Фиалка и кот

В тот вечер я очень переживал о том, что что-то может пойти не так, мысли занимал перечень кошмарных поворотов событий. Среди них было такое: едва милорд утолит свой голод, сердцебиение придет в норму, а дыхание успокоится, его охватит стыд, превращая желание в отвращение и ненависть. В семинарии рассказывали о подобных возможных реакциях, особенно у мужчин, держащих свои потребности в узде, как делал господин. То, что он пока хорошо реагировал, не очень успокаивало мои страхи – вольный человек непредсказуем в своих настроениях, и меня научили никогда не забывать это. Когда он открыл глаза, я уже разрезал веревки и отправился за влажным полотенцем, чтобы вытереть. Я намеревался убедить его, что служу именно удовольствию господина. Он не разгневался. Само по себе это меня не удивило, но милорд и не сделал попытки как-то отреагировать, это тревожило, ведь подобное поведение господина недопустимо. Вместо этого он неподвижно лежал, тихо дыша, пока я вытирал его живот. Глаза все еще закрыты, а руки вытянуты назад, хотя я уже развязал их. Я замешкался, отдирая от кожи застывший воск и раздумывая о том, что намного легче было бы сбрить его вместе с волосом, и пожалел о непредвиденной заминке. Минуты две я осторожно соскребывал натеки, а потом поднял взгляд и обнаружил: милорд рассматривает меня темными искрящимися глазами. – Спасибо, – сказал он тихим хриплым голосом. Я ответил ему удивленным взглядом. – Мне это только в удовольствие, – надеясь, что подобрал правильные выражения, и в последний момент сообразил опустить уважительное обращение. Он загадочно улыбнулся. – Правда, господин? – второе слово с глубоким кошачьим урчанием, от которого у меня побежали мурашки по коже. – Я доставил тебе удовольствие? Мгновение я изумленно смотрел на него, раскрыв рот, потом, наