Фиалка и кот

Путешествие назад прошло в молчании: господин полностью сосредоточился на том, чтобы без ущерба проехать по скользким улицам. Даже его поза говорила о желании уединения, будто я разозлил его, хотя не знал, чем. Желая почувствовать тепло его тела, я съежился на краю повозки. Думал, что милорд, конечно, мог бы воспользоваться моим, чтобы согреться, но все равно держался на расстоянии. Господину точно было нелегко превозмогать изнеможение и жгучую боль, чтобы доставить нас во дворец. Наконец мы въехали в арку внутреннего двора недалеко от комнат господина. Когда колеса повозки остановились, милорд выпустил вожжи и сгорбился, спрятав лицо в ладонях – его бил озноб. Видя его в подобном состоянии, таким внезапно уязвимым, я преодолел свои опасения и скользнул по кожаному сиденью ближе к нему. – Господин, – сказал я, стараясь настойчивость замаскировать мольбой, – даже у богов есть предел. Позвольте мне помочь вам, пожалуйста. Он не возражал. Пока один из стражников звал конюха-раба позаботиться о лошади, я взял господина под руку, вздрогнув, когда он зашипел от боли, и помог ему слезть с повозки. Когда стражники уже не могли нас видеть, милорд облокотился об меня, и мы начали подниматься по лестнице – господин еле шел, хромая – медленно продвигаясь в сторону его комнат. Там я повел его прямо к кровати в спальне, на которую он тут же упал и быстро повернулся на бок. Но когда я наклонился, чтобы развязать его шарф, он хлопнул меня по руке. – Оставь меня, – опять вернулась угрюмость, и его голос был как у пьяного: тягучий и низкий. – Господин, на вас все еще накидка и сапоги. Вы не можете так уснуть. – Я сам могу о себе позаботиться. Не двигаясь, я стоял рядом и чувствовал, что он просит от меня слишком многого: стоять и смотреть на него в таком состоянии. Наверное, он понял, потому что через мгновение сел на кровати и стянул накидку. Я взял ее, а милорд наклонился, чтобы снять сапоги, кривясь от боли – кожа на спине натянулась. – Уйди, я сказал. Меня трудно разочаровать. Я знал только рабство и хорошо понимал, что чувство разочарования исходит от желаний, которые лишь помогают делать меня несчастным. И научился не хотеть. Но сейчас во мне, переливаясь через край, поднимался гнев, наверное, потому что подобная ситуация была для меня новой. Кто-нибудь слышал о господине, отказывающем рабу прислужить ему, когда упомянутому господину явно требуется помощь? Упрямый осел. Я ушел, но собирался вернуться. Оказавшись в своей комнате, стянул сапоги и верхнюю плотную одежду, в спешке свалив все кучей на полу. Затем достал пару свободных брюк и тунику – наряд, который позволит мне позаботиться о нуждах господина, не сковывая движений. Я бы вообще остался обнаженным, если бы это не вызвало еще больших нареканий от милорда. Переодевшись, взял баночку в ящике шкафа – одну из нескольких в «аптечке» раба, которой меня снабдил Кармин по прибытии во дворец. Обдумывая, как мне преодолеть сопротивление господина так, чтобы применить лекарство, я вернулся в спальню милорда и обнаружил, что он все еще сидит на кровати, осторожно расстегивая рубашку. Он избегал моего взгляда, вместо этого глядя на последнюю пуговицу, которую вынимал из петли. Мне казалось верхом дерзости не спросить разрешения, но я бросил баночку рядом с ним на постель, а сам тотчас зашел ему за спину и начал стягивать рубашку с плеч. – Нет, – милорд дернулся, отстраняясь от меня, но я быстро схватил его за запястье, останавливая. – Я принес мазь для вашей спины, – сев позади, я снял с него рубашку и прикоснулся ладонью к израненной коже. Милорд вздрогнул от прикосновения и сказал: – С моей спиной все нормально. Лорд Нигелль – воин, главнокомандующий королевской армией, вел себя, как вздорная юная принцесса. Никогда не думал, что подобное возможно. – Господин, – само обращение было раболепным, но даже я слышал скрытую в нем решимость, – завтра утром вы должны присутствовать в оружейном дворе, а если вашу спину оставить без внимания, то вы всю ночь не уснете. Подумайте