Фиалка и кот

Улыбался он недолго. Всего одно мгновение спустя, будто ее хозяин поймал себя на каком-то ужасном проступке, улыбка пропала с лица, уступив место мрачному взгляду. Он резко встал и повел меня к одной из дверей в коридоре – как выяснилось чуть позже, ведущей в гостевые апартаменты – сказал, чтобы я считал эту комнату своей и оставил меня там на ночь. Эта уютная комната не шла ни в какое сравнение со всеми предыдущими местами моего обитания. Здесь была широкая кровать с матрасом, на которой не побрезговал бы спать даже лорд, застеленная тонкими льняными простынями и стеганым покрывалом, а в изголовье лежала подушка!.. С ними даже рядом не стояли соломенный тюфяк и грубое шерстяное одеяло, к которым я привык. Также имелись для моего личного пользования раковина для умывания и глубокая ванна с тремя широкими ступенями вверх, ведущими к ее краю. Я был уверен, что они были вырезаны из греческого мрамора, добываемого в Карраре*. Тяжело не узнать этот красивый белый камень с разбегающимися паутинкой серыми прожилками. Первое время я спал неспокойно, просыпался среди ночи с тревогой из-за того, что был один. Хорошая постель означала оказание услуг с моей стороны, и в те редкие разы, когда я наслаждался ею, находился я там лишь для того, чтобы доставить удовольствие господину. Чтобы он меня обнимал, если желал обнимать, чтобы ласкать его, если он того хотел, чтобы быть готовым для еще одного круга наслаждения. И очень редко чтобы просто поспать, будто я был его любовником. И подобные драгоценные для меня моменты случались лишь несколько раз, по большей части, в семинарии. Прикосновение лорда Риедича нежным не было, он почти всегда прогонял меня с глаз долой после того, как пользовал. На него нападало некое чувство теплоты лишь в состоянии опьянения. Поэтому потребовалось время, чтобы я привык к новым условиям ночного отдыха. Я старался влиться в распорядок жизни обитателей замка. Следующим утром господин быстро показал мне остальные комнаты, сказал, где и что мне разрешалось и запрещалось. Затем он оставил меня, отправившись заниматься обязанностями лорда, живущего во дворце. В течение часа зашел старший раб Кармин, и все закончилось тем, что большую часть утра я провел рядом с ним. Ни на мгновение я не поверил, что он забрал меня с собой по доброте душевной, я скорее подозревал (и до сих пор так думаю), что господин приказал ему присмотреть за мной. Хотя Кармин пытался скрывать свои чувства, я, как любой хорошо обученный эроменос, прекрасно умел понимать настроения других людей. Замечая недовольные гримасы на его лице, я не сомневался, что он был бы рад моему отсутствию. По моему мнению, эти редкие выражения на лице Кармина лишь подчеркивали его великодушие, потому что, несмотря на то, что его обычное утро нарушили, он был вежлив со мной, даже дружелюбен. Со своей стороны, я старательно выказывал ему уважение, подходящее человеку его возраста и занимаемого им места, и даже обращался к нему «сэр», пока он прямо не сказал мне, чтобы я перестал это делать. Почти целый час после завтрака он сидел со мной за чашкой чая и подробно рассказывал неписаные правила того, как здесь поладить со всеми и не попасть в неприятности. Описывал иерархию среди рабов, останавливаясь на их личностных качествах – кого избегать, кому я мог доверять, и то же самое о лордах и леди, если я столкнусь с ними. Он кратко перечислил мне те тонкости, которым большинство новых рабов учатся на своем горьком опыте, и я был ему благодарен. Он нашел мне одежду, подходящую как для прогулок по дворцу, так и для комнат господина. Без сомнений, раньше она принадлежала другим эроменосам, но была в почти идеальном состоянии и верхом элегантности по сравнению с тем, во что одевал меня лорд Риедич. Затем Кармин