Фиалка и кот

Остаток дня я занял себя хлопотами. Они оказались благословением, не позволившим страхам одержать верх. Нет, господин не дал повода для беспокойства, наоборот, всячески показывал: он доволен мной. Но это было неважно – жизненные уроки вбиты хорошо, и мысли о том, что я сделал, ежеминутно врывались в размышления и изводили меня. Я назвал его шлюхой. Шлюхой! Как господин мог позволить подобное, оставалось выше моего понимания, и я продолжал ожидать неминуемых последствий. В то утро я слонялся по комнатам милорда: повесил наши накидки, убрал тарелки после завтрака, разложил бумаги в кабинете. Пришла рабыня-горничная, и я помог ей поменять постельное белье на кровати господина. Не отказал себе в том, чтобы послушать ее поддразнивания – «в следующий раз, может, уговоришь его взять тебя в ванной?.. там намного легче убираться» – и краснел, представляя реакцию девушки, если бы сказал ей, что свидетельство страсти на простынях, которые она так беспечно держала, было его, а мое оказалось надежно спрятано. Перед обедом я попросил у поварихи корзину. Она была доброй женщиной – как душой, так и телом – и даже положила конфеты, завернутые в салфетку, точнее несколько таких свертков, как я заметил. Я был рад, потому что дети любят сладости, разве не так?.. и, конечно, они хоть немного скрасят долгие зимние вечера ребятни. Нашел Графа, и он с готовностью согласился доставить посылку. Я мало упоминал о нем, лишь коротко о наших совместных времяпрепровождениях, но он был одновременно серьезный и беспечный, добрый и умеющий хранить тайны, и я не сомневался, что он не станет задавать вопросов и ничего никому не расскажет, просто отнесет корзину и не привлечет к этому внимания. Наступил вечер, и я занялся своими обычными делами, ощущая немалую тревогу, неуверенный, чего господин теперь ожидает от меня. Целый день думал об этом, пытаясь свести вместе то, что узнал о его страстях, с тем, чему меня научил вольный человек. Между понятиями была зияющая пропасть, черная и бездонная, и, когда я смотрел в нее, кружилась голова. Я тщательно вымылся, смазал кожу маслом и расчесал волосы, затем набрал ванну милорду, выбрав травы и масла, которые успокоят жалящие раны на спине. Пока он купался, я сидел в гостиной, просматривая картинки в книге, подаренной мне господином, не в состоянии сосредоточиться на тексте. Огромные величавые птицы с клювами, способными разорвать плоть, рептилия, предупреждающая свою жертву треском, люди, живущие среди дикой природы, темнокожие, как выходцы из юго-восточных земель. Милорд позволил мне обработать раны, а потом – король не требовал присутствия на ужине – мы поели в гостиной. Весь вечер я сдерживался, чтобы с моих уст не сорвалось «господин». Было трудно, предложения казались обрубленными, в лучшем случае, неуклюжими, и для моих ушей звучали верхом дерзости. Но отреагировал он лишь один раз, когда я ответил на что-то, им произнесенное, «да, господин». Я тут же вздрогнул, а он улыбнулся, думаю, позабавлено, но ничего не сказал. Выжатый, как лимон, произошедшим накануне, в тот вечер милорд отправился спать рано, вскоре и я последовал его примеру, но на сей раз спал в собственной кровати, ведь он никак не показал, что хочет вновь видеть меня в своей. Тянулись дни. Конечно, я не мог вообще исключить из речи ненавистное ему обращение, потому что следовало соблюдать правила приличия вне комнат милорда. Но во всем остальном я изо всех сил старался вести себя меньше, как раб, и больше, как… кто? Наверное, думаю, как любовник, но это было не так – я не мог ни поцеловать его, ни разделить с ним постель по собственной воле, хотя страстно желал и того, и другого. Ведь он все еще был по-прежнему мой господин, и нет