чем сложнее, тем проще

Не могу сказать, что не могу Жить без тебя — поскольку я живу. Слава злится на себя и пинает ногой сугроб; лучше бы ебаного Оксимирона цитировал, чем Бродского, честное слово. Напротив его подъезда какие-то умники вешают на билборде афишу этого дырявого жида, и отныне первое, что видит Слава, когда выходит на улицу — бритая башка, которую он бы предпочел выкинуть из памяти на веки вечные. У Мирона начинается тур и бессчетное количество концертов, в Питере он в любом случае будет нескоро, а впрочем, какая нахуй разница? Может, поначалу было немного интересно, но сейчас Слава не испытывает никаких чувств. После того, как Слава уезжает, они не пишут друг другу сообщений и не звонят; Мирон буквально через день возвращается в свой твиттер и пытается там поддержать свою репутацию ироничного интеллектуала. Слава решает, что даже хорошо, что они закончили с этими ебанутыми недоотношениями, а в его съемной квартирке даже более уютно, чем в той больничной палате. Он тоже ныряет в социальные сети, не отжимая капслок, пьёт каждый день и почти не чувствует себя несчастным. Конченым — да, виноватым хер пойми в чем — да, а вот несчастным не чувствует. Через месяц находит работу на полставки, покупает новый ноутбук, который позволяет гамать в новые игрухи, — все идёт по плану. Отключает, наконец, уведомления от аккаунта Окси в твиттере. Можно сказать, что выкинуть из памяти Мирона ему удаётся; Слава программирует себя словно машина и блокирует любые новости, воспоминания и мысли о еврее, но мышечная память, особенно после вечеринок, всегда берет своё. Он уверен, что все друганы давно заметили, что теперь, наутро после попойки или нарко-трипа Слава бежит не за водичкой на кухню как это было всегда, а лихорадочно проверяет мобильный. Никто не говорит ничего, не задаёт вопросов, и Слава за это бесконечно благодарен. Равно как и никто не спрашивает, где он шлялся почти два месяца и почему сейчас похож на убитого, по ошибке восставшего, но не воскресшего трупа. Новый год вся банда Антихайпа встречает у Славы дома, и он нажирается до такой степени, что связно говорить может только вечером второго числа. Время циклично, поэтому все возвращается на круги своя. Слава ходит на работу, покупает пельмени или чебупели — вареники он больше на дух не переносит — пялится всякий раз на еблет Оксимирона, смотрящего в светлое будущее со стенки билборда своими невозможными глазами. В феврале они с Замаем выпускают сразу два новых трека, и Слава в честь праздника накидывается пивом и таблетками до хороших таких приходов, которые впервые в его жизни кончаются больницей. Благо, приезжает Ваня — классный, готовый к приключениям Ваня, — с которым они удирают из палаты, забыв захватить куртку Славы. На работе приходится взять отгул; Фаллен без спросу остаётся жить у него в квартире на пару недель, и Слава бесконечно ему благодарен хотя бы за то, что не стал вслух толкать речи про дружбу и заботу — иногда про такие вещи лучше молчать, достаточно делать. Впрочем, объективно говоря, толку от его присутствия не очень много — готовит Ваня даже хуже ебаного жида, а это надо было как следует постараться, все время забывает достать вещи из стирки, но Славе с ним спокойнее, чем в одиночестве. Хотя бы нет соблазна включить «Восточный Мордор» на всю хату и орать во всю глотку. В марте становится немного теплее, но совсем чуть-чуть. Слава курит прямо на кухне, открыв форточку, и решает, что сейчас, кажется, вот совсем не больно и не грустно. Думать про Мирона он себе не разрешает, но это неожиданно становится куда сложнее, чем казалось на первый взгляд. Два месяца — вроде не такой уж большой срок, чтобы так сильно привыкнуть, но у Славы уходит почти полгода, чтобы снова начать готовить на одного, чтобы удалить, наконец, список книг, которые уже не с кем будет обсудить, перестать, наконец, покупать ебаные сушеные фрукты. И это смешно, действительно смешно. Даже сейчас классифицировать то, что происходило в злополучной квартире Мирона, у Славы не получается, зато отходняки такие, будто расстался с девушкой, на которой собирался жениться и уже напридумывал, как вы состаритесь вместе в окружении внуков. В конце концов, не надо было писать ту смску, не надо было ехать по адресу, не надо было вообще ничего. Нормально делай — нормально будет, Слав, ну чего ты как маленький. Он открывает твиттер и пишет капслоком «ТВИТ ПРО ТЕБЯ». Постиронично, смешно, непонятно — в самый раз, короче. Карфаген, наконец, начинает смолить. Грядущее настало, и оно переносимо; падает предмет, скрипач выходит, музыка не длится, и море все морщинистей, и лица. А ветра нет. Поначалу Славе стремно от того, что приходится просчитывать, в каком городе у