хотя бы об этом. Было ясно, что я зол, и как только гневные слова сорвались с моих уст, я затрепетал от страха. Сейчас милорд поднимется и ударит меня: негодование при виде моей дерзости превысит любую боль. Но он не поднялся. Вместо этого я почувствовал, как под моими пальцами мышцы спины расслабились, и напряжение из его членов ушло. Плечи опустились, раздался глубокий вздох, и господин наклонил вперед голову – я счел это согласием. Мазь была хорошая, способствовала расслаблению мышц и заживлению ран, и я толстым слоем нанес ее на повреждения. Прикосновения мои были осторожными, но точными и уверенными – я по опыту знал, что сейчас касания будто перышком больше раздражают, чем успокаивают. Убедившись, что он полностью смирился с моими манипуляциями, я уговорил его снять брюки и лечь на живот. Потом принялся несильно разминать его плечи, прошелся по бокам вниз к пояснице, осторожно минуя следы ремня и чувствуя, как тело под моими пальцами расслабляется. – Это твой бальзам. Нет, не мой. Но я еще не привык к тому, как он говорит подобные вещи. – Да, господин, он хранится в моей комнате. – Он смягчает боль. Что там? – милорд говорил ленивым тоном, и казалось, ему больше хотелось слышать мой голос, чем то, что я рассказывал. – Окопник для заживления. И, думаю, еще подорожник. Розмарин и лаванда, чтобы очистить раны и унять боль. Уверен, шалфей туда тоже входит. Я очень его люблю и чувствую в мази его запах. Он больше успокаивает дух, чем плоть, – говорил тихо и мягко, больше уделяя внимание звучанию голоса, чем словам. – Я добавляю масло шалфея в вашу вечернюю ванну. Вам нравится? – Должно нравиться, – пробормотал он, а потом добавил: – Это мазь рабов, ведь так? Предназначена специально для того, чтобы унять боль после побоев? – Да, и широко используется. В семинарии она всегда у нас была. Лорд Риедич не разрешал мне ничем пользоваться, но Кармин принес мне запас, когда я появился во дворце. Вы ведь понимаете, что мне не довелось ее применить? – я улыбнулся, и, хотя господин не мог меня видеть, он улыбнулся в ответ, чувствуя поддразнивание в моих словах. – А если бы я отхлестал тебя, мог бы я втереть тебе мазь в спину, как ты втираешь в мою? Я закусил губу, представляя, как это было бы – почувствовать его руки на своей спине, облегчающие жгучую боль, которую он же мне и причинил. От этой мысли я возбудился и внезапно понял, что мои пальцы замерли. Потом вновь начал гладить его кожу и глубоким голосом ответил: – Вы можете делать все, что пожелаете, господин. Сонным тихим голосом милорд спросил: – Тебе бы понравилось? О боги, конечно, да. Но я научился быть осторожным, вдруг чувствуя, будто меня загоняют в ловушку, сравнивая взгляды господина и эроменоса. Поэтому просто сказал: – Ваше удовольствие доставляет мне радость, господин. И тут его плечи окаменели, и он сделал движение руками, словно хотел подняться с кровати. Разозленный, милорд прорычал: – Не надо! Просто прекрати. Что и сделал. Я тотчас убрал руки с его кожи и отпрянул назад. – Простите, господин, – извинение вырвалось машинально, и, произнося его, я склонил голову, хотя сам до конца не понимал, за что прошу прощения. Если будет на то воля Эроса, в свое время это узнаю. Поднявшись на локтях, он уперся лбом в кровать. – О боги, Сильвен, ты можешь этого не делать? Хотя бы сегодня – о большем не прошу. – Господин, – я склонил голову еще ниже, размышляя, не следует ли мне упасть, преклонив колени, на пол. То удовольствие, которое я испытывал от прикосновений к нему, ушло прочь под натиском возвратившихся терзаний. Он был загадкой, и я уже совсем перестал понимать – если вообще хоть когда-то понимал – что же принесет ему наслаждение. Я задержался взглядом на красных полосах на его спине, кончиками пальцев все еще ощущая их выпуклые очертания. «Трахни его». Нет. Обращать внимание на слова свободного человека – сумасшествие чистой воды. У меня перехватило горло, когда я попытался заговорить. – Я хочу повиноваться. Но… пожалуйста, простите меня. Я глуп и сбит с