уверенности в том, что я могу делать подобные вещи без четкого указания. И в этом крылась главная проблема: я не знал, кто я, и соответственно не знал, в каком направлении двигаться. Моя неуверенность достигала огромных размеров, когда я обдумывал, чего именно он хочет. Ему нравилась боль, наверное, как отпущение грехов. И ему доставляло удовольствие быть связанным, это тоже было очевидным для меня. Я воскресил в памяти все те разы с лета, когда он показывал наибольший интерес. Всегда был какой-то налет сдержанности – во всяком случае, по внешнему виду. Но что за этим? Почему он не только стерпел мой гнев, но и подчинился ему, позволил назвать себя шлюхой?.. Нет, не просто позволил. На те оскорбления он ответил приглашением, ведь так? В таком замешательстве я ждал, чтобы он сказал, чего хочет, сказал, когда мне поднять хлыст для него, продолжить ли играть ту роль, которую он мне выбрал. Но он ничего не говорил, отдаляясь от меня. Дистанция росла с каждым днем, и все было плохо, как никогда. Я пребывал в отчаянии. Мне не хватало Кармина. Он бы бесстрастно посмотрел на ситуацию – его не так просто потрясти. Готов поклясться, он бы и глазом не моргнул, услышь мою историю. Пытался представить, что бы он ответил, но не продвинулся дальше веселого смеха над моим состоянием. Все размышлял, как бы разыскать Фионна, расспросить его, и думал: уж он-то, наверное, объяснит, что же делать. Но я не мог найти его тайно – чтобы посетить город, нужны пропуск и сопровождение, конечно, предоставленные милордом. В конце концов, именно Фионн помог мне. От Кармина я слышал лишь призрачный смех, а Фионн назвал меня идиотом и сообщил: все, что нужно, он уже сказал. Конечно. Ведь он был прав, да? Разве та страсть господина не была сильнее всего, что я видел в нем раньше? Проснувшись однажды ранним утром недели две спустя, я ощутил холодящее душу понимание: я все равно подвел его. Небо окрасилось бледно-золотым от рассветного солнца, а меня била дрожь – картины тревожного сна быстро таяли перед моим взором. Он был добр ко мне, несмотря на то, что не хотел меня. Из-за этого или, может, по каким-то другим причинам я полюбил его. Мысль о том, что я так сильно разочаровал его, разрывала на части. Пусть в хороших условиях, но я был на привязи, и она все равно удерживала от того, в чем нуждался господин, и я намеревался перегрызть ее как-то. Сегодня вечером. Больше ни дня не пройдет, чтобы его нужды остались без внимания. *** После ухода господина, я оставил комнаты, предпочтя тепло кухни, и, усевшись рядом с поварихой, позавтракал. Глядя в окно сквозь усеянные каплями, словно прозрачным бисером, стекла, я смотрел, как от потеплевшего воздуха по сосулькам, свисающим с карнизов крыш и ветвей деревьев, стекает талая вода. Близилось весеннее равноденствие – пришла пора зиме ослабить хватку. Там, где я вырос, к этому времени уже цвели горошек и многие фруктовые деревья. Повариха месила огромный кусок теста, добиваясь от него полной покорности и не прекращая болтать со мной. Она говорила о грядущих праздниках, о новой влюбленности девочки-кухарки, о размолвке среди танцоров. Кажется, вражда близнецов стала общеизвестной, и повариха удивлялась, что они до сих пор могут выступать. Я едва слышал ее – передо мной стояла трудная задача, и, попивая чай, я ломал голову над изобретением развлечений на вечер, которые утолят жажду милорда. Мысленно возвращался в прошлое для вдохновения, искал моменты, которые было приятно вспомнить. Обучение в семинарии являлось всесторонним, и наряду с порками и принудительной покорностью были редкие случаи, когда уделяемое нам внимание граничило не с жестокостью, а с лаской. Роскошь глубокой чувственности с аккуратно вымеренной