Оксимирона концерт, есть ли он вообще, чтобы случайно не встретиться с ним на какой-нибудь тусовке или рэп-площадке. Позже он понимает, что зря старается: после их совместного баттла Мирон, будто перевыполнив свой жизненный план, перестает совать нос во всю эту движуху. По его твитам редко можно понять, где он шатается, но никаких тебе фотографий Рестора или «1703», ничего, что напоминало бы о его принадлежности к рэп-тусовке. Поехал дальше стадионами, в общем-то, как и пророчил. Славе даже немного обидно. Какое-то время он занимается тем, что продумывает в голове умные ответы на случай, если они с Мироном все-таки встретятся, прописывает остроумные реплики, и — видит небо — он еще ни к одному баттлу в своей жизни не готовился так основательно. В одном из тех повторяющихся снов, где он все еще в той злоебучей квартире, Славе ничего не стоит подойти к Мирону и сказать, что уходить не хочется. В ответ Мирон обязательно цитирует одну из тех книг, что они читали и обсуждали, валяясь на матрасе. Для врача нет более полного удовлетворения, чем довести несведущего человека до полного ужаса, а потом вернуть ему спокойствие. Голос Мирона так похож на настоящий, ровно как и его руки, которыми он заключает Славу в объятья. Только вот пальцы теплые, и это единственный способ, по которому можно вычислить, что это сон. Когда Слава просыпается, то в комнате темно и уныло, никаких тебе белых стен, а взгляд неизменно натыкается на гору грязных вещей, что валяется на полу неизвестно сколько. Он отмечает две вещи: с каждым разом подниматься на ноги после этого сна становится все труднее и что, может быть, ему следовало стащить несколько пилюль у Окси напоследок. Он выходит из дома и стоит у билборда так долго, что с работы начинают звонить и спрашивать, где его носят черти. — Дай Бог вам здоровья, мистер Розуотер, — говорит Слава вслух. — Вы полностью здоровы. Остатки снега под ногами противно хрустят. *** Жизнь полна дерьма, но все же надо куда-то в нем плыть, а эта песенка тупо поныть. Вечно убегать и прятаться все равно не вышло бы, философски решает Слава, когда натыкается взглядом на бритую голову в толпе. Хвала небесам, в баре так много людей, что ему не составляет труда просто развернуться и свалить в противоположном направлении. Оказавшись на улице, Слава стреляет сигарету у какого-то незнакомого парня, посылая нахуй свои недавние попытки бросить, а вместе с ними и главную причину своих немых истерик и трясущихся коленок — Оксимирона. Как же так, Слава, ты что, не сделал домашнее задание? Он слышит в голове собственный голос, разговаривающий с ним самим таким тоном, будто отчитывает ребенка, и думает, что это всего лишь очередной виток пиздеца. Впрочем, после близкого знакомства с Мироном Яновичем, надо признать, его жизнь вообще пошла под откос в самом что ни на есть психологическом смысле. Слава перебирает в уме все твиты Мирона, которые тот печатал за последние семь месяцев, ищет хоть какую-то подсказку, где же он проебался и не увидел чего-то, а потом пытается успокоить бушующий ум. В конце концов, Окси не сообщает, где он и когда будет с точностью, поэтому это нормально, что Слава не предусмотрел. Хотя даже странно, если задуматься, что они оказались в одном баре только спустя долгое время, а не сразу же. Слава нервно курит, прикидывает уже по привычке, нежели из надобности, как пройдет их разговор. Определенно, это будет неловко: они поздороваются, перебросятся несколькими дежурными фразами, а потом Мирон скажет, что ему пора, и свалит к своему окситабору. Слава вернется в бар к Замаю с Ваней, накидается там как в последний раз, и после этого они с Окси вновь разойдутся как в море корабли. Звучит хорошо, поэтично, но внутренности все равно скручивает, когда как вьетнамские флешбеки накатывают воспоминания из больничной квартиры. Ощущение фантомных рук Мирона, обнимающих за талию, не исчезает через минуту, через десять, даже через полчаса — все то время, что Слава стоит на улице в одной кофте, трясется от холода и тщетно пытается привести мысли в порядок. — Твоя ебаная хата — мой личный Вьетнам, — говорит Слава вслух, обращаясь к небу; люди вокруг не обращают на него ровно никакого внимания. Мирон появляется рядом так неожиданно, бесшумно, что Слава чувствует, что его миры снова сталкиваются, и вот он уже стоит на той злополучной кухне, в идеальной белизне, лишенной уюта в классическом смысле, делает вид, что не слышит, как Окси подкрадывается сзади — на цыпочках, что ли? — и разрешает себя обнять. Тот Окси, что в настоящей реальности, стоит прямо напротив Славы и смотрит своим открытым взглядом так, что тошнить начинает. Ощущения от ситуации такие, будто ты встретил спустя годы обожания предмет своих