толку… и… я не могу понять, что ж я должен прекратить, – мой голос дрогнул. – Пожалуйста, господин… Стон милорда прервал меня. – Вот это. Ненавижу. Ты называешь меня этим каждую минуту. О боги, только не сейчас, я просто не выдержу. – Господин? – Да, это твое «господин»! – он поднял голову и посмотрел на меня уничтожающим взглядом, затем с отвращением перекатился на бок ко мне спиной. – Пустое. Забудь. Иди спать, Сильвен. Спасибо за мазь. Можете смеяться над моим невежеством. Знаю, точно смеетесь. Но только тогда на меня обрушилось понимание, и я ощутил всю глубину своего проступка. «Господин». Он был зол, потому что я так к нему обращался. Именно это испортило ему настроение после того, как я его поцеловал? Весь вечер именно из-за этого? «Господин»? Что, во имя всего святого, этот человек от меня хотел? Он приказал мне уйти, но я не ушел, полностью охваченный взбудораженными мыслями, пытаясь найти объяснение. И теперь с раздражением в голосе, не обращая внимания на то, что мой тон заслуживает наказания, сказал: – Как вы хотите, чтобы я к вам обращался? – Не хочу я никакого обращения. Называй меня по имени – Нигелль. Твой язык сможет это произнести? Если нет, то, может, «ублюдок». Или «шлюха». «Сука». Все подойдет, но не «господин». – Но, гос… – я осекся, и теперь мое раздражение только увеличилось. Я был эроменосом и иного не знал. Он просил слишком многого: я, будучи рабом, рабом быть не должен. Меня научили гнуться, принимать то, что у меня могут попросить невозможного просто для того, чтобы господин посмотрел, как я истекаю кровью. Но это… это превосходило все. – Я – раб, господин, и принадлежу вам. Вы – мой господин. Как я могу обращаться к вам иначе? – я говорил резким тоном, потому что не мог унять отчаяние и гнев. Пусть он изобьет меня – больше не могу держать это в себе. – Мне не нужен раб. Я с самого начала сказал тебе. Тебя ко мне насильно приставили, а сейчас я хотел бы, чтобы ты ушел, и я смогу хоть ненадолго забыть о твоем существовании. Он не хотел раба. Он не хотел меня! «Возьми его с грубой силой». Я не ушел, а впился в него взглядом, в него, лежащего на боку спиной ко мне. Его спина. Лоснящаяся от масла, испещренная полосами, все еще горячая после порки. Во мне поднялась ярость. «…пометь его, как свою собственность». Наклонившись вперед, я провел кончиками пальцев по линии его позвоночника, не особо задумываясь над тем, что делаю, просто меня притягивали красные отметины ремня. Милорд охнул, выгибаясь, чтобы избежать прикосновения. «Привыкай к этому, мальчик, если хочешь сделать его счастливым». И тогда что-то во мне сломалось, плотина треснула, и тонкая струйка алчности начала подпитывать бурлящее во мне негодование. Думаю, во мне появилось желание пристыдить его, заставить хоть немного вкусить того, чем он меня кормил. Рывком уперся коленом ему в поясницу, а рукой надавил на плечи и прижал к кровати. – Вот это? Вот это то, чего ты хочешь… господин?.. Он не сопротивлялся, когда я переворачивал его, и сейчас не возражал, пока я прижимал его к матрацу, лишь сказал в покрывало: – Неважно, Сильвен. Это моя ошибка, моя глупость. Ты – то, что ты есть. Иди спать. Его слова были предельно ясными, но уныние в голосе говорило о другом, оно умоляло, чтобы я не послушался – я был уверен. От вида его покорности у меня вскипела кровь. И в тот момент он был не тем мужчиной, кому надо услужить, его надо было взять и наслаждаться им. Я начал забывать себя. «Умоляй меня, Ис. Я хочу слышать, как ты всхлипываешь и просишь меня». Одной рукой удерживая его плечо, я развязал брюки. Просто потянул за завязку на талии, и они соскользнули с моих бедер. Усевшись ему на поясницу, наклонился и лизнул его мочку. – Ты хочешь быть моей шлюхой? Я правильно услышал? Ты хоть знаешь, что означает быть шлюхой раба, его грязной подстилкой?.. – О боги, – вырвалось с прерывистым низким стоном боли. – Да, но ты предпочитаешь своих богов моим, ведь так? Не красота Эроса, а животная похоть Цернунноса*, берущая тебя, пронзающая, насилующая