болью, стыдливая нежность – продуманные действия, чтобы мы знали о том крылатом боге, что живет в каждом из нас. Для многих наставников – наверное, почти для всех – возможность время от времени побаловать своих мальчиков, и в семинарии полагали, что мы должны быть готовы и к этому. В услужении у учителя, который называл меня Океаном, я пробыл не долго, но до сих пор помню его мелодичный голос, шепчущий слова любви мне на ухо, когда его умелые пальцы ласкали самые чувствительные точки на моем теле. Конечно, господин не посчитает подобное внимание непокорством, но не тогда, когда он хочет, чтобы в моей руке был хлыст, когда он так протяжно стонет от непристойных слов в свой адрес. В худшем случае, такое просто навеет скуку. И любой попытке всегда сопутствует риск. Намеченный план казался мне хорошим. Господину он должен доставить удовольствие, а я чувствовал, что там не было ничего превышающего мои возможности или смелость. В комнаты милорда я вернулся, додумывая мелочи и планируя ход вечера, находя идеи в том, что меня окружало. В качестве места действий решил использовать свою спальню: она меньше, для милорда будет в каком-то смысле незнакомой и, возможно, покажется ему моей территорией. Некоторое время я посидел на кровати, кидая взгляды по сторонам и представляя поворотные точки вечера, будто акты в пьесе. Время уже давно перевалило за полдень, когда мой замысел, наконец, стал хорошо продуманным и выполнимым. Надеясь, что у господина нет других планов на вечер, я торопливо шагал по длинным коридорам в сторону главного строения дворца, вновь стремясь к теплу кухни, но на сей раз намеревался просить об услуге. Повариха заверила меня, что король не приказывал накрывать в главном зале, поэтому я спросил, сможет ли она собрать холодный ужин милорду и мне, чтобы мы поели в его комнатах. Думаю, я уже говорил: все слуги любили моего господина и волновались из-за его переменчивых настроений. Доходило до того, что они совали свои любопытные носы туда, куда не следовало, и задавали вопросы, которые не касались ни их, ни меня. Но в то же время я мог просить для него все, что угодно, и знал: это будет выполнено с двойным усердием и радостью. Я сказал поварихе, мне хочется чего-то простого, не требующего суеты, что можно медленно кушать с блюда пальцами, фрукты и сыры, а остались ли еще груши в кладовой? Освободившись, она приготовила красивое блюдо с едой, а я выбрал травы для чая. Пока мы работали, появился Граф и помог мне отнести подносы в покои господина. Когда он ушел, я поставил блюдо в углу моей спальни и принялся подготавливать все остальное. Излишние неожиданности были не нужны. *** Когда вошел господин, я ничего не сказал, лишь протянул стакан с бренди и закрыл за ним дверь. Он принял предложенное с вопросительным взглядом, на который я не отреагировал – вместо этого зашел ему за спину и запустил пальцы под воротник. – Пейте. Дайте вашу накидку, – я говорил спокойно, но не в обычной манере, а заставляя голос звучать с несвойственными мне уверенностью и прямотой. Пока ждал, я репетировал, тренируя речь человека, привыкшего получать желаемое. Милорд держал стакан в руке, но не пил, озадаченный моими действиями. – Что, во имя… – Я принес ужин сюда, – перебил я его, а сам затрепетал, отчаянно надеясь, что он не заметит. Повесив верхнюю одежду на крючок, я скрыл тревогу под новыми указаниями. – Пока вы говорите, ванна остывает. Пойдемте. И не забудьте ваш стакан, – легко толкнул его в спину, побуждая идти дальше по коридору. Очутившись в его комнате, я вновь сказал: – Пейте, – и взяв за руку, поднес стакан к губам милорда. – Сильвен, что… – Тихо. Сделайте глоток, это вас расслабит, – тогда он подчинился, осторожно глядя на меня, но я