грез, и тебе требуется еще несколько долгих минут, чтобы поверить — все взаправду. Слава окончательно приходит в себя, когда понимает, что боязливо трогает Мирона за руку, будто хочет убедиться, что тот состоит из плоти и крови. Ладони ледяные, а значит — не сон. — Привет, — безжизненным голосом говорит Мирон, когда Слава отдергивает руки от него слишком резко. Вот так просто, блядь, он произносит то, что у Славы даже во сне не сразу получилось сказать. Несколько секунд уходит на то, чтобы утихомирить буйство в собственной голове. Слава лихорадочно перебирает заученные реплики, что старательно копил внутри долгих семь месяцев, и вдруг неожиданно понимает, какой же он долбоеб. Смотрит на Мирона, вглядываясь в его безучастное лицо, и осознает с пугающей четкостью: ему одному это нужно. Эти впалые щеки напротив и синеватые мешки под глазами говорят лишь о том, что ебучих семь месяцев никто не вспоминал ни о тех ламповых вечерах на матрасе, ни о самом Славе. Пиздец, как же он себя ненавидит. Вместо заученного «Здарова, как дела, пидрила?» Слава говорит непривычно тихим голосом, что охуенно рад видеть его. На лицо Мирона он не смотрит, но это ни к чему — в следующую секунду Окси осторожно обнимает его, так неуверенно, будто они и правда едва знакомые друг другу люди, только что познакомившиеся на курилке. Грустный клоун в театре абсурда — самая точная фраза из ныне существующих, способных описать состояние Славы. Одновременно хочется плакать и целоваться, пока задыхаться не начнешь. Все гребаные силы этого мира и потусторонних вселенных уходят на то, чтобы отстраниться от Мирона и не умолять обнять снова. Слава чувствует себя таким жалким и слабым. — Нам нужно поговорить, — вполголоса произносит Окси, глядя ему в глаза, все еще держа за плечи. Прежде, чем подумать над ответом, Слава крепко мажет по сосредоточенному лицу напротив кулаком. Он семь месяцев изводил себя и ждал как ебаный Хатико, страдал похлеще еретиков при Инквизиции и все, что получил — самую клишированную фразу из всех, что только можно было выбрать? Никакой ты не новатор, Оксимирон, ты лишь еще одна калька действительно великих творцов, нелепая и безвкусная. Вокруг люди начинают пялиться с такими дурацкими перекошенными рожами, будто в азиатском ужастике, что Слава не выдерживает, хватает Мирона под локоть и едва ли не силком тащит за собой. Он все такой же худой, легкий на подъем, слушается так же безропотно и послушно семенит следом, когда они заходят за здание бара, где никого нет, кроме спящего на земле бомжа и двух собак на картонных коробках с мусором. Мирон прислоняется спиной к стенке, трет лицо, хотя Слава знает, что ударил не сильно, не до крови, но на щеке Окси все равно даже в темноте виднеется красноватый след от кулака. — Я был в Лондоне, — говорит, глядя себе под ноги. А то я, блядь, не знаю, зло думает Слава. — Там холоднее, чем в Питере. Ветер завывает так, что хочется задрать голову и обессиленно орать вместе с ним в унисон. — Слава, — зовет по имени, и это каким-то загадочным образом каждый раз срабатывает. На Мирона сложно злиться, когда тот называет его по имени, протягивая гласные так сладко и натужно, что на глаза наворачиваются слезы. Они одновременно поворачиваются друг к другу, и Слава думает, что такой сценарий он тоже прокручивал у себя в голове, но сейчас, как назло, не может вспомнить, хорошая ли у него была концовка. — Ты мне нужен, — говорит Мирон, и эти слова, такие сложные, легко и беззаботно срываются с его губ, будто совсем ничего не весят. Сначала хочется, конечно, кинуться навстречу, вжать в стену всем своим весом и раздвинуть ногами колени, хочется услышать тихий стон и сжать за предплечья сильно-сильно, чтобы зашипел. Ведь он ждал этих слов, именно этих и никаких других, потому что, если не Мирон, то их не скажет вслух никто. Потом хочется по ебальнику надавать как следует за то, что не просил вернуться, что даже ебаный твит не написал, не предложил в шутку фиток замутить. В итоге Слава говорит то, что совсем выбивается из всех возможных сценариев: — Я тебе нужен как зажигалка — дракону, — и заставляет себя надменно ухмыльнуться. Получается почти истерично. «Если ты еще в состоянии цитировать этого жида, то с тобой все не так плохо», — говорит сам себе Слава. Руки трясутся как у эпилептика. Когда на лице у Мирона появляется сначала удивление, потом непонятная мешанина отрицательных эмоций, Слава четко и ясно осознает: он добивает умирающий Карфаген своею же нетвердой рукой. Окси опять не пытается его остановить, а просто смотрит вслед, и Славе в этот раз даже не обидно. Все страдают, все счастливы — кесарю кесарево, все дела. Я жег мосты, им не давая остыть. Скажи, как мне быть жизнерадостным, а?