в пылу ярости, – говорил ему на ухо и терся об него, водя членом по впадине между его ягодиц, а в моих ушах шумело от притока крови. Вновь застонав, он непристойно раздвинул бедра и зарылся лицом в одеяла. Я принял это за положительный ответ. Потянулся к все еще открытой баночке и нанес на себя тонкий слой, подготавливаясь, чтобы взять его. Моя здравомыслящая часть забилась от страха в угол, бормоча, что милорд вообще-то не просил этого, но с каждым моим судорожным вздохом ее голос становился все тише, тая, словно снежинки на ладони. Быстро и грубо ввел в него два скользких пальца и ощутил, как милорд застыл. – Я намереваюсь трахнуть тебя, господин. Есть возражения? Теперь он лишь тяжело дышал, а внутри меня шла борьба: одна часть все еще протестовала, настаивая на том, что меня постигнет смерть за поступок, который я собираюсь совершить. Но я уже зашел слишком далеко, и последствия мне были безразличны. Если моим наказанием станет смерть или побои, каких я еще не испытывал, все приму и буду сожалеть лишь о том, что вновь вот так он лежать предо мной не будет. Я действительно собирался взять этого мужчину. Схватив его за волосы, рывком запрокинул голову, обнажая горло, будто хотел разорвать его. Холодным тоном сказал ему на ухо, немного хрипя: – Отвечай мне, господин, – теперь в обращении была неприкрытая ирония, насмешка, которую, наверное, уже ничего не смоет. – Ответь мне своим телом. Откройся мне, умоляй разорвать тебя надвое. И он ответил. С рвением, угрожающим подорвать тот контроль над ситуацией, что у меня еще остался, он потянулся руками и, зовя меня по имени, приподнял бедра, раскрывая пальцами половинки. Получив приглашение, я пронзил его. Вошел рывком без всякой нежности, слушая, как он вскрикивает, пытаясь приспособиться ко мне. Когда его тело начало принимать мое, я стал входить в него, как учил Кармин, целясь так, чтобы услышать удовлетворенные стоны милорда. И хотя моя жажда ничуть не утихла, свое предназначение эроменоса я помнил хорошо, и от инстинктов так просто избавиться не мог. Метя низко, я шел медленно и по наитию, пока из горла господина не вырвался глубокий стон, давший мне понять, что я нашел то, что искал. Некоторое время двигался так, сдерживая себя и впиваясь зубами в губу, пока та не начала кровоточить, методично трахая его короткими аккуратными толчками, и уже скоро мои яички грозили разорваться от желания. Милорд пальцами вцепился в покрывало, сжав ткань в кулаках и притянув ее к себе, в то же время еще больше разводя бедра в стороны. Закрыв глаза, я вновь увидел его, в комнате, где пахло огнем и свежим потом, его кожа блестела от жары, выпуклости и впадины мышц подчеркивал желтый цвет ламп. Тянущийся ко мне за поцелуем, за лаской, темные глаза умоляли об этом. Именно об этом! О боги. Я хотел взять его, когда он висел передо мной, и теперь думал, как я могу сдерживаться? Упав ему на спину, я начал двигаться основательно, больше уже не заботясь об удовольствии милорда, трахая, как животное в течке, тяжело дыша ему в ухо, погружаясь в скользкое жаркое тело, которое обнимало меня и вело к пику. Ближе, ближе, и горячая кожа господина продолжала взывать ко мне, пока я наконец не поддался искушению и, широко открыв рот, не впился зубами ему в плечо. С силой. Содрогаясь и крича, он судорожно сжался вокруг меня, и в последнем жестком толчке я пригвоздил тело подо мной к матрацу. Удерживая его внизу и наслаждаясь окатывающими меня волнами оргазма, я излился семенем внутрь него. Помечая господина как свою собственность. __________________________ *Цернуннос – бог природы и изобилия у кельтов, защитник животных, выражение закона охоты и урожая, также темное бессознательное, природные животные инстинкты. *** Следующим утром я проснулся и ощутил жар спины милорда, прижатой к моей груди. Солнце еще не встало, и комната была залита синевой сумерек, но настойчивая тяжесть в паху требовала внимания. До конца не пришедший в себя, я медленно пытался понять, где нахожусь, и у меня застыла кровь в