чем сложнее, тем проще

Ещё на лестничной площадке Слава слышит музыку. Приятный электронный бит стучит на всю квартиру, когда он открывает дверь и выпускает из рук Коху. Животина срывается с места и забегает в первую попавшуюся дверь — в ванную. Слава стаскивает кроссовки и какое-то время топчется в прихожей, то ли собираясь с мыслями, то ли пытаясь унять трясущиеся от волнения руки. Он заходит в комнату практически на цыпочках и не может сдержать облегченного вздоха, когда видит сидящего на матрасе Мирона. Тот увлеченно смотрит в экран ноутбука — там яркая картинка окошка «Хотлайн Майами». Слава внимательно рассматривает, ему кажется, будто в последний раз бодрствующего Окси он видел очень давно. На нем уже другая толстовка, чёрная и без логотипа, капюшон на лысой башке, взгляд бегает по экрану и рот приоткрыт в полуулыбке. Мирон лежит вдоль матраса, с такого ракурса кажется, что у него длинное тело; спортивные штаны чуть съехали вниз, открывая полоску кожи в районе поясницы. Так видны ямочки и кромка белья, и Славе вдруг хочется дать себе по морде — настолько охота подойти и провести рукой по спине Мирона, запустить руку под трусы зачем-то. Кажется, с этим жидом он не только станет тем ещё пидором, но и кукухой поедет. Слава не верит в бабочек и прочую лабуду для ванильных любителей романтических сказок, но когда Мирон с ним коротко, дружелюбно здоровается, в животе явно происходят какие-то метаморфозы. Органы скручивает от одного-единственного «Здравствуй», и Слава теряется в ощущениях — непонятно, больно ему сейчас или приятно. Одно ясно точно: если он прямо сейчас не свалит куда-нибудь подальше, то не удержится и кинется обнимать жида. Ещё чего не хватало, думает Слава, поднимает с пола пакет со жрачкой, не очень любезно швырнув в Мирона пачкой сушёных фруктов, и тащит еду на кухню. Наверное, им придётся поговорить. Распихивая макароны и овощи по полкам, Слава мучительно размышляет, нет ли способа решить организационные вопросы, не особо давая понять Мирону, что он за него, ну типа, переживает. Блять, да оно даже в голове звучит нелепо. Когда Мирон появляется на кухне, Слава вжимается в холодильник спиной, но сейчас бежать точно некуда. — Спасибо, что торчал тут со мной, — чуть улыбаясь, говорит Мирон и садится на стул, поджимая под себя одну ногу. — Прошу прощения за ту хуйню, что вчера творил. Славу бесит, что он так рад слышать жидовский голос, что сейчас его обнять хочется даже сильнее, чем полчаса назад, сильнее, чем на баттле, а ведь там он был даже более несчастным и печальным. Откуда взялась эта щемящая нежность вперемешку с беспокойством? Он решает, что будет честным с его стороны рассказать про его встречу с Рудбоем, о том, что Слава временно будет жить здесь и его кошка тоже, о том, что отныне и всегда Мирону придётся делиться любой информацией, которая поможет облегчить их совместные страдания в виде сожительства с нервозными приходами. Мирон слушает внимательно, соглашается на все условия и в целом реагирует идеально, самое главное — не задаёт вопросов о том, зачем вообще Слава у него тусуется и что за отношения у них такие странные? И все вроде бы хорошо, но в конце Мирон добавляет своё любимое, дежурное: — Ты очень интересный собеседник. И Славу накрывает. Уносит в одночасье, глаза словно застилает туманом войны; он вцепляется Мирону в толстовку и трясёт его, заставляя подняться на ноги. Тот не сопротивляется, лишь смотрит своим внимательным, цепким взглядом сверху вниз. — Интересный собеседник, блядь? Ты совсем охуел мне в лицо такое говорить? — Слава чувствует, что от эмоций переходит на противный фальцет, но не может уже остановиться. — Теперь это так называется, сука? Или для тебя это не такое уж большое дело — глотать чужие пальцы и дрочить на балконе? Он встряхивает Мирона ещё раз, для профилактики, и зло шепчет ему в губы: — Тебе напомнить, как ты на коленях у меня сидел? Да я тебя почти выебал полдня назад, так что называй вещи своими именами. Мы с тобой кто угодно, только не собеседники, жид ебаный. Когда Слава его отпускает, то в голову приходит ужасная мысль: а что если он случайно оказался прав, и для Окси подобные телодвижения не являются чем-то особенным? Слава в гомогейских отношениях не разбирается, он на этой пидорской вакханалии как бы новенький, но почему-то про такой вариант не думал от слова совсем. Мирон прячет лицо в ладонях, приглушенно смеётся, что-то опять бормочет про бойких и ласковых, и — господи, блять, Иисусе, — нет таких слов, которые бы могли выразить, как сильно Славу затрахали все эти умные панчи, что раз за разом уходят в пустоту. Он смотрит на Мирона, намереваясь прожечь в нем дыру взглядом, нервно барабанит по столу пальцами, пока Мирон не накрывает его руку своей. От этого невинного жеста Слава готов простить любую дурацкую реплику, пусть и руки у Мирона все такие же ледяные, пробирает до мурашек под кожей. Он путано извиняется и ещё долго пытается связно объяснить, что не хотел никого обидеть, а всего лишь сказал Славе то, что сам предпочёл бы услышать от него. Они разговаривают целую вечность, и Мирон произносит вслух так легко все самые трудные слова, которые Слава не смог бы ему даже на бумажке написать, чтобы сам прочёл. Труднее всего становится не только сохранять нужное выражение лица, но и смириться с тем, что прямо сейчас их отношения явно поднимаются на еще одну ступень выше. Переходят на другой круг ада, мысленно поправляет Слава. И все как будто бы становится нормальным. Весь вечер они валяются на матрасе и смотрят «Время приключений». Мирон вкрадчивым голосом рассказывает про жуткие фанатские теории о Пряничном Лакее, и Слава изо всех сил пытается не ржать. Человек из Оксфорда тащится от детского мультика (он вовсе не детский, орет Мирон), а потом он же цитирует Джона Китса. Вот уж метаморфозы Овидия. Слава закатывает глаза и что-то ворчит, лишь бы не дать понять, что ему происходящее дико нравится. Потом Мирон съедает свои пилюли, тут же отрубается, смешно приоткрыв рот, и Слава идёт на кухню готовить паэлью с морепродуктами. Коха ближе к ночи, скорее всего, примиряется с мыслью о переезде. Она вообще похожа на хозяина — быстро приспосабливается к очередному витку пиздеца в нелегкой жизни. Слава даёт кошке пару кусочков рыбы, закидывает рис в кипящую воду и долго смотрит на это варево, борясь с иррациональным желанием опустить туда собственную руку по локоть. И всё-таки, наверное, было бы легче, если бы они потрахались. Наутро бы Слава ушёл, бросив на прощание клишированное «Звони, если что», и больше они с Окси друг про друга не вспоминали бы. Но вот он стоит на его кухне, готовит еду и ставит будильник, который сработает через три часа и напомнит Мирону, что нужно выпить ещё две таблетки. Весь этот романтический цирк по атмосфере вновь напоминает отрывок из сюрреалистичного сериальчика наподобие «Майти Буш», только без юморесок и с плохим сюжетом. Слава заканчивает готовку, когда до звонка будильника остаётся чуть больше, чем два часа. Он берет с полки в комнате первую попавшуюся книжку, которой оказывается Гессе, устраивается поудобнее рядом со свернувшимся на краю матраса Мироном и начинает читать. Если тебе обязательно нужно чье-то разрешение на твоё удовольствие, тогда ты действительно бедняга. Когда влюблён, то все песни о любви, а когда ухаживаешь за пребывающим в психотропном отпуске павшим героем, то все цитатки из глубокомысленных постмодернистских книг только о нем. Фраза предателем бьется в голове, когда Слава вздрагивает от громкого звука будильника. Мирон с разочарованным стоном поднимается, тащится на кухню и приходит обратно со стаканом воды. Садится рядом со Славой, касаясь его плеча, почти наваливаясь, глотает пилюли и запивает — они договорились, что таблетки он будет пить обязательно под присмотром Славы, и вся эта обманчивая покорность каждый раз заставляет пальцы ног невольно поджиматься. То, как Мирон опускает голову, когда пьёт, чувствуя на себе чужой взгляд; как эта скотина строит из себя пай-мальчика, когда знает, что за ним наблюдают, одновременно бесит и завораживает. Слава думает, что все, сейчас точно финиш. Он почти готов признаться, что хочет завалить жида и въебать в матрас, едва приспустив штаны, когда Мирон аккуратно отставляет стакан и сам тянется к нему. Все случается так быстро, что Слава действительно не успевает сообразить, когда оказывается прижатым к матрасу. В чувство приводит столкновение затылка с полом в тот момент, когда Мирон забирается на Славу сверху. — Тише, ковбой, — шипя от боли, тянет Слава и хватается за голову. Боль немного отрезвляет, но лишь помогает понять, что происходящее — не результат наваждения. Мирон сидит на его бёдрах, и Славу вполне это устраивает. Он привстает на локтях и целует первым, сжимая пальцами Окси за подбородок. Через пару часов Мирон засыпает, и Славе приходится натягивать на него спортивки, чтоб не