предоставил меня самому себе, лишь иногда проверяя, как я. На четвертое утро Кармин пришел вновь, но на сей раз по собственной воле, чтобы отвести меня на городскую базарную площадь. Там он помог выбрать ткани, подходящие мне по цвету и текстуре, и приказал взять более двадцати отрезов, сообщив, что после обеда мы отправимся к дворцовым портным. По его словам, мне был необходим новый гардероб с такой одеждой, которая выставит в выгодном свете мои волосы и кожу. По его поведению и непринужденной улыбке я понял, что он больше не считает меня обузой. Он взял меня под свое крыло, и я не мог выразить словами, как мне стало тепло от этого знания. Лорд Нигелль, несмотря на все свои мрачные настроения, по большей части относился ко мне благосклонно. Я ожидал худшего, даже учитывая ту его короткую улыбку. Она была слишком мимолетной – свидетельство переменчивого нрава, когда тебя могут покрывать поцелуями, чтобы через мгновение жестоко избить лишь затем, чтобы мгновение спустя извиниться и обнять. Но ничего подобного он не делал. Хотя его гнев никогда не исчезал – казалось, он постоянно держит его под контролем. Будто тяготило его душу огромное несчастье, грозившее вырваться наружу, если только он не скует его у себя в груди. Он был со мной резок, но не суров, как в первый день. И об удобстве моем он позаботился даже сверх того, что, по моему мнению, подходило господину. Но его улыбки были редкими, а когда он все же улыбался, то даже не подозревал: внутреннее напряжение накладывает свой отпечаток. Он позволил мне свободно пользоваться библиотекой, лишь потребовал, чтобы я спрашивал разрешения, если хотел взять книгу с собой. Моей благодарности не было границ. В семинарии Эроса наше умение вести интеллектуальную беседу считалось одним из самых важных, поэтому немалая часть образования была направлена на развитие умственных способностей наравне с сексуальными умениями и навыками общения. Лорду Риедичу было все равно. Полагаю, он действительно хотел собаку и был более чем удовлетворен, представляя меня безграмотной шлюхой. Но на самом деле я любил читать о далеких странах, и разрешение входить в кабинет господина помогло сгладить боль от его непринятия меня. На книжных полках находилось множество исторических трудов и отчетов о географических исследованиях, а также были трактаты по естественным наукам, математике и несколько томов классической литературы. Изредка господин со мной разговаривал, но, по большей части, это были разговоры ни о чем, хотя раз или два он спрашивал, как со мной обращался мой предыдущий хозяин. Но никогда не допытывался, будто чувствовал мою скованность (я изо всех сил старался не показывать, что мне неприятно говорить об этом, однако, милорд, имея столь суровый нрав, был на удивление проницателен), время от времени задавая наводящие вопросы. «Он бил тебя?» На что я ответил так же, как королю. Или не требовал ответа, когда понимал, что попытка честно ответить приводит меня в смятение, например: «Ты был с ним счастлив?». Однажды он спросил, сам ли я проявил желание стать мальчиком для битья. Я ответил, что, наверное, да, потому что еще в мое ранее отрочество учителя семинарии поняли, что порка – главный способ решить некоторые серьезные недостатки моего поведения. Признание того, что я был проказником, вызвало у господина одну из его редких улыбок. Он продолжал отвергать предлагаемые мной услуги, какой бы характер они не носили. Но с одним исключением и только лишь потому, что я не дал ему почти ничего сказать по этому поводу. ____________________ *Каррара – реально существующий город на северо-западе Италии в Тоскане, знаменит залежами белого мрамора, добываемого в каменоломнях в окрестностях города. *** Ближе к вечеру первого дня пребывания во дворце я был в гостиной (он дал мне разрешение здесь находиться), просматривая книгу (мнение северного исследователя об экспансии греческого государства), когда услышал, как хлопнула дверь, оповещая о возвращении моего господина. Не успел я полностью подняться с места, как он показался в дверном проеме гостиной и застыл, увидев меня. Наверное, лорд Нигелль вообще забыл о моем существовании. Выглядел он изнуренным. Одежда, в которой он уходил утром, была хотя и не роскошной, но опрятной и хорошо выглаженной. Сейчас же, пропитанная потом и пылью, она была в беспорядке. Щеки также покрывал слой грязи, а темный кудри прилипли ко лбу, будто склеенные солью. Когда же он потянулся, чтобы стянуть с волос шнурок, я увидел, что у него стерты костяшки пальцев на левой руке. Я бы обеспокоился при виде подобного состояния господина, если бы Кармин как раз сегодня утром не рассказал мне, что как командующий королевской армией, подчиняющийся лишь наследному принцу и королю, лорд Нигелль возглавлял дворцовую охрану и заведовал обучением новобранцев. Полагая, что он, должно быть, устал и измучен жарой, а значит, согласится принять мою помощь, я закрыл книгу и отложил ее. – Господин, – сказал я, склоняя голову, – пожалуйста, позвольте. Могу я… – Не можешь, – он смерил меня сердитым взглядом. – Сиди и читай. Не путайся у меня под ногами, – затем он скрылся из виду, направившись дальше по коридору к своей спальне, поскрипывая сапогами. Через несколько мгновений до меня донесся шум бегущей воды, и, склонив набок голову, я стал прислушиваться и размышлять, что же делать, испытывая при этом чувство неправильности происходящего, потому что сидел сложа руки, пока мой господин набирал себе ванну. Раздалось шипение, наверное, сорвавшееся с его уст, а потом плеск от погружения в воду. Еще мгновение я боролся сам с собой, затем решился. Собравшись с духом, я отправился на его поиски, тихо миновав господскую спальню и проскользнув в прилегающую к ней комнатку, которую я посчитал ванной. И не ошибся. В дальнем углу размещался душ с наклонным полом для стока. Стоял держатель для полотенец и, конечно, ванна. Она была из того же мрамора, что и в моей комнате, только размерами в полтора раза больше. В углу рядом с кранами была установлена печь, очень похожая на ту, что я видел в общей купальне для рабов, – сваренная металлическая коробка с дверцей для подачи угля ближе к верхней части. Когда я вошел, господин меня заметил и озадаченно нахмурился, но не успел он среагировать, как я взял тряпицу и опустился на колени возле ванны. – Господин, пожалуйста, – сказал я, – позвольте помыть вам спину. Его спина. О Эрос, его спина. Могу я описать, насколько она великолепна? Широкая, гладкая, загорелая (как я узнал позже) от бесчисленного количества тренировочных боев, проведенных в оружейном дворе под солнцем. Сильные спины всегда пленили меня, а его спина была мускулистой, лоснящейся, крепкой и без единой капли жира. Еще один шрам, длинный и неровный, тянулся от лопатки до поясницы, но он лишь подчеркивал безупречность его кожи. Пораженный открывшимся зрелищем, я почти впал в экстаз. – Нет! – на этот раз он удержался от того, чтобы оттолкнуть меня, но по его тону было все понятно. – Отныне и впредь я желаю, чтобы здесь меня никто не беспокоил. Я покорно отступил, но не раньше, чем коснулся пальцами воды. Так я и думал. Склонив голову, я произнес: – Господин, вода холодная. Почему вы не нагреете ее? Да, мои слова были дерзкими и не совсем пристойными, особенно учитывая, что он фактически прогнал меня. Но когда-то от одного проницательного учителя семинарии я узнал такую мудрость: неважно, как сильно новый раб хочет повиноваться новому господину, его постигнет неудача просто в силу его незнания. Поэтому умный эроменос идет даже на