Фиалка и кот

Вечер господин провел с братом и вернулся в свои комнаты поздно, на его губах играла рассеянная улыбка, и пахло от него вином. Но со мной он не заговорил. А следующим утром, еще до того как солнце хоть немного смягчило ночной мороз, принц Арич отправился на линию фронта. Я не знал, послужил ли причиной визит принца или всему виной страсть, которой милорд поддался со мной, но следующие две недели настроение господина неуклонно ухудшалось. Мрачный и молчаливый, он заговаривал со мной лишь по необходимости и ни разу мной не воспользовался. Я хотел верить, что Кармин и принц говорили правду о его отношении ко мне, но все, что я видел, показывало: он был бы рад, если бы я исчез. Наступил уже новый месяц, когда это изменилось. В тот день поднялся порывистый ветер, с неба лился холодный дождь вперемешку с первым зимним снегом. Лорд Нигелль вернулся из оружейной раньше обычного – я подводил глаза, когда услышал, как открылась входная дверь. О его плохом настроении можно было судить по тяжести походки, когда он прошел в спальню. Когда я показался в коридоре, чтобы поприветствовать его, господина уже не было – он уединился в ванной (конечно, все еще горячей). Я не стал тревожить его. После купания он, одетый в уличную одежду – шерстяные брюки, свободная туника и накидка из замши – даже не посмотрев в мою сторону, ушел. Не было ничего необычного в том, что он оставил меня одного. Наоборот, он уже давно никуда не уходил вечером. Но сегодня я пребывал в полном отчаянии от его затянувшегося молчания, и его уход показался мне как никогда выразительным. Я направился в гостиную и подкинул угля в камин, не ощущая никакого желания беспокоиться об ужине. Я ждал, пока разгорится огонь, но для чтения такого света было недостаточно. После я приготовил себе отвар и устроился в кресле, согреваясь. Вдыхая теплый пар, я слушал завывающий за окнами ветер. Наставники семинарии сказали бы, что я пребываю в дурном настроении, и, думаю, так оно и было, но, если честно, мне не хотелось ничего по этому поводу делать. Я полагал, что, пока никто не видит, я могу себе позволить угрюмый настрой. Ведь я не собирался поддаваться ему часто. Ближе к ночи, когда я уже начал подумывать отправиться спать, вернулся господин. Услышав, как поворачивается дверная ручка, я быстро поднялся и стал у арки в коридор. Склонив голову, я осознанно оставался в тени, чтобы, если милорд пожелает, быть незамеченным. Он вошел внутрь и тихо закрыл дверь, аккуратно заперев ее на засов, затем повернулся и, снимая влажную от дождя накидку, мельком взглянул на меня. Его одежда была мятой и сырой, будто он неделю ее не снимал. Щеки румяные, и пахнуло от господина потом и дымом, будто он сегодня вовсе не купался. Выражение лица было странное, и понять по нему что-либо было трудно. Глубокие морщины на лбу разгладились, будто кто-то расслабил узел внутри него. Но в глазах читались настороженность и усталость. Как я уже сказал, лицо у него было необычное. Когда он миновал меня, я увидел напряжение в его походке, будто у него болели мышцы. Он выглядел как человек, принявший участие в драке – не считая того факта, что лицо не пострадало – с противником, который оказался сильнее, чем он рассчитывал. Но спиртным от него не пахло, и, учитывая его унылое настроение, было трудно представить его подравшимся, особенно в трезвом состоянии. Я последовал за ним в спальню. Что было глупо, если учесть его недавнее настроение и то, что никакого знака он мне не подал. Мною двигала интуиция и любопытство, честно признаться. Для раба идти на поводу у любопытства – немудрый поступок. Когда он остановился, я осторожно потянулся к нему. – Господин? Вы ранены? – Не надо! – я лишь легко коснулся пальцами его плеча, но он отпрянул, резко развернулся и выплюнул: – Я в порядке. Он не смотрел мне в глаза, и поэтому – уважая его желания – я опустил взгляд в пол. – Ты мне не нужен. Оставь меня. Приличный раб ответил бы «да, господин» и ушел. Но с тех пор как я стал собственностью лорда Нигелля, я узнал: как только эта фраза слетала с моих уст, часто ответом мне служила гримаса на его лице. Иногда были такие дни, когда ему лучше не напоминать, что я обременяю его существование, и за последние полгода я научился все лучше и лучше распознавать их. И сегодня был именно такой день. Поэтому я поклонился и молча вышел, двигаясь осторожно, чтобы даже мои босые ступни не шлепали о пол. Я вернулся в гостиную и устроился в кресле в дальнем темном углу, подвернув под себя ноги, чтобы было теплей и уютней. Взяв чашку с остывшим чаем, я сделал глоток, но вкуса почти не ощутил. Я закусил губу, чтобы не дать жгучим слезам политься по щекам, твердо решив не забивать голову мрачными мыслями, пока господин дома. Но