Фиалка и кот

Пока я вытирал рот от потеков слюны, господин затаил дыхание. Он вновь прикрыл глаза предплечьем, и в наступившей тишине его лицо стало мрачным, сменив то расслабленное выражение, какое у него было, пока я ублажал его. У него заходили желваки, и я знал, что возвращается гнев. Возможно, гнев на меня, что я пробил его оборону. Или на себя, что она не выдержала. – Оставь меня. Я с готовностью подчинился, быстро покинув спальню. Он принял ванну, и за ужином – из тех, присутствия на которых требовал король – старое напряжение вновь сковало его тело, столь же сильное, как в тот первый вечер, когда у меня от него покатывало кожу и разъедало душу. В конце концов, он позволил вновь обслужить его, и это постепенно превратилось почти в привычку, хотя следовал он ей не постоянно. И пусть в первый раз особые эмоции не присутствовали, но в комнате витала атмосфера, хоть как-то напоминающая страстную. Потом и этого не стало – все превратилось в неторопливый акт, почти равнодушный, с единственной задачей. Периодически я предлагал себя: утром, по его возвращении из оружейного двора, после ужина и перед сном. Никогда не прямо, ведь так я мог вызвать гнев, а с почти незаметным вопросом в глазах, в позе полной покорности, складывая губы в немом призыве. Почти всегда он отзывался. Наверное, трижды в месяц (хотя перерывы были разными), всегда после ванны, он устало кивал, будто признавая поражение. Затем ложился на диван на влажное полотенце, откидывался назад и расставлял ноги. Так и повелось: всегда на коленях перед ним, всегда ртом, всегда долго и одинаково. Его было трудно удовлетворить. Когда я отсасывал ему, мне было интересно, чье лицо он себе представлял. Потому что он вел себя так, будто был лишен прикосновения мужчины, которого хотел. Наполненный виной и желанием. Всегда требовались мои лучшие навыки, чтобы довести его до оргазма; и каждый раз, когда я опускался на пол между его коленями, мне все напоминало о том, что он меня не желает. И если я сначала и думал, что то первое отсутствие реакции на меня было обманом, то потом я быстро избавился от этого заблуждения. Кончив, он с раздражением прогонял меня. И я скоро стал уходить раньше, чем он успевал отправить меня, потому что было видно: он предпочитает, чтобы я исчезал еще до того, как его дыхание восстанавливалось. Меж тем я влюблялся в него до безумия. Меня переполняли влюбленность и неудовлетворение. Я стал ублажать себя каждый второй день утром после его ухода, с горящим от непослушания лицом. Однажды я вообразил, что он узнает о моем проступке и накажет, как должно. И представил, что, распластав меня самым постыдным способом, он звучно хлещет меня, требуя, чтобы я просил о милости поцеловать его ремень. Я знал, что погиб, когда начал использовать эти фантазии, чтобы достичь пика. Прошло чуть больше месяца, и господин свел меня с ума, ничего не делая. *** Приближалась осень. Ветер стал более прохладным, в воздухе появился особый запах, который у меня ассоциировался со сменой сезонов, и я вспоминал, что прошел еще один год, вспоминал людей, которые теперь жили лишь в памяти. В летнюю жару меня одолевала тоска, теперь же новый воздух обострил чувство одиночества. Я плохо переношу отсутствие прикосновений других людей, даже жестокость помогает мне держать связь с миром, возможно, доказывая, что у меня есть свое место. Ощущая холодность, волнами исходящую от господина, я стал отдаляться, чувствуя, будто она замораживает даже мою душу. В одно прохладное утро меня неожиданно навестил Кармин с юной рабыней. Пройдя в комнату, где я спал, он заявил, что помещению недостает индивидуальности и что его необходимо оформить «под меня». Девушка, пришедшая с ним, обладала талантом искусного манипулирования цветами, тканями и узорами. И втроем мы придали комнате новый вид, который лучше отвечал моему характеру и стилю. Теплые осенние оттенки соответствовали моему нраву так же, как и моей внешности. Больше плюша в отделке, чтобы оттенить чувственность эроменоса. Более мягкие ткани, чтобы облегчить мое одиночество. Мы заменили шторы, постельное белье и ковры и добавили подушки, ароматические свечи и букеты из сухих трав. И все время Кармин делал ударение на том, что мы делаем это не для меня, а для лорда Нигелля. По его словам, новое убранство привлекало внимание к моим талантам и рисовало соблазнительные картины. Ложь от начала до конца, уверяю вас. Кармин видел, что я падаю духом, и решил создать обстановку, которая меня поддержит. Теперь я точно