лишь невозмутимо смотрел, как лорд Нигелль пьет, затем взял у него стакан и поставил на столик у кровати. – Бренди хорошо обжигает после долгого дня, правда? Усилием воли заставив пальцы не дрожать, я начал расстегивать перламутровые пуговицы его рубашки, уставившись в шею милорда. – Нет, я не… – начал он и поднял руку, чтобы остановить меня. С напускным выражением досады на лице я хлопнул по ней, хотя внутри все переворачивалось от ужаса – я уже три раза перебил его. – А я, да, – расстегнув вторую пуговицу, я продолжил: – Или вы вновь отшвырнете меня? Он лишь смотрел на меня, явно сбитый с толку моим поведением и не знающий, что ему делать. – Вы так отшатываетесь, что можно подумать, от моих прикосновений остаются ожоги, – стягивая рубашку с его плеч, посетовал я, а потом небрежно бросил ее на кровать. – Сядьте. – Я… – Сядьте! – я толкнул его, и он сел, а я опустился на корточки, чтобы снять сапоги. Теперь уже четыре раза. Я почти закусил губу, но сдержался, заставляя себя быть благодарным, что милорд не разгневался на меня, и это казалось хорошим знаком. Закончив с сапогами, я потянул его за руку, а когда он поднялся, вновь вручил ему стакан. – Пейте. Пока я расшнуровывал его брюки, он подчинился, осторожно делая глоток и наблюдая за мной. Стаскивая ткань с его бедер, я провел ладонями по ягодицам и ниже и почувствовал, как господин напрягся под моим прикосновением. Но это было хорошо знакомое мне напряжение, и говорило оно не о том, что я зашел слишком далеко, а наоборот – зашел недостаточно далеко. По крайней мере, я на это рассчитывал. Когда я повел его в сторону моей спальни, его недоумение только увеличилось. Я заранее зажег множество свечей, и теперь комната утопала в теплом желтом свете, оттеняя сизые сумерки раннего вечера. Когда милорд увидел, что я приготовил не его ванну, а другую, он взглянул на меня и открыл рот, намереваясь заговорить – уверен, опять хотел возразить. Но я опередил его. – Давайте, я подогрел воду. Забирайтесь, пока не подхватили простуду, – он точно не подхватит простуду – я развел огонь в камине, чтобы этого не случилось. Он все еще колебался. Я не стал закатывать глаза, а решил приправить свой тон раздражением. – Я не добавил туда яда, если вы об этом переживаете. Кажется, мои последние слова помогли. Милорд покраснел и шагнул в ванну, бормоча, что ничего подобного не думал, но весь его вид говорил: он подозревал меня в шутке. Не то чтобы я намеревался причинить ему боль, я наоборот пытался доставить удовольствие. Да, странный человек – Кармин был прав. Устроившись на мраморном краю ванной позади него, я опустил ступни в воду, обхватив милорда ногами так, что его голова могла устроиться у меня на бедрах. Могла, если бы он немного умерил свою бдительность. – Что ты… – господин повернулся, и я увидел его сердитый взгляд. – Сильвен, в чем дело? Ты же знаешь, я не люблю от тебя это раболепие. Уже смочив тряпицу в воде и не обращая на него внимания, я намыливал ее. – Наклонитесь вперед, – сказал я, опуская тряпицу на его плечо. – Нет! Твою мать, я не буду… Он начал поворачиваться, но слишком поздно. Сжав его тело ногами, будто в тисках, и обездвижив руки, я надавил пятками чуть ниже его живота в опасной близости от паха. Ухватив за волосы на затылке, резко запрокинул его голову и склонился к уху. – Я сказал, наклонись вперед… господин, – и грубо толкнул вперед, все еще крепко держа кудри в кулаке. Его сдавленное шипение, пронизанное эротизмом, стало мелодией для моих ушей. Я понял: я затронул нужные струны. Он покорился. Милорд вновь напрягся, но теперь напряжение было другим и больше походило на тугую тетиву, только что выпустившую стрелу. Сейчас он утратил былое подозрение, лишь хмыкал себе под