все билеты на шоу заранее, чтобы никто другой не смог этого увидеть. Рот Мирона приоткрывается в полуулыбке, он хрипит так сладко и чувственно, прикрывая глаза, что Слава сразу понимает — ему только что открыли запретную секцию в библиотеке Хогвартса. Одной рукой Мирон неторопливо перебирает волосы на затылке Славы, а вторую бесцеремонно запускает ему в штаны. Кажется, впервые в жизни Славе настолько плевать на происходящее с ним — важны только реакции напротив. Он прижимается к Мирону еще ближе и ловит каждый его звук приоткрытым ртом. Отпускает вторую руку, встречает расстроенный стон, но давит на шею сильнее, и у Мирона закатываются глаза от удовольствия. Наутро наверняка появятся в голове дебильные шутки, думает Слава, но сейчас он скорее машинально, чем по плану, запихивает руку в трусы Мирона. Услуга за услугу, мы с тобой сироты, которым провели в интернат интернет. По глазам Мирона легко можно определить, как долго еще ему до края. Дужка зрачков словно покрывается полупрозрачной белесой пленкой, веки дергаются как неисправные жалюзи, и Слава касается ртом его губ в тот самый момент, когда Мирон кончает с тихим, полузадушенным стоном. Он обмякает в его руках, и Слава придерживает под бедра, чтобы не свалился. Мирон буквально через пару секунд приходит в себя и лезет целоваться так рьяно, будто Слава — последний человек на планете. Когда Слава думает что-то вроде «Кто бы мог подумать, что мальчик из Оксфорда кайфует от дрочки с удушением?», то сразу становится понятно, что это лежало на поверхности. Не могло быть иначе. Он кончает под тихий шепот Окси на ухо, но не может и слова разобрать, о чем тот бормочет.