непослушание, изучая характер господина и стараясь узнать с каждой ошибкой как можно больше и как можно быстрее. Только нужно помнить, что наказанием будет хлыст, который станет должной расплатой. Я не думал, что после моего замечания он отхлещет меня, а если даже так, то это будет полезным уроком. – Это занимает слишком много времени, – сказал он, с виду лишь немного раздраженный. – И летом нет ничего страшного в прохладной ванне. С молчаливым пониманием я кивнул головой. Но вода была не «прохладной», а ледяной – в такой лишь рабам мыться. Когда я попятился к выходу, он сказал: – Сегодня мы не обязаны ужинать с королем. Когда мне выпадает возможность, я предпочитаю ужинать в одиночестве. После ванны я принесу себе ужин с кухни. Видя возможность услужить, я осмелился предложить: – Я могу сходить за ним на кухню, пока вы купаетесь, и вы сможете насладиться покоем. – Нет! – у него когда-нибудь закончится это слово, а? – Я сам в состоянии принести себе чертов ужин. – Да, господин, – я кивнул и уставился в пол. Выждав несколько мгновений, я сказал: – Прошу прощения, господин. Но мне позволено ужинать сегодня? – сейчас я шел по лезвию ножа. Может, моя прошлая дерзость прошла незамеченной, но эта таковой может не оказаться. – Что?.. – выражение его лица сменилось с удивленного на раздраженное. – Конечно. И прекрати это. Он думал, я строю из себя жертву, чтобы вызвать у него сочувствие, и я чуть не рассмеялся от подобного предположения. Было много такого, чего я еще не знал о своем господине, но не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: вызывать у него жалость – впустую потратить время. – Спасибо, господин, – я коротко кивнул. – В таком случае, могу я сходить за своим ужином, пока вы купаетесь? – он хмуро посмотрел на меня, теперь понимая, куда я клоню, и я позволил себе улыбнуться краешком рта. – Может, чтобы не ходить нам два раза, я и ваш захвачу. Я слегка дрожал, сам удивленный своей смелостью, но постарался страха не выказать. Еще нет. Возможно, позже, если буду уверен, что он захочет его увидеть. Я склонился в более низком поклоне, показывая, что мое нахальство не несет в себе злого умысла. – Хорошо. Повариха знает, что я предпочитаю. Себе возьми то, что хочешь. Все, марш отсюда. Затем он ушел под воду с головой, выставляя меня, и я покинул комнатку еще до того, как он вынырнул на поверхность. На следующий день я нашел Кармина и попросил его научить меня, как нагревать воду. Я видел подобные нагреватели раньше и знал их принцип работы, но на моей родине они были сконструированы иначе. Я не хотел рисковать перегреть воду или еще каким-то образом причинить вред господину. Когда милорд пришел домой, я уже наполнил ванну и нагрел воду до температуры, которая, как я полагал, была подходящей для летнего вечера. Думаю, мне присуще упрямство, и в выверенных дозах оно служит мне хорошую службу. Я знал, если ему не понравится, он придет в бешенство. И был готов принять любое наказание, ведь он уже задолжал мне одно. Но, как ни странно, он лишь немного поворчал, опускаясь в теплую воду. Ежевечернее приготовление для него ванны превратилось для меня в ритуал, который я очень быстро стал ценить, особенно, когда понял, как горячие ванны его успокаивают. Это питало мою душу, потому что долгое время он не разрешал делать почти ничего другого для него. Он не позволял мне ни мыть его, ни расчесывать ему волосы, ни, конечно, раздевать или одевать его. Я быстро перестал настаивать, потому что, казалось, ничего другого не вызывает у него такой бурный гнев, как мои попытки позаботиться о нем. Поэтому я набирал ему ванны, подогревал их и добавлял туда масла и успокаивающие травы, выпрошенные мною у одного из хозяйственных рабов. Все потребности, какие были у меня, я удовлетворял этим, а если