нос от нервного предвкушения, неуверенный, чего ждать от моего поведения сегодня. Я начал осторожно мыть его, сначала плечи и шею нежными прикосновениями в противовес тому, как только что сжимал волосы. Непосредственное соседство грубой силы и мягкой ласки может быть удивительно действенным для достижения более ярких ощущений. Выпустив его волосы, я уперся подбородком в макушку милорда и потянулся, чтобы помыть грудь. Когда жесткая тряпица прошлась по его соскам, они тут же затвердели. Заинтригованный – у меня еще не было возможности узнать, как реагирует эта часть его тела – я слегка сжал один между пальцами. Застыв, господин вновь двинулся, чтобы уклониться. – Силь… – но я вновь напряг ноги, не давая избежать ловушки, и свободной рукой крепко взял за подбородок. – Нет, сиди смирно, – я стиснул сосок и скрутил его с такой силой, что милорд охнул, а потом заговорил тихим успокаивающим голосом: – Ты слишком скуп со своим телом, думаю, пришло время делиться. С радостью я увидел, что он начал возбуждаться, в ответ ли на игру с соском или от слов – не знаю. – У раба мало счастья в жизни. Разве ты откажешь мне в простом удовольствии? Погрузив руку в воду между его ног, я схватил его член – крепко, будто свой – и потянул вверх к животу. Куснув милорда за мочку уха, сказал: – Сегодня господин принадлежит рабу, – и прижал член ладонью. Будто по собственной воле, его бедра подались навстречу моей руке. Набрав полную грудь воздуха, я преисполнился решимости. – Сегодня ты мой, – никогда бы не подумал, что это так сложно. Простое слово. – Нигелль. Когда он откинулся на меня и вздохнул, я знал, что выиграл. *** Больше господин не препятствовал мне в ванной: вставал, если я указывал ему, и позволял вымыть каждый уголок своего тела, не вздрагивая даже тогда, когда я намылил его яички или исследовал кончиками пальцев впадину между ягодицами. Думаю, больше всего мне нравились его волосы, и я покрыл их толстым слоем пены, наслаждаясь скользкими завитками, обольстительно обвивающими мои пальцы и такими непохожими на своего хозяина. Когда вода остыла, я помог ему выбраться из ванны, вытер, затем накинул на него халат и подвел к кровати. Я понимал, что он вновь начал нервничать, но не от волнительного предвкушения, а больше от незнания того, чего я ожидаю от него сейчас. Но я не обижался. Ведь мне потребовалось немало времени понять очевидное, и у него не было причин верить моему умению знать, каковы его желания. Если честно, я не совсем уверен, что знаю их сейчас. Но теперь я смотрю на происходящее новым взглядом. Я буду учиться. Наставники так долго трудились, вытачивая мой талант, и я не опозорю имя семинарии Эроса. – Сядь и устраивайся поудобнее, – моя кровать была меньше его, хотя все равно достаточно большая для нас двоих. Я смотрел, как он садится в изножье, а потом подошел к нему со спины, чтобы стянуть халат с плеч. – Ты слишком напряжен, – сказал я, – хотя только что вышел из теплой ванны. Пока говорил, я вынул его руки из рукавов и осторожно надел на каждое запястье по замшевой петле. Потом быстро, пока милорд не успел возразить, потянулся к изголовью кровати и дернул за прикрепленные к петлям шнуры. Туго затянул путы на запястьях и, заведя его руки назад, закрепил скользящие узлы на столбиках кровати – и все это за доли секунды. Он вскрикнул, от удивления ругнувшись хриплым голосом, и я улыбнулся сам себе, довольный, что моя уловка отлично удалась. По правде говоря, с его стороны была уступка, согласие без задней мысли – я не собирался обманывать себя, полагая, что легко перехитрил его. Даже если так, тот факт, что он бессознательно уступил мне, просто кричит о том доверии, которое он ко мне испытывает, ведь верно? Быстро поднявшись