чем сложнее, тем проще

Пиздец начинается ближе к вечеру. Мирон спит почти весь день, нажравшись своих пилюль, пару раз встает и пьет кофе, а потом опять надевает капюшон толстовки и валится на матрас, обессиленный. Слава отмечает, что после пацанского оргазма на балконе Мирон вообще стал шелковый — послушно принимает таблетки, которые предписано пить каждые три-четыре часа, ест еду, что Слава готовит, даже старается пить побольше воды. Слава вспоминает случай прошлой зимой, когда Саша заболела ангиной и валялась в постели больше двух недель. Он готовил жрачку и ухаживал за ней так заботливо и нежно, что про это можно было бы написать с десяток убийственных панчей. Но тогда все было по-другому — они встречались, он хотел сделать Саше приятно, хотел, чтобы она вылечилась и перестала кашлять так, будто это ее последний день на грешной земле. С Мироном все сложнее и одновременно проще — он нездоров, но не кашляет, не чихает; он ему совсем не друг, но и не враг уже явно. С каждым днем и без того нечеткие границы в их отношениях стираются, становится все сложнее и сложнее придумывать себе оправдания, чтобы находиться рядом с Мироном. Весь день Слава смотрит фильмы, подключив ноутбук к телевизору, жует чипсы и запивает молочным коктейлем. Мирону звуки, кажется, совсем не мешают — спит без задних ног, и Слава даже иногда пихает его ногой в бок, чтобы дождаться сонного полустона, который докажет, что Окси еще живой, а не отъехал во сне. Атмосфера в квартире такая, будто они находятся на амфетаминовой вечеринке, но все гости давно разъехались, и остался только самый отбитый наркоман и хозяин хаты, которому предстоит этого самого наркомана растолкать и отправить домой на такси. Слава смотрит «Донни Дарко» третий раз в своей жизни, но кролик по-прежнему стремный что пиздец. Эти глазища и разодранная плюшевая морда, брр. Он смотрит в экран, но глядит сквозь сменяющие друг друга картинки; думает о том, что во вселенной наверняка неисчисляемое количество реальностей и пространств, но едва ли он найдет хоть одно, в котором ему будет откровенно плевать на Мирона. Слава косится на лежащего рядом Окси, что забавно дергает ногой во сне как собака, и говорит зачем-то вслух: — Мне на тебя не похер. Не то чтобы эта информация нуждалась в подтверждении, но Слава чувствует облегчение. Признаваться в чем-либо всегда приятно, особенно если ты признаешься самому себе. Мирон — это обсессия, и плевать, насколько хороши или плохи его новые треки, Славе нравится, как он думает, нравятся его демоны и сверхидеи — временами он даже находит его гениальным. Но это все лирика, конечно. Треки Оксимирона существуют не для того, чтобы развивать рэп-культуру и не для того, чтобы ласкать чей-то слух, а исключительно для того, чтобы более одаренный богом музыки Валентин Дядька делал на них свои ремиксы. Слава все еще делает вид, что верит во всю эту сомнительную идеологию, которую построил из дерьма и палок на благо своей репутации. Одного честного признания на сегодня ему достаточно, можно продолжать и дальше закрывать глаза и игнорировать очевидное. Конкретно сейчас Славе нравятся шершавые руки Мирона и его потрескавшиеся губы, а еще впалые глаза, болезненные очертания скул, прорезающие кожу. Черт возьми, ему нравятся даже короткие, ледяные пальцы, и если Мирон вдруг его об этом попросит, то Слава без колебаний насадится на эти пальцы своим ртом, вбирая до костяшек. Нет ни желания потрахаться, ни неловкости — словно из тела разом выкачали все чувства, оставив только слепое беспокойство и разливающуюся в груди тревогу, смешанную с предвкушением чего-то нехорошего. Слава ждет, что придет Охра, принесет еще еды (хотя у них еще нескоро кончится тот пакет со жрачкой, учитывая скорость поедания), справится о здоровье драгоценного Оксимирона, но не приходит никто. Тут два варианта — либо всем на него