знал: когда-то он был эроменосом и настолько хорошим, что мог служить королю. Он видел глубже, чем все остальные, и понимал, как исцелить душу. На переделку спальни ушло три дня. Все это время, по совету Кармина, я держал дверь в комнату закрытой, не желая давать господину лишний повод для беспокойства. Вечером третьего дня после того, как он принял ванну, я открыл дверь, чтобы показать ему изменения, а сам кусал губы, наблюдая за его реакцией. Хотя Кармин заверил меня, что мы действовали в рамках дворцовых правил, лорд Нигелль мог жестоко наказать за подобное своеволие, и мне было тяжело выкинуть эту мысль из головы. Сначала господин не выказал ни одобрения, ни неприязни по поводу перемен в обстановке – ему больше была интересна их причина. Он пристально смотрел на меня, лишь изредка бросая взгляды на новое золотистое одеяло, на множество расставленных свечей, на толстый ворсистый ковер под нашими ногами. Будто в них был ключ к моей разгадке. – Тебе нравится? – Только если вам будет угодно, господин. Вы одобряете? – Это не моя спальня. Именно такие утверждения всегда ставили меня в тупик. Ведь это была именно его спальня. Но я уже знал: спорить – лишь ухудшать его настроение, поэтому молчал, не зная, что ответить. Устало вздохнув, он шагнул к кровати и сел на край. Но не с видом, чтобы я к нему присоединился, а с видом, что хочет мне что-то сказать. Видя это, я начал быстро говорить – скорее, лепетать – убежденный, что оскорбил его, согласившись внести изменения в комнату. – Простите меня, господин. Я должен был спросить. Я все верну, как было, к завтрашнему утру. Если желаете, еще раньше. Он не ответил, повернув голову к окну. Отрешенным взглядом смотрел на пеструю листву деревьев, чьи кроны в вечернем солнце лета сияли золотом. Еще влажные после купания, его волосы были почти черными и своевольными прядками обрамляли лицо и спускались к плечам. До сих пор помню капризный локон, упавший ему на лоб. Мне так хотелось к нему прикоснуться. – Я приношу тебе один вред, да? Боюсь, я лишь с ошеломленным видом смотрел на него, приоткрыв от удивления рот. Его слова были для меня громом среди ясного неба. Мы говорили о возможной оплошности, которую я допустил, а теперь, если я правильно понял. У меня никогда не было более внимательного господина. Его настроения не проходили для меня незамеченными, но он ни разу не побил меня, хотя многие мои поступки заслуживали наказания. Я спал в роскоши, достойной короля, ел лучше, чем за всю свою прошлую жизнь. Как он может причинять мне вред? – Ты увядаешь, как листья в лесу. Ты никогда не должен был попасть ко мне. Его слова испугали меня. Подобные размышления могли принадлежать лишь тому, кто решил избавиться от меня. – Нет, вы – хороший господин. – Ты страдаешь и ты одинок. Я покачал головой, чувствуя, как у меня сдавливает горло. Я хотел умолять его не продавать меня, но такие мольбы никогда не сорвутся с уст эроменоса. Конечно, не с уст того, кто был воспитан в семинарии Эроса. – Господин, вы иногда разговариваете со мной. Кармин относится ко мне, как к сыну. Повар угощает сладостями, которые мне не положены, другие рабы добры ко мне. Вы разрешили пользоваться библиотекой – о такой щедрости я даже не смел мечтать, – я пытался говорить спокойно, но не смог избавиться от эмоций в голосе. Я знал, что он тоже их слышал. Все еще глядя в окно, он сказал: – Я – идиот. Я глуп и вижу лишь себя. У тебя не было никого, кроме меня, с тех пор как ты прибыл во дворец, да? – Да! – почти выкрикнул я, отчаянно желая, чтобы он поверил, и в ужасе от того, что ему пришло в голову, что он должен спрашивать такое. – Никого. Лишь вы. Клянусь, господин, я клянусь. – Я верю тебе, – с горечью в голосе. – Хотя я хотел бы, чтобы это было не так. А со мной ты даже никогда не достигал разрядки. – Господин… – у меня дрогнул голос. Его замечание равнялось прямому вопросу, и я не мог больше скрывать свой проступок. – Я совершил ужасное. Пожалуйста, простите меня, но я… – я тяжело сглотнул. Теперь, когда признания не избежать, я не видел ничего эротичного в наказании, которое, был уверен, последует. Склонив голову, я заставил себя говорить четко и ясно. – Я удовлетворял себя, господин. По утрам. Каждый второй или третий день, – я сам едва слышал свой голос, поэтому продолжил громче: – Но думал я лишь о вас, господин, – я не ведал, уменьшит ли это его ярость, но я сказал правду и хотел, чтобы он знал. В комнате воцарилась абсолютная тишина. Я задрожал, предчувствуя, что она обернется