с кровати, я отрегулировал шнуры, и даже сейчас милорд мог бы в любой миг остановить меня не только устным предостережением, но и физически. Вместо этого он подчинился, следуя моим указаниям (хотя с выражением опасения на лице, уверяю вас), быстро двигаясь назад и поворачивая руки так, что даже на полном натяжении, его поза оставалась относительно удобной. Еще несколько мгновений пристраивая подушки и поправляя шнуры, я наслаждался видом моего господина, распростертого передо мной: торс приподнят подушками, руки зафиксированы над головой и немного отведены назад. Но картина была еще не полной. Из-под матраса я достал веревку, крепко привязал ее к лодыжке, потом, не обращая внимания на настороженный взгляд милорда, сделал то же самое со второй лодыжкой и веревкой. Проверив узлы, я потянул его за ноги и сказал: – Теперь согни колено. Вот так. Наконец, он заартачился, внезапно почувствовав стеснение. Если честно, я бы поступил точно так же – задуманная мной поза чувством собственного достоинства не отличалась. Здесь единственное отличие между нами было в том, что я не стал бы озвучивать свое нежелание. Меня слишком хорошо обучали. – Силь… нет, – пытаясь сесть, он потянул за веревки над головой. – Я думаю, может… Я посмотрел ему в глаза взглядом терпеливой няни, которая точно знает, что заставит слушаться воспитанника. – Я сказал, согни колено. – Да хрен тебе! – вот как, оказывается, красноречив лорд королевского дома. Ясно, такой няни у него не было. Настал опасный момент. Когда он глянул на меня, признаю, я спасовал и поставил под сомнение разумность своих поступков. Но загодя я решил, что, если только не увижу бешеный гнев, буду действовать, как задумал. И он же хотел боли, ведь так? Я на это надеялся. Схватив его член, я надавил ногтем на мягкую головку. Милорд взвизгнул и дернулся в сторону, но я удержал его и позволил разразиться отборной руганью, он сопротивлялся, а я вгонял ноготь глубже, как никогда внимательно слушая оттенки гнева в его тоне и веря, что пойму, если ступлю на тонкий лед. Наконец, он застыл, раскрасневшийся, мечущий гневные взгляды и стиснувший от боли зубы. – Согни колено, – я убрал ноготь с головки, но член из захвата не выпустил. – Твою ж мать, – простонал он, но сделал, как было приказано, и я (с незаметным вздохом облегчения) привязал лодыжку к бедру. – Вот так, видишь? – почти мурлыча. – Теперь тобой намного проще любоваться, – пояснил я и с удовольствием заметил его румянец. Со второй ногой пришлось еще раз напомнить приказ, но, в конце концов, все было сделано, и господин оказался замечательно связан: лодыжки привязаны к бедрам, концы веревок закреплены за остов кровати по бокам так, что, хотя некоторая свобода движений у милорда была, свести ноги вместе он не мог. Он представлял собой весьма притягательное зрелище: широко раскрытый, самые сокровенные места выставлены напоказ, от головки твердеющего члена до темного сморщенного ануса. Красивое тело с гладкой оливковой кожей, подрагивающие от напряжения плоские мышцы пресса. Кончиком пальца я провел по шраму у соска, потом по новому рубцу на бедре, появившемуся после поездки на границу в середине зимы. Я вспомнил длинный шрам на спине, и хотя сейчас его видеть не мог, мне было легко представить милорда на поле боя, когда эрос битвы бурлит в крови. Пока я его касался, он пристально смотрел на меня, но свет в его глазах стал ярче. Я узнал это сияние: милорд начал глубже погружаться в свои желания. Значит, я преуспел. Подойдя к блюду, собранному поваром, я откусил кусочек сыра, играя скуку и давая господину потомиться, а потом взял бутылочку с ароматным маслом из первой выжимки оливок, его поставляли из моей родины. Вернувшись к милорду, я отпил