плевать, либо приближенные короля в курсе этих депрессивных фаз и психотропных заморочек и добровольно доверили его судьбу Славе. Король умирает, да здравствует Король! Но для начала, будь добр, позаботься о том, кого сместил с трона. Слава смотрит, как на экране взрывается дом, и в этот момент Мирон начинает тихо скулить из-под одеяла. Звук такой надрывный и неприятный, что по спине текут мурашки. Слава откладывает чипсы, нутром чуя — что-то начинается. Мирон дергается, что-то вдруг громко орет, уткнувшись лицом в подушку, а потом поворачивается к Славе и просит сдавленным, угрожающим голосом: — Сваливай. Ножом режет эта искусственная, лживая злость. Ситуация навевает воспоминания о том знаменитом фильме про одержимую девочку и экзорциста, но выглядит более реально и оттого жутко. Лицо Мирона искажает гримаса не то ненависти, не то отчаяния, и Слава не придумывает ничего лучше, чем в один слитный прыжок оказаться с ним рядом. Буквально секунда промедления — он не успевает обхватить его руками и получает прям кулаком по морде. Очень больно и обидно, секунды три уходит на то, чтобы прийти в себя — Мирон сидит рядом, не шелохнувшись, смотрит на Славу с нечитаемым выражением лица и жадно дышит приоткрытым ртом. Губы у него такие бледные, что сливаются с кожей. Кажется, он шепчет что-то похожее на извинение, и Слава стискивает зубы до боли в челюстях, чувствует, как трясутся от злости руки. Конечно, хочется вмазать (причем, уже давно), но он какой-то отдаленной точкой в мозге понимает, что сейчас бесполезно пытаться привести Мирона в чувства таким образом — он лишь протягивает руку, действуя инстинктивно, как будто пытается приручить дикое животное. Рикки-Тикки-Тави хренов. Пару секунд, пару долгих, вязких секунд Мирон смотрит на его руку, словно видит ее впервые. Взгляд у него становится все более осмысленным, когда он, наконец, подается вперед и позволяет Славе сгрести себя поближе. Слава обнимает его крепко и грубо, одной рукой гладит меж лопаток, пока Окси выравнивает дыхание. Минута затишья и нарастающей паники, потом начинается второй раунд: Мирон опять принимается орать и дергаться, гнать его ко всем чертям и пытается даже укусить за руку, пока не получает звонкую оплеуху. — Заткнись, заткнись, заткнись, — шепчет Слава как заведенный, трясет его за плечи, не давая себя ударить. Он прижимает Мирона к матрасу, больно сдавливая локтем шею, нависает над ним как скала и внимательно всматривается в лицо напротив. Ему необходимо увидеть хоть какую-то подсказку, ключ к его дальнейшим действиям или хотя бы какой-никакой прогноз, как долго это нездоровое дерьмо будет продолжаться и чем закончится? Слава в душе не ебет, что с придурком-жидом творится, как это прекратить, может, стоило взять у Охры номер телефона, чтобы консультироваться по поводу таких вот нестандартных, мать его, случаев? Из мыслей вырывает хрип Мирона, который начинает задыхаться под крепкой хваткой и царапать руку Славы отросшими ногтями. Слава отпускает его, позволяя сделать несколько неровных вдохов, но не отстраняется на случай, если тому опять в голову что-то стукнет. Мирон успокаивается, что-то шепчет своим обычным, чуть сбившимся голосом, но у Славы сердце колотится так сильно и часто, что он понимает, как сильно сейчас испуган. Потом Мирон тянется к нему руками, обхватывая вокруг шеи так нежно, что хочется блевать, и у Славы действительно подкатывает ком к горлу. Все это противно и дурно, совершенно ненормально и непонятно; он не хочет с ним спать, не хочет его даже касаться, ему надоело все время быть начеку, и если быть совсем откровенным, то последние несколько дней кажутся ему адом на земле. Чувство беспокойства за другого омерзительно мажет по внутренностям широкой кистью, будто заражая неизлечимой болезнью. Слава столько раз обещал себе не привязываться, но сейчас все складывается