жилах, когда вспомнил события прошлого вечера. Теперь с широко распахнутыми глазами я оценивал положение, в котором оказался. Я хорошо знал, до какого чужеродного состояния разума может довести порка – покорного и раболепного. Конечно, ни один уважающий себя мужчина не будет наслаждаться подобными воспоминаниями. Осторожно отодвинулся от тела, лежащего рядом, желая быть вне постели господина, когда он проснется, и лучше не просто вне, а как можно дальше, и тот мог бы с легкостью притвориться, что прошлого вечера не было. Возможно, это спасет мне жизнь. Когда я пошевелился, он с ворчанием прижался ко мне – всего лишь жалоба тела, недовольного лишением тепла. Собравшись с духом и стиснув зубы, чтобы справиться с предрассветным холодом, я выскользнул из-под одеяла и подоткнул его, сберегая тепло и молясь, чтобы милорд не проснулся сейчас. Но он не проснулся. Я справил утреннюю нужду, быстро развел огонь в камине и поставил воду греться, потом оделся и покинул покои господина, направившись на кухню. Только в небе показалось солнце, как я вернулся с подносом, уставленным едой. Милорд все еще спал, поэтому я поставил поднос и закрытый чайничек с персидским кофе – по крепости сваренным именно так, как он любит – на столик в его комнате. Затем я ушел, отчаянно желая, чтобы мое подношение смягчило его гордыню. Избавляясь от зловония животной похоти прошлой ночи, я вымылся и едва закончил вычесывать колтуны из волос, когда раздались звуки, свидетельствующие о пробуждении господина. Захватив небольшую стопку влажных полотенец, я отправился в его спальню. Господин был все еще в постели, взъерошенный и хмурый, и когда я вошел, он с удивлением посмотрел на меня и потер один глаз ладонью. Если бы так не нервничал, то, возможно, я был бы очарован. В данной ситуации я просто протянул ему полотенце. – Господин, ткань влажная и теплая. Я подумал, наверное, вы захотите вытереть соль с кожи, – соль, а еще масло. И другие телесные жидкости, о которых он, скорее всего, не хочет, чтобы ему напоминали. Пробормотав слова благодарности, он взял полотенце и, осторожно глянув на меня, прогнал следы сна с лица. – Я принес завтрак. Повариха выбрала ваши любимые блюда, – нет, вообще-то это я их выбрал. Но если признаюсь в боязливом раболепии, он будет вынужден выяснить причину. Лучше пусть милорд не придаст этому значения. Он молча вытерся, потом закутался в халат и, подойдя к столу, сразу налил себе кофе. Я унес полотенца, а когда вернулся, то понял, что господин к еде еще не прикасался. Держа чашку у губ, он вдыхал пар и наблюдал за моими движениями. Не в силах смотреть ему в глаза, я опустился на колени у его ног, опустив голову, чтобы смотреть только в пол, надеясь, что он останется довольным. Но, нет. Хриплым голосом он сказал: – Довольно, Сильвен. Сядь на стул. Вон видишь стул? Воспользуйся им. Ты принес достаточно еды на нас двоих. Пожалуйста. Помилован. Он не ненавидел меня за произошедшее. Я быстро поднял голову и поднялся, и было невозможно не выказать улыбкой испытываемое мною облегчение. Коротко взглянув на него, я кивнул и сказал: – Да, господин. Это слово. Я произнес его с кротостью в голосе, намереваясь показать, что помню свое место и неуважительных мыслей не имею. Но милорд пристально посмотрел на меня, и тогда я точно знал, что он вспоминает. «Я намереваюсь трахнуть тебя, господин». Я побледнел, и у меня задрожали колени, желая подкоситься и рухнуть на пол. Но он коснулся меня и с легкой улыбкой сказал: – Сегодня утром это слово мне нравится меньше, чем прошлой ночью, – не сомневаюсь, он хотел, чтобы я ломал голову над тем, какое слово он имеет в виду. – Теперь сядь и ешь. Ты раньше пробовал кофе? Нет, не пробовал. Оказалось, что он горький. Вкус на любителя. Несколько недель спустя милорд уговорил меня вновь попробовать его с сахаром и сливками, и таким я научился его любить. Но в то утро я лишь покорно сделал глоток из чашки и съел кусочек бекона, ощущая неловкость сидеть напротив него, особенно учитывая сложившиеся обстоятельства. Большую