из его стакана с бренди, затем наклонил бутылочку и полил тонкой струйкой по груди и вниз, по темной дорожке, наполняя ямку пупка. Масло потекло к паху и дальше, смачивая открытую взору дырочку. Я попробовал на вкус благоухающую жидкость, начав с его живота и двигаясь вверх, зная, что он пристально наблюдает, как мой язык скользит по нему, а потом резко переместился на сосок и услышал, как сбилось его дыхание. Затем прикусил, одновременно опустив ладонь на его член, и понял, что у самого перехватило дыхание, когда его тело задрожало в ответ. Двумя пальцами в масле сначала просто коснулся, потом нажал на твердое кольцо ануса. Я вошел внутрь и улыбнулся – господин запрокинул голову, и было хорошо видно, как дернулся кадык, когда он резко и отчаянно втянул воздух. – Голоден? Свободной рукой я поднес кусочек к его губам, про себя смеясь над выражением замешательства, промелькнувшим на лице господина. Думаю, непривычное ощущение для милорда: ему предлагали лакомые кусочки, одновременно приводя в боевую готовность нижний вход в его тело. – Это острый сыр с юга, – милорд моргнул, но потом раскрыл рот и, глядя мне в глаза, молча взял кусочек губами. Я улыбнулся, а он зажмурился и откинул голову на подушки. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, и комната погрузилась в темноту, рассеиваемую трепещущим пламенем свечей, казалось, их свет поработил тело господина, придавая золотистое сияние твердым линиям его торса, делая резкие черты лица еще более рельефными. Милорд был настолько изумителен, что даже Эрос сошел бы с ума от зависти. – Само совершенство, – услышал я и был немало поражен, поняв, что сказал это вслух. Устроившись возле него, я принялся ласкать его кожу, чувствуя под прохладными пальцами ее тепло, мускулы бедра, тазовую косточку и дальше вверх к груди, по напряженным мышцам вытянутых рук. Наклонившись, я поцеловал плоский живот и провел по нему языком, пробуя на вкус соленую плоть, приправленную маслом. Когда я вновь поднялся, то вернулся на кровать, держа в руке свечу. Пальцем другой руки я заскользил по его груди, глядя, как кожа сияет в пламени от зажженного фитиля. – Ааа! Он выгнул спину, когда я пролил горячий воск по только что намеченной линии, делая дорожку к пупку и ниже, только отклоняя член в сторону от огня. Услышав его участившееся дыхание, я улыбнулся, провел пальцем по остывающему воску – по коже побежали новые струйки – и смотрел, как белеют края, охлажденные телом господина. Пока я позабавлено рассматривал дело своих рук, свеча вновь наполнилась расплавленной жидкостью. Следующей целью я выбрал левый сосок, припухший от укуса. Теперь воска было больше – я намеревался добиться реакции конкретней, чем расслабленный вздох. – Сссиль… а! Мать твою, – тихое шипение сквозь сжатые зубы, глаза крепко зажмурены от боли, руки натянуты в путах. Прижавшись пахом к паху, я наклонился, чтобы положить свечку, а потом поцеловал его в шею, в ключицу, притираясь к нему, скользя эрегированным членом по члену, пробуя его на вкус. – Нигелль, – сказал я ему на ухо тихо и хрипло. – Нигелль, – снова, наслаждаясь остротой его имени на языке. Он застонал, а потом мягко прошептал: – О боги… Сильвен. – Милорд… я так хочу вас взять… – едва громче вздоха, так тихо, что кроме нас двоих никто бы не услышал, находись кто-то еще в комнате. Он не ответил словами, лишь гортанно застонал и потерся пахом об меня. Когда я немного отстранился, чтобы лучше видеть выражение его лица, то мой взгляд привлек его рот, темные и влажные губы приоткрыты. И тогда я почувствовал, как падаю, а голова идет кругом. «Но больше этого, господин, намного большего этого я жажду вашего поцелуя». Когда я отвел взгляд от его губ и посмотрел в глаза, то