даже хуже — обсессия переросла в болезненную зависимость с яростным желанием то ли расцарапать лицо, то ли кормить с ложечки супом. Когда Мирон тянется к нему и целует своими сухими губами куда-то в скулу, Слава чувствует себя таким грязным, что мечтает снять кожу. Приходится терпеть несколько минут, пока Мирон стаскивает с него одежду, касаясь своими неизменно ледяными пальцами — хоть какая-то стабильность, невесело думает Слава. Потом они меняются местами, и все происходит до невозможности странно, в абсурдной тишине, будто в комнате на самом деле разговаривают, но кто-то коварный выключил звук. Мирон садится сверху, бесстыдно лижет ему щеку с очаровательной улыбкой маньяка, и Слава думает, что, пожалуй, это самый омерзительный эпизод, который только случался с ним в его богатой на мерзости жизни. Он всегда знал, что рано или поздно они переспят, это было едва ли не закономерным окончанием их историй со взаимной недоненавистью, перетекающей в обожание. Тут не нужны были какие-то ярлыки и игры с ориентацией, достаточно было знать, что они оба это предвидели, скорее всего, хотели, просто не говорили об этом вслух, даже в собственных мыслях. Слава может со стопроцентной уверенностью говорить только за себя, конечно, но мог бы поклясться на «Капитале», что Мирон нуждается в нем куда больше. Но сейчас, когда все вроде бы шло своим чередом, Славе так противно, что приходится время от времени зажмуривать глаза, лишь бы не видеть этого осточертевшего ебала перед собой. В итоге он, почти полностью раздетый, все же оказывается опять сверху, нависая над Мироном, который лежит по-прежнему в толстовке. Преодолевая еще один невидимый барьер, Слава залезает рукой ему под одежду и ведет раскрытой ладонью, очерчивая впалый живот, задевая напрягшийся сосок, и слышит, как рвано Мирон выдыхает ему под ухо. У него стоит, но он не чувствует возбуждения; наклоняется и целует Мирона, рукой придерживая за челюсть — он прыткий и весь дерганый, как раскаленный провод, нужно постоянно сдерживать и проявлять силу. Слава думает, что скорее всего, жиду это просто нравится — ощущать себя слабым и отдавать контроль кому-то другому, ведь так гораздо проще жить. Чувство отвращения полностью проходит, когда Мирон обнимает его за спину и прижимается так близко, что Слава чувствует его теплый член животом. Он думает, что вот он, последний рубеж, который им нужно преодолеть, чтобы с гештальтов не дуло. Мирон извивается под ним как уж и протяжно стонет как в дешевых киношках, когда Слава кусает его под челюстью. На побелевшей коже даже в темноте отчетливо виден неровный след зубов, поверху остается багряная дорожка — прокусил слишком сильно, но никто и не думает жаловаться. — Я тебя выебу, — просто говорит Слава, будто предупреждает. Мирон не реагирует на его слова никак, даже не поднимает взгляда, и Слава хочет расценивать это как молчаливое согласие, но что-то внутри не позволяет так сделать. Он не может себя заставить даже коснуться его больше, лишь тупо смотрит в лицо Мирона, который мечется по матрасу, только кадык и видно. — Скажи, — просит Слава. В голове расцветают непрошенные картинки, и его член дергается. Он с превеликим удовольствием сейчас бы трахнул Мирона, согнув пополам и выбивая стоны. В его сознании Мирон смотрит ему в глаза, пока Слава дерет его так, что они оба съезжают с матраса на холодный пол. Это кажется единственным правильным решением в этой сложной задачке. В реальности же Мирон пытается отбиться от его рук и истерично что-то выкрикивает. Слава отпускает его сразу же, когда слышит отчетливое «нет». Мирон отползает на край матраса, скрючившись, и молчит — самый ужасный звук, который можно было услышать. Уж лучше бы разрыдался, растерянно думает Слава. Он вроде бы ничего не сделал, но чувствует себя последним мудилой. Зови меня солнечным зайчиком — Донни Дарко.