жестокостью, и понял, что надеюсь избежать увечий, которые не пройдут бесследно. Но тут раздалось: – Мать твою. Я не мог посмотреть ему в лицо, но ясно слышал ужас, с каким он это прошептал. Вкладывая больше силы в голос, он позвал меня: – Сильвен. Глаза жгло от слез стыда, страха и полного отчаяния, и я больше не мог стоять прямо. У меня подкосились ноги, и я упал, громко стукнувшись коленями об пол, и ковер не смягчил падения. Я не знал, как иначе выразить свой ужас. Я всхлипнул, затем низко склонил голову и сложил руки на коленях, уставившись на них. – Сильвен, тебе не нужно меня бояться. По моему мнению, ты ничего плохого не совершил, твой поступок стал последствием моей невнимательности к тебе. Я – жалкое подобие господина. Я лишь отрицательно качал головой. Он мыслил настолько своеобразно, что я не мог уловить ход его размышлений. – Нет, господин, это мой долг. Я обучен… Не обращая внимания на мои слова, он продолжил: – Я не собираюсь продавать тебя с аукциона. Пожалуйста, прекрати пугать себя этими мыслями. Но я не даю того, что тебе необходимо, – господин замолчал, и я услышал, как он тихо вздохнул. – Я освобождаю тебя от обязанности быть мне сексуально верным. «Освобождаю тебя от?..» Что, во имя всего святого… – Мне не нужно… – Нет, нужно, – непоколебимым тоном, не оставляя места для пререканий, и я замолчал. – Сильвен, посмотри на меня. Я увечу тебя, тебя вырастили не для того, чтобы ты хранил целибат. Такая попытка лишь разрушит тебя. Во дворце есть рабы, вольные ложиться с другими. Ступай к ним. От шеи до скул – все горело огнем, пылали даже кончики ушей. Я понимал лишь то, что подвел его. По дворцу пойдут сплетни. Я отчаянно хотел спрятать лицо. – Ты слышишь меня, Сильвен? Если нужно будет, я прикажу. Я слышал его, но в глаза смотреть не мог. Я мог лишь сосредоточить взгляд на его подбородке, а не на собственных коленях. – Да, господин, – надорванным и покорным голосом, дерущим горло. – Я повинуюсь, – что еще я мог сказать? Боязнь глумливых насмешек других исходила от моей гордости. А гордость рабу ни к чему. – Но только рабы, Сильвен. Ты понимаешь, почему, да? – Да, господин. Иначе я буду выглядеть, как благосклонность с вашей стороны. Я не буду впутывать вас в политическую вражду. Краем глаза я видел, как он кивнул. – Если будет спрашивать кто-то кроме рабов, отделайся он него и найди меня. Я поговорю от твоего имени. Если, не приведи боги, тебя принудит дворянин, ты должен немедленно сказать мне. Я не буду тебя наказывать, если только ты не скроешь это от меня. Я делаю это для твоей же защиты. Я старался сосредоточиться на его словах, чтобы не завопить от отчаяния. – При этом я хочу, чтобы ты был дома до того, как я лягу спать, и утром, когда я посыпаюсь. Иначе я буду беспокоиться. Ты должен присутствовать со мной на ужинах с королем. Не хочу выслушивать его брюзжание. Ты все понял? – Да, господин. Быть дома с вечера до утра, если что-то случится, сказать вам, сопровождать вас на ужин. Обдумывая его слова, я почувствовал, как волны облегчения омывают мои страдания. Я отчаянно желал чужого прикосновения. Любого прикосновения. Но все же его приказ поставил крест на самом заветном желании, которое у меня было с тех пор, как я начал понимать, что мне уготовлено судьбой. Я желал иметь господина, который будет меня холить и лелеять. – Еще одно, Сильвен, – он подождал, пока я дам понять, что слышу его, встретившись с ним взглядом. – Я хотел бы, чтобы ты продолжал готовить мне ванны. Скоро зима, а я уже не могу без них. Уверен, он сказал правду, но более того, думаю, он видел мою потребность в этом. Я улыбнулся ему. Набирать ему ванны стало для меня тесной связью с ним, и я не хотел этого лишиться. – Да, господин. Спасибо, господин, я тоже. Какое, оказывается, может выйти огорчение от смены постельного белья. *** Если бы не Кармин, я, может, несколько дней не нашел бы в себе смелости сделать что-либо. Конечно, мой стыд был настолько велик, что не прикажи мне господин, я бы вообще не заговорил об этом. Но чтобы он не начал спрашивать, как обстоят дела, я хотел выполнить порученное, а для этого требовалось, чтобы мое новое положение было предано огласке. Поэтому на следующий день, когда Кармин спросил, как отреагировал господин на комнату, я сказал ему: – Он посоветовал мне найти раба, с кем бы я мог спать. Кажутся ли эти слова горькими? Из моих уст они такими прозвучали. Да, мне было горько. Кармин сидел за столом на кухне и вносил пометки в хозяйственную книгу, но, услышав мою