обнаружил, что милорд пристально смотрит на меня, и, видит Эрос, он, конечно, хотел того же. Нет! Я наклонился, но лишь нежно лизнул его подбородок, а потом провел языком по резко очерченной челюсти, не в силах преодолеть убеждение, что, несмотря на наши игры, именно он должен стать инициатором наивысшего символа любви. Тот поцелуй ранее значения не имел. Хотя тогда господин не отклонился от него, не он был зачинщиком – все произошло по требованию Фионна. Порыв не прошел. Я целовал его шею, но больше всего на свете хотел смять губы милорда своими, попробовать на вкус его дыхание, ощутить язык у себя во рту. Испуганный своим желанием и тем, как близко я был к тому, чтобы откинуть доводы разума, я направил себя рукой и одним быстрым движением вошел в него, чувствуя, как под моими зубами задрожало горло от хрипа. Я брал его, медленно и спокойно, не отрывая рта от его тела, целуя грудь и не намереваясь быстро достичь пика, а просто соединяясь с ним, делая нас одним целым, легко скользя смазанным маслом телом по телу, кожей об кожу. Когда я выпрямился, то в моих руках была вторая свеча. Все еще внутри него, я провел ладонью по ноге милорда, коснулся пальцами веревок, потом слегка сжал его яички, будто взвешивал, восторгаясь их тяжестью и тугим наполнением. Обхватив член, я провел большим пальцем по жемчужной капельке на головке и наклонил свечу над внутренней стороной бедра. Он взвизгнул, бедра дернулись в сторону, инстинктивно пытаясь избежать боли. Но крик быстро сменился стоном, когда он с силой подался мне в ладонь, ища приятного давления. Какая жажда. – Тебе это нравится, да? – господин лишь смотрел на меня затуманенными глазами, потом провел языком по губам. – Для тебя такое ново? Кивая, он выдохнул: – Да, – и вновь опустил спину на подушки, – энннн… – в ответ на мои возобновившиеся движения, пытаясь поймать и собственное удовольствие. Еще воска, теперь наискось по нежной коже живота. Он громко охнул, бессознательно поднимая плечи в защитном жесте, но веревки на запястьях удерживали его руки. – Очень чувственно, правда? Приоткрыв рот, он выгнулся, глаза широко распахнуты. И одно бесконечное мгновение милорд смотрел на меня, потом рухнул на кровать. – Чувственно, – тяжело дыша, произнес он. – О боги. – Именно так я думаю, – улыбнулся и глубоко вошел в него. – С каждым разом, когда горячий воск попадает на твою кожу, – он прикусил нижнюю губу, когда я капнул немного на его ногу и продолжил: – Ты еще крепче обнимаешь меня. Потушив пальцами свечу, я вылил остатки, аккуратно целясь на его анус. Как только жар обжег чувствительную кожу, он вскрикнул и дернулся в путах – и дернулся так, что более хлипкая кровать развалилась бы. Сквозь сжатые зубы я зашипел вместе с ним, когда воск попал на основание моего члена, и, видят боги, жгло сильно, но не сильнее всего испытанного в жизни. Я упивался болью, потому что она была и его тоже. Мы разделяли ее, и каким-то образом это казалось правильным и прекрасным. Я бросил свечу на пол и одной рукой вцепился в его бедро, а другой сжал твердый член. Удерживая его таз на месте и чувствуя, как боль уходит по мере того, как воск застывает, я не отводил взгляда от его глаз, а он с приоткрытым ртом смотрел в ответ, тяжело дыша и постанывая. – Нигелль, – прошептал я, – ты совершенен, – и начал ласкать его, одновременно двигая бедрами, стремясь доставить столько же удовольствия, сколько доставил боли. Меня ужасало осознание того, что он сделал со мной, какие желания пробудил во мне. Потому что я жаждал его, а собственнические чувства – анафема для раба. Но когда мы достигли пика – я почти сразу за ним – я затрепетал, услышав, как он выкрикивает мое имя, проливаясь теплой влагой между моих пальцев.