часть завтрака господин молчал, и я думал, что, наверное, он размышляет о событиях прошлого вечера. Когда он, наконец, заговорил, голос его был приглушенный, и вначале мне показалось, что тема далека от той, что я мог ожидать. – Два дня назад одного из моих людей поймали на воровстве продуктов из кладовых. Я смотрел на поднимающийся от кофе пар, пока милорд во второй раз наполнял свою чашку. – Этот человек – хороший воин, опытный и верный. Его братья погибли на войне в прошлом году. Сначала один, а через месяц другой. Он принял их детей, как своих собственных, – господин замолчал, отпил из чашки и поморщился от обжегшего горло напитка, который он проглотил слишком быстро. – Слишком много ртов, и он отчаялся. Хотел, чтобы его жена испекла праздничный каравай, так он сказал. Поставив чашку на стол, он перевел взгляд на окно, глядя на холмы вдалеке, а пальцами крошил печенье. Я хранил молчание, понимая, что моего ответа он не ждет. И внимательно смотрел на него, показывая, что слушаю, а еще вникал в то, что осталось непроизнесенным. – Я знал еще раньше, но для меня это было мелкой кражей, на которую толкнуло благородство, а не жадность, – он слегка пожал плечами. – Я закрыл на это глаза. Его поймал сослуживец и донес на него. Гадина пытается выслужиться, но ни один из моих лейтенантов не поднимется за счет товарища, – он откинулся на спинку стула и, тяжело вздохнув, продолжил: – Но когда это стало общеизвестно, я должен был наказать вора. Когда мы столкнулись вчера в коридоре, я имею в виду тебя и меня, каждый из нас спешил… Когда он взглянул на меня, я посмотрел ему в глаза и кивнул, давая понять, что слежу за рассказом. Нахмурившись, господин вновь перевел взгляд на окно и зажмурился. – …я только закончил пороть его… тридцать ударов. Королевский хлыст… – он замолчал на мгновение, затем сказал: – Его спина стала кровавым месивом за то, что он хотел накормить детей, но если бы я передал выполнять наказание заместителю, было бы еще хуже. Вновь замолчав, милорд содрогнулся, потом глубоко вздохнул и повернулся ко мне. – Никто не может безнаказанно воровать у армии короля. Ему повезло, что остался жив, – он с сарказмом фыркнул. – Гордыня короля крадет у наших детей, лишая их не только отцов, но и еды. Я хочу, чтобы война закончилась, хочу, чтобы отца постигла смерть за его дела. А иногда я хотел бы, чтобы она забрала меня с ним за то, что я соучастник, потому что мои руки тоже в крови. – Нет! – я не хотел так нагло перебивать милорда, но его тон был мне хорошо знаком, а слова ужаснули до такой степени, что протест сорвался с губ. Я покраснел, но, запинаясь, сказал: – Нет, с вашей рукой крови гораздо меньше. Вы остаетесь с отцом и смягчаете его удары. Но я понял. Когда милорд нахмурился, я понял, почему прошлым вечером он сорвался, почему потребность переборола тревоги, и он, наконец, попросил меня отхлестать его. Только вчера я хотел видеть хлыст в его руке, направленный на меня, чтобы успокоить его честь. Сколько еще ты будешь желать искупления за жизни, которые, ты веришь, погубил? Он смотрел на меня и ел, хмурясь все больше и больше, а потом допил кофе и поднялся. – Я уже опаздываю на утренний смотр. – Го… милорд, – я коснулся его рукава, привлекая внимание, – преданный солдат знает свои обязанности, и он знает, что действия его командира тоже обязанность, – меня немного трясло от той храбрости, которую я собирался проявить. Но я думал, что из всех возможных господ именно он, наверное, хотел бы, чтобы я был смелым в своих мыслях. – Если я попрошу у поварихи корзину с хлебом и сыром, она подумает, что это для прогулки. Если я попрошу Графа отнести ее нуждающейся семье, то он сделает, и никто не заметит – он хорошо знает город. Милорд долго смотрел на меня, так долго, что я уже открыл рот, чтобы извиниться. Но тогда он сказал: – Он живет вдоль реки, на восток от мельницы. Зовут Уон. Еще напомнишь поварихе, что мне всегда нравится, как она готовит. Затем он начал одеваться, а я убирал со стола, улыбаясь про себя.