недовольную жалобу, поднял голову. Только вместо выражения сочувствия на лице, на его губах играла улыбка, и он вопросительно посмотрел на меня. – Неужели? – найдя повод для веселья в моем унынии. Думаю, я выглядел как обиженный ребенок, потому что Кармин лишь рассмеялся, поднимаясь с места. – Мне еще надо проверить запасы мяса, – погладив мне по щеке, он сказал: – Сильвен, это не конец света, – и начал складывать бумаги на столе. – Твой хозяин – странный человек. У меня будет свободное время после обеда. Мы можем тогда поговорить, да? Я кивнул, все еще полный мрачных мыслей и не в силах улыбнуться, но ухватил его за руку и крепко пожал, выражая благодарность. Он нашел меня позже, я сидел в огороде, греясь на солнце и листая поваренную книгу, которую я взял на кухне. У меня не было желания научиться готовить, но мне был немного любопытен сам процесс, да и в любом случае, мне нужно было чем-то занять мысли. Я поднял взгляд на Кармина, садящегося рядом, затем закрыл книгу и отложил в сторону. Теперь, когда он пришел, я не знал, что сказать ему. Я хотел подробно рассказать об ужасе, который со мной произошел, но и не хотел, потому что это была история о том, чего я стою, а я еще не был готов произнести это вслух. Но человек, сидящий рядом, был почти в три раза старше меня и в десять раз мудрее, с прорезавшимися морщинками от смеха вокруг сверкающих глаз. Конечно же, учитывая его большой жизненный опыт и уверенность в себе, он не станет насмехаться надо мной. – Он не хочет меня. – Я догадался, – изящные пальцы подхватили локон, упавший мне на лицо, и отвели с глаз. Я подался навстречу прикосновению, страстно желая ощутить его. Сомневаюсь, что тогда мог выразить это словами, но я так хотел, чтобы меня обняли, и спрятанный в чужих объятиях я мог выплакаться. – У меня больше пальцев на руках и ногах, чем то количество раз, когда он мною воспользовался, и то это был самый обычный минет. – Но в то же время он позволил тебе найти любовника, и говорит о том, что он беспокоится о тебе. – Красивые слова, Кармин, но они меня не убеждают. Он просто хочет, чтобы я ему не докучал. – Нет, – Кармин поставил одну ногу на скамью и притянул меня к груди. Все еще такой гибкий. Я надеялся, что в старости буду таким же. – Он беспокоится о тебе. Это я точно могу сказать. Думаю, наверное, ты не обладаешь тем, что способно удовлетворить его потребности, и ни у одного раба этого нет. А пока, полагаю, он находит мало радости во всем остальном. Довольствуйся тем, что ему требуется тот покой, который ты ему обеспечиваешь. Потому что я склонен верить: ему легче от твоего присутствия – он стал не так часто хмуриться с тех пор, как ты появился. Я расслабился, облокотившись о плечо Кармина, и позволил обнять себя. Я ничего ему не ответил, лишь размышлял над тем, что он сказал. Его слова звучали правдоподобно, и я успокоился, приняв их. А Кармин продолжал перебирать мои волосы, тихо шепча мне, какой я красивый и что многие рабы будут счастливы воспользоваться возможностью уверить меня в этом. Можете думать, что я наивный, и мне придется согласиться, потому что только когда его губы коснулись моей шеи, я понял, что происходит. Нет, даже тогда я был ошеломлен от удивления, и лишь когда он кончиком языка провел по мочке, я действительно пришел в себя, всхлипнув. – Пусть это эгоистично с моей стороны, но я уже давно не слышал новости лучше, – прошептал он, теплым дыханием обдавая мою щеку. – И если я смогу заполучить тебя в свою кровать, то мне бы очень хотелось узнать, какими талантами греческие боги награждают своих последователей. Я задрожал, и Кармин взял меня за руку, подняв со скамьи, и повел меня, молчащего и спотыкающегося, с колотящимся от страха и предвкушения сердцем, через кухни, по западному коридору, вниз по лестнице, ведущей в крыло дворцовых рабов. Его поцелуй был таким сокровенным, как ласка любимого: глубокий, жаркий и неспешный. Так меня не целовали с самой моей юности. А когда я начал судорожно отвечать, безумно шаря по нему руками, почти кусая за шею и с силой обвивая его талию ногами, он рассмеялся и прижал мои руки к кровати, принуждая не спешить. Кармин пояснил, что у нас есть время до ужина, и заверил, что каждую минуту мы проведем с пользой. Когда Кармин вошел в меня, туго натянутые нервы не выдержали, и я заплакал. Не от боли, не от радости, а от облегчения, наверное, что кто-то наконец меня заполнил и вернул связь с миром. Я кончил раньше него, воя сквозь слезы, пока он вколачивал меня в соломенный тюфяк.