меня искушало желание пожалеть себя, что мной пренебрегают, я напоминал себе о той жизни, которую только недавно вел. У раба могут быть обязанности намного хуже, чем до конца дней своих набирать ванны. *** Я жил во дворце почти три недели, когда, наконец, господин воспользовался мной. Это было быстро и отчужденно, но я все равно был вне себя от радости, потому что уже начал отчаиваться и во мне постепенно зарождалась неуверенность в моем назначении. За все это время я раз или два удовлетворял себя рукой – поступок, заслуживающий строгого наказания по меркам большинства господ. Но от неудовлетворенного желания я стал раздражительным и несдержанным, и не единожды просыпался на грязных простынях. В тот вечер он вернулся поздно. Помню, как я волновался, что вода перегреется и он воспользуется этим предлогом, чтобы запретить мне впредь набирать ему ванну. Когда он, наконец, появился, то тяжелой поступью вошел в гостиную, не обращая на меня никакого внимания. Дело не в том, что он проигнорировал меня – что было обычным явлением – а в том, что, поглощенный своими мыслями, он даже не заметил меня. Разница налицо. Из граненого графина он налил себе на два пальца жидкости в стакан, сделал большой глоток, а оставшееся забрал с собой в спальню. Я тихо пошел следом и стоял в дверном проеме, наблюдая, как он стянул сапоги, а потом повалился на кровать. Накрыв предплечьем лоб, он пустым взглядом уставился в край полога. Интуиция побуждала меня подойти к нему, что я и сделал. Я не испытывал уверенности в себе, но грош мне цена, если я столько лет учился слышать мужчин, чтобы теперь не идти по велению сердца. Дыхание господина было размеренным и тихим. Он не был в гневе, больше казалось, что его охватило безмолвное отчаяние. И усталость. Сильное душевное изнеможение. Он посмотрел на меня, когда я подходил – просто скользнул взглядом. Я посчитал это разрешением и осторожно, чтобы его не потревожить, сел на кровать. Он двинул рукой, предплечьем закрывая глаза, и медленно выдохнул. На мгновение воцарилась тишина. Я смотрел на него: лишь его равномерное дыхание говорило о том, что он жив. Не знаю, почему я к нему прикоснулся. Не уверен, что я вообще понимал, что делаю. Если бы было иначе, мне бы точно не хватило храбрости, ведь он ясно показал свое презрение к моей симпатии к нему. Я положил пальцы на его руку, просто желая утешить. У меня сердце болело за него. Скорее всего, вы думаете, что глупо с такой легкостью проникаться чувствами, будто я юная девушка. Но нельзя сбрасывать со счетов долгие годы обучения. Возможно, вы полагаете, что нас готовят лишь телом и умом. Нет. Прежде всего, наше обучение построено на чувствах. Разум любого раба, предназначенного для утех, выстроен с тонким равновесием: мы должны остро чувствовать переживания наших господ и в то же время беречь наше естество от их жестокого обращения, чтобы последнее не разрушило нашу способность к сопереживанию. Поэтому я ощущал его боль своим сердцем. Но лорд Нигелль не принял мое прикосновение. Он дернулся и, отняв руку с глаз, мрачно посмотрел на меня. – Сильвен, не играй со мной. Я не в настроении. Отдернув руку, будто обжегшись, я опустил взгляд и прошептал: – Простите, господин. Я не хотел оскорбить. – Не бери в голову, – отрезал он и вновь принялся бессмысленно смотреть в сторону. – Мне уйти? – Поступай, как хочешь. – Я хочу облегчить ваше бремя. – Хотел бы я, чтобы ты это мог, – рассеянно ответил он. Вяло и безжизненно. – Может, я смогу уменьшить его. Возможно, поможет разговор? – я говорил тихо, и потом, вспоминая, был удивлен, что он услышал меня. Прищурившись, он вновь посмотрел на меня. Мгновение он пристально вглядывался мне в глаза, будто мог прочитать там мои намерения. Я дал ему это сделать, хотя с трудом