трудность состояла в том, что мне надо было занять разум чем-то другим, но вот чем, я придумать не мог. Как оказалось, мне этого не потребовалось. Я даже не слышал, как господин появился – я поднял взгляд, заметив какое-то движение, и увидел его худощавую фигуру у входа, освещенную золотистым светом от тлеющих углей камина. Босой, шнуровка туники вверху развязана, не стянутые лентой волосы падают на плечи, частично закрывая лицо. Я пошевелился в кресле, намереваясь встать, но милорд жестом приказал мне сидеть, и я подчинился, немного откинувшись назад и наблюдая, как он подходит к камину и ворошит угли, чтобы лучше горели. Пламя стало чуть ярче, и он отставил кочергу в сторону, очевидно, довольный результатом. Когда он подошел ко мне, я застыл, внезапно насторожившись. И потом он опустился на колени у моих ног. Копошащийся у меня на животе клубок змей не мог бы встревожить больше. Мне казалось, я заслуживал наказания за то, что возвышался над ним. Однако эроменос, ставящий под вопрос действия господина, заслуживает каждый удар плетью, который получает. Я боролся с собой и, в итоге, подавил порыв упасть на пол. Я лишь надеялся, что дрожь в моем теле говорила об испытываемом волнении – не о дерзости принятия его положения подо мной, а об искреннем желании доставить ему удовольствие. – Давай, Сильвен, опусти ноги. Тебе холодно? – говоря это, он прикоснулся к моему колену, и я немного приподнялся, опираясь о подлокотники, вытащил из-под себя ноги и сел ровно. – Мне хорошо, господин. Наверное, меня морозит от одного звука ветра, – не сомневаюсь, что он услышал дрожь нерешительности в моем голосе. Он не ответил, а взял меня за лодыжки и развел их, устраиваясь между моих ног. Мои обнаженные бедра обдало прохладным воздухом, пуская мурашки по коже. Я до боли закусил губу. Подняв руку, он нашарил застежку на боку, расстегнул ее и распахнул мою повязку. Обнажив меня, он наклонился и – пока я силился понять, что происходит – взял в рот. Испытываемый мною страх подвел меня в самый неподходящий момент, лишив эрекции, и я залился краской от унижения и еще от ошеломляющего понимания того, что мой господин сидит между моих ног, пытаясь услужить мне. Я слышал о подобном, но о таких утехах говорили шепотом со стыдливым хихиканьем в темных спальнях – это просто было непристойно. Ни один господин никогда не касался моей плоти губами, ни в семинарии и, конечно, не лорд Риедич. Лишь другие мальчики и Кармин. Лишь другие рабы. Но инстинкты взяли свое – думаю, Эрос надо мной смилостивился. Я быстро пришел в себя, подавляя свои страхи. Сосредоточившись на обволакивающем меня влажном тепле, я стремительно набирал силу. Господин не обладал мастерством Кармина, ни даже навыками новых мальчиков в семинарии, но действовал с напористой целеустремленностью и безумным желанием, вызывая во мне большую страсть, чем все прошлые любовники. Его жажда была сродни тому, как утопающий жаждет глотка воздуха, Кармин желал не так, и, наверное, ни один эроменос так желать не мог, и это будоражило мою кровь, жидким огнем текущую по венам. Он ласкал меня, а во мне начала просыпаться эгоистичная сущность, жадная, стремящаяся утолить свои желания: вцепиться пальцами в его волосы и войти по самое основание. – Господин… – вырвалось у меня со стоном, пока я пытался не шевелиться и дать ему взять то, что он хотел. Но мои ягодицы судорожно поджимались, бедра дрожали от напряжения, отчаянно желая двигаться, умоляя о большем. Руки ладонями вверх я уронил по бокам, бессильно сжимая и разжимая пальцы. Я стонал, а он причмокивал и тяжело дышал, и если подобные звуки, издаваемые господином, сначала смущали меня. Постепенно и это я нашел возбуждающим. Его волосы. За все прошедшее время мне еще не доводилось их касаться. А я до отчаяния хотел, иногда так сильно, что глазам было больно – с такой пристальностью я на них смотрел. Конечно, он не поставит мне в вину, если я… Конечно, нет. Мои кулаки больше не были пусты, они спрятались в непокорных локонах, обхвативших мои пальцы, как ноги обвивают талию, крепко удерживая и лаская, шелковистые и прохладные, темные на фоне моей кожи. Кажется, господину понравилась моя инициатива, потому что он довольно замычал вокруг меня. Когда пришло время, я предупредил его предельно ясно. Я никогда полностью не теряю контроля над собой. Но вместо того, чтобы отпустить меня, он впился пальцами в мои бедра, заставляя не шевелиться. Выгнув спину, я вскрикнул в окружающий нас жаркий кокон страсти и пролился семенем ему на язык. Я постепенно восстанавливал дыхание, а господин, закрыв глаза и повернув лицо в сторону окна, опустил голову мне на бедро, уперевшись щекой, как сделал бы любовник. Он не выплюнул сперму, проглотив все до капли. Я знал по