отморозил ничего — в квартире опять холодно как в аду. Слава пьёт чай, добавляя в него чуть ли не полстакана коньяка, и отчетливо ощущает себя санитаром в психушке, который нарушил свои полномочия и выебал пациента. Эксклюзивный реабилитационный центр, блять. Ощущение времени опять теряется, когда Слава, не вставая с матраса, смотрит весь сезон «Настоящего детектива». Мирон просыпается как по щелчку, на финальной сцене, молча присаживается рядом, едва касаясь Славиного плеча, и Славе вдруг очень хочется нахлопать жиду по его хмурой, бледной морде. Ему мерещится, что в движениях Окси опять мелькает та брезгливость, которая была свойственна ему на баттле и от которой не осталось и следа, стоило им остаться наедине в этой блядской квартире. То ли у него разыгралась паранойя, то ли они с Мироном оба охуенно умеют врать самим себе, причём, кто делает это лучше — тот ещё вопрос. «Был момент, когда я стал Тьмой», — говорит Раст с экрана, лицо у него измученное, изъеденное ранами. Да что ты говоришь, думает Слава. Мирон подвигается ближе и кладёт голову на плечо, и от этого жеста начинают потеть ладони. Ситуация выглядит даже более интимной, чем несколько часов назад, когда Слава зажимал Мирону рот, чтобы не орал так громко, пока вбивал его в матрас. Серия заканчивается, плеер замирает на чёрном экране, и комната погружается во тьму. Слава встаёт, идёт на кухню и слышит, как Мирон идёт за ним. Коха сидит на стуле с гордым видом, кажется, уже потихоньку привыкает к новой обстановке; Мирон ласково гладит ее за ушком, улыбаясь так тепло, что сводит живот. Они как в ебаном бойцовском клубе — тело в синяках, но все помнят о первом правиле и ничего не говорят вслух. К Славе в голову закрадывается неприятная мысль о том, что Мирон может реально сделать вид, что они не переспали, что вовсе ничего не было, и не сказать, будто для Славы все это очень важно, но он чувствует себя кинутым. Он отворачивается к плите и начинает разогревать паэлью, апатично помешивая рис деревянной ложечкой. Мирон неслышно подходит сзади и обхватывает его за талию как спрут. Первым порывом становится желание задрать голову к потолку и завыть от бессилия, но Слава лишь крепче сжимает ложку и не прекращает помешивать еду. Кожа на руках становится гусиной, когда Мирон привстает на цыпочках — Слава не видит, но точно знает — и тычется губами ему куда-то в шею, под затылок. — Слава, Слава, — шепчет с непонятной интонацией. От сковородки с паэльей поднимается пар, и Слава выключает плиту, зная, что, вероятнее всего, совсем скоро потеряет голову и уйдёт в параллельную реальность. Ту самую, где у него хватает сил и смелости сказать вслух о том, что он чувствует на самом деле, пока в настоящей реальности будет просто стоять и строить из себя героя постмодернистской пьесы с вечным конфликтом восприятия этих ебаных реальностей. Мирон залезает ему под кофту руками и невесомо гладит живот, но делает это так целомудренно, что Слава будто растворяется в этом моменте. Он, конечно, может делать с жидом все, что угодно — тот позволит ему воплотить любое желание и только улыбнётся одобрительно. Но в реальности дела обстоят куда печальнее: Слава может тешить себя мыслью, что выебал самого Окси, теперь он главный на этой пидорской вечеринке, но ведь это он сам распадается на маленькие кусочки от движений рук под его кофтой. Мирон начинает мелодичным голосом, чётко проговаривая каждое слово, зачитывать стихотворение: «Когда страшусь, что смерть прервёт мой труд, И выроню перо я поневоле, И в житницы томов не соберут Зерно, жнецом рассыпанное в поле…» Слава закатывает глаза; когда-нибудь он привыкнет к этим порывам Окси ударяться в лирику в самые неподходящие моменты, если вообще будет это «когда-нибудь». Нет бы хоть раз жид сделал все по-людски — спокойно сожрал ебучую паэлью, сказал, что вкусно, пошутил одну из своих несмешных шуток, а потом снова утащил на матрас трахаться. Но черта с два, Слава, ты знал, во что ввязался, и теперь твой Карфаген горит, засоряя легкие. Хуже всего осознать, что ты сам кинул когда-то в него горящий факел. Мирон продолжает так выразительно и без запинок, будто неделю готовился к уроку и, как настоящий пай-мальчик, идеально сделал домашнее задание. «Когда я вижу ночи звёздный лик И оттого в отчаянье немею, Что символов огромных не постиг И никогда постигнуть не сумею, И чувствую, что, созданный на час, Расстанусь и с тобою, незабвенной, Что власть любви уже не свяжет