сдерживался, чтобы не опустить взгляд. В венах застыла кровь от страха, и я подавил дрожь. Не люблю, когда на меня так смотрят. Обнажать тело – пустяк, но душу я берег. Он вновь отвел взгляд. – Не о чем говорить. Я просто устал от этого. – От этого? – Этого, – он сделал широкий жест рукой – имея в виду дворец, как я понял – и затих. Молчание стало натянутым. Я начал чувствовать себя не в своей тарелке, раздумывая, не оставить ли его в покое, когда он взял меня за руку и, проведя большим пальцем по внешней стороне моей ладони, положил ее на свою ногу. Не отрицаю, я был удивлен его движением, и у меня гулко застучало сердце, пока я пытался разобраться, чего он хочет. Иногда плоть говорит более откровенно, чем дух. Боль, от которой не избавиться слезами, может найти выход в пульсе оргазма. Поэтому, возможно, это оно. Я быстро пришел в себя – сомневаюсь, что он вообще заметил мое смятение, – и легко сжал пальцы на его бедре. Затем стал осторожно поглаживать. Он не возразил. Более того, закрыл глаза. Его лицо расслабилось, показывая, что он отдал себя на волю чувствам. Несомненно, он знал, какие я сделаю выводы из его поведения. Несомненно, это означало, что он готов. Правда? Я продолжил поглаживания, двигаясь к внутренней стороне его бедра, затем наискосок к выпирающей тазобедренной косточке. Я начал развязывать шнуровку на его брюках, все время вглядываясь в его лицо в поисках признаков неудовольствия. Он нахмурился, когда я расправился с первым шнурком, но потом приоткрыл губы и глубоко медленно вздохнул, заставляя себя расслабиться. Да, вот так. Тогда я не знал, то ли из-за возраста, то ли, может, из-за неудобства, но лишь когда я обхватил пальцами его ствол, он начал набирать силу. Глаза господина были закрыты, поэтому пока я доводил его до полной готовности, я воспользовался возможностью рассмотреть то, чего еще не видел. Длинный, но изящный и прямой, как и весь он, его член оживал в моей руке, кожа натягивалась и разглаживалась, пока он поднимался. Коричневого цвета, как и его хозяин, значит, не только солнце здесь участвовало. Линия волос, которую я видел раньше, спускалась вниз к темным шелковистым завиткам. На мгновение я выпустил его член и залюбовался открывшимся мне видом. Скульптура из отполированного орехового дерева, застывший темный Арей. Превосходно. Подвинувшись так, чтобы можно было над ним наклониться, я ласкал его не спеша, ладонью свободной руки заскользил по животу, пытаясь сосредоточить все его чувства здесь, потому что переживал, что смена моей позиции, возможно, заставит его передумать. Губами я его еще не касался – лишь обдал теплым дыханием нежную кожу возле паха, когда мышцы его живота напряглись, и господин потянулся вперед, грубо хватая меня за запястья. – Нет. Но сейчас это был не резкий протест, так мне хорошо знакомый, а хриплое несогласие. – Я еще не принимал ванну, и от меня пахнет. Я чуть не рассмеялся, услышав намек. Если я отпущу его купаться, то он точно вновь для меня так не ляжет. Иногда я могу быть глупым, но дураком я не был. В любом случае, да, конечно, запах был от него сильный: пот после тренировочных боев въелся в кожу и горчил. Но меня это пьянило, как маков цвет. Я хотел вдохнуть его глубоко-глубоко, чтобы разум затуманился. Я хотел ощутить этот аромат у себя на языке. – Меня это возбуждает, господин. Это правда, возбуждение было неимоверно сильным, иначе я с трудом могу пояснить, что повлекло мое следующее движение. Возможно, искра моей своевольной юности, рвущийся наружу всплеск непокорности. Но я вырвал руки из захвата, обвивая пальцами его запястья и прижимая их к матрасу. Когда мой рот обхватил его всего, господин резко выдохнул. Тяжело откинувшись плечами на кровать, запрокинув голову – он сдался. Я живу ради стонов моего господина.