опыту, что такое делает лишь раб. Разве это не преимущество эроменоса перед свободным человеком? Общеизвестно, что любовник никогда не опустится до этого, но один из нас… Северяне. Возможно, у них по-другому. Я видел много непристойного в их обычаях, поэтому, наверное, не стоило удивляться. Размышляя над значением желаний господина – семя мое он явно хотел – я гладил его волосы, все еще в изумлении от них, и, наверное, проверяя, такие же ли они на ощупь после того, как я уже в страсти не сжимаю их. Я отвел локоны с его шеи, осторожно распутал попавшуюся сбившуюся прядь; взволнованный разрешением господина одарить его этой лаской сегодня, я понял, что мне самому это неимоверно нравилось. Вот тогда я увидел, что причиняло ему боль. Вырез туники съехал в сторону, обнажив вздувшуюся красную полосу – след от удара на плече. Воспаленная и горячая отметина исчезала под льняной тканью туники и, скорее всего, жгла огнем. Я рассматривал ее, вспоминая, как напряжен он был, вернувшись. Или, может, когда пришел в первый раз… теперь, когда я об этом думал, не мог сказать точно – я почти его не видел перед уходом. Высвободив одну руку, я потянулся, чтобы коснуться его спины, всего лишь легкое прикосновение пальцами, и ощутил исходящий от кожи жар. – Вы ранены. Он вздрогнул и выпрямился. – Оставь… – с раздражением. – Это пустяк, – милорд скривился, но на меня не смотрел, а принялся поправлять вырез. – Просто допустил ошибку в тренировочном бою. Я нахмурился, не веря и переживая, что, возможно, ему грозит опасность. Я помнил разговор с принцем: если кто-то узнает, о чем они говорили, то для них это собственноручно подписанное признание в предательстве. Господин намекнул на проблемные отношения с королем. Или там было что-то серьезней, чем мне дали понять? Ссора с королем? Это может объяснить странное настроение милорда, но чтобы дошло до физического воздействия?.. Я слегка потряс головой, пытаясь собраться с мыслями. Дворцовые перипетии не моего ума дело. А вот покой господина – наоборот. Было понятно: он не хочет, чтобы я размышлял об этом, к тому же он был все еще возбужден. Подвинувшись к краю кресла, я опустился на пол и потянулся к нему, пальцами скользя по внутренней стороне бедра. Очевидно было, что он жаждет разрядки – подтверждение налицо. Положив руку на его пах, я почти коснулся губами его мочки. – Господин, – самым чувственным шепотом. Но он убрал мою руку с твердым «нет», затем нежно поцеловал в лоб и поднялся с пола. – Отправляйся спать, Сильвен. Уже поздно, – и оставил меня в гостиной, ошеломленного отказом и слушающего звук его удаляющихся шагов, пока не раздался стук закрывшейся двери, и все стихло. Облокотившись о ножки кресла, я подтянул колени к груди и крепко обхватил их. От меня отмахнулись, как от чрезмерно дружелюбного сторожевого пса. В темноте я сидел озадаченный, не собираясь волноваться из-за отказа, а лишь желая разобраться, что произошло. Почему господин… Вина. Он не раз говорил мне и его брату. Что каким-то образом подвел меня, не уделяя должного внимания. Сегодня была компенсация. Наверное, даже больше компенсация за последние две недели, когда он был такой отрешенный. Может, вина начала терзать его совесть. Но я был рабом! Мне ничего не должны, кроме пищи и крова, и если господин меня не желает, то это не его вина. И в этом была та самая правда: мой господин не находит красоты во мне. Я никогда не прилагал стольких усилий, чтобы довести мужчину до оргазма, как с ним, а это говорит о многом, да? Я бы с удовольствием винил свое плохое мастерство, только лорду Риедичу никогда столько времени не нужно было. И ни одному из наставников семинарии. Ни Кармину, хотя он был лет на двадцать старше господина. Сегодняшней причиной стала вина. Не более. А теперь он успокоил свою совесть. Но я еще никогда не видел у него такого возбуждения: выпуклость в паху грозила разорвать брюки. Но он не хотел, чтобы я к ней прикасался. Хватит! Неуспокоенный, я отправился в свою спальню, ступая легко, чтобы не потревожить милорда. Проходя мимо двери в его комнату, я остановился и прислушался, пытаясь уловить хоть какие-то звуки. Не уверен, чего именно я ждал, но шпионить не намеревался. Думаю, я всего лишь надеялся услышать его голос – детское желание успокоиться. И услышал я не его голос, а характерный звук движения одной плоти по другой, смазанной маслом. У меня перехватило дыхание, а сердце, казалось, просто остановилось. Я наклонился вперед, чтобы упереться головой в стену. И стоял, слушая, пока не различил судорожный короткий стон, обозначивший его оргазм. Без меня. Он предпочел собственную руку, а не мое умение. Еле передвигая ноги, я добрел до своей комнаты, заполз под золотистое вышитое покрывало и плакал, пока не уснул.