нас, — Тогда один на берегу вселенной Стою, стою и думаю — и вновь В Ничто уходят Слава и Любовь». Он все ещё обнимает Славу за талию, держит так крепко, будто боится отпустить даже на мгновение. Они стоят так ещё несколько минут, пока Слава не выпаливает, лишь бы не молчать: — Похлопаем поэту! — неловко высвобождается из объятья и поворачивается лицом. — Жрать будешь? Лицо Мирона совсем рядом, что при желании им даже не нужно подаваться навстречу друг другу, чтобы начать целоваться. Слава действительно ждёт чего-то подобного, но Окси выпускает его, мягко проводя ладонями ему по бокам, поправляет задравшуюся кофту и отступает. — Буду. В комнату будто опять начинают подавать кислород. Стараясь сохранять хладнокровие и банальное спокойствие, Слава накладывает паэлью в тарелки, но волнение все равно выдаёт дрожащими руками. Мирон смотрит на это, подперев рукой подбородок, но ничего не говорит, лишь мечтательно улыбается, и если бы Славу спросили, о чем, на его взгляд, Окси сейчас думает, он бы скорее взорвался, чем сумел сделать хотя бы одно предположение. Коха запрыгивает к Мирону на колени. Слава старается не пялиться, но все равно очевидно, что процесс поедания Окси дается с трудом — он запихивает в себя рис, тщательно пережёвывая, хотя по его лицу заметно, что думает о чем угодно, кроме еды. - Знаешь, я ведь тоже дохуя романтик, — говорит Слава, чтобы как-то отвлечь себя и Мирона. — Тоже могу цитировать великих поэтов. Мирон хитро улыбается, отставляя в сторону вилку. - Я вас ебал по-миссионерски, хоть и не проповедник. Кошка испуганно вскакивает с колен Мирона и уматывает в ванную, когда тот начинает ржать до хрипоты. - Не Китс, конечно, но мне нравится, — говорит и тянет Славу за руку в комнату. В этот раз они трахаются медленно, без укусов и ебанутых криков, и Слава, наконец, чувствует, как тревога отступает. Охра за следующие три недели приезжает всего дважды — первый раз он застаёт Мирона спящим и просто передаёт Славе пакет с едой и пилюлями, отмахиваясь от предложения зайти. Второй раз они втроём долго рубятся в приставку, жрут приготовленную Славой лазанью с каким-то дорогим вином, и Охра остаётся на ночь. Он уезжает рано утром, даже не потрудившись никого разбудить и попрощаться. Слава чувствует себя по этому поводу странно, но в целом довольно хорошо. С Мироном они больше смотрят фильмы и говорят о книгах, чем трахаются, но синяки с шеи не сходят, сменяя один другим. Когда выпадает снег, Мирон подхватывает простуду, и Слава криком орет. - Ебаный мудак, этого ещё не хватало! Сколько раз говорил не выходить на балкон, жид безмозглый! Мирон в ответ только кашляет, но делает это с максимально обиженной интонацией. Благо, насморк и температура не задерживаются надолго, и в честь первой за долгое время ночи, когда Мирон не разбудил его пугающим кашлем туберкулезника, раскладывает его прямо на столе в кухне. Окси потом смешно морщится, мол, никогда больше здесь есть не буду, и Слава ржёт. Давненько ему не было так охуенно. Потом Мирон перестаёт с ним разговаривать на несколько дней; это совершенно нормально, можно, вон, книжки почитать и сделать вид, что он все ещё отдельная от Оксимирона личность. Последние месяцы не просто стёрли границы отношений, они будто вжали одного человека в другого, и уже невозможно определить, где кончается Слава и начинается Мирон. Поздно ночью Мирон расталкивает Славу и радостно сообщает, что написал новый трек. Как бы ни хотелось признавать, но Славе нравится, о чем он без удовольствия сообщает. До утра они сидят и слушают биты, выпивают бутыль вермута, горланят треки из «Вечного жида», а наутро Славу будто паровозом переезжает. - Мне домой надо съездить, — говорит и надевает впервые за долгое время не вещи с Окси-лого, а свои потрепанные шмотки. Мирон кивает, вызывает ему такси, помогает запихнуть Коху за пазуху куртки. Очевидно, что домой никому не надо — надо просто сбежать от самих себя, пожалуй. На прощание Мирон говорит, чтоб Слава ему отзвонился и вернулся поскорее, а то в одиночку целую тарелку спагетти с рыбой ему не осилить. Слава думает, что сейчас тот самый идеальный момент, чтобы сказать, что уходить из этой квартиры ему не хочется примерно ближайшую вечность, но вместо этого говорит короткое «Увидимся, мэн». Кошка не вырывается, когда они едут в такси, и Слава набирает смс Фаллену, чтобы тот приехал к нему с бутылкой чего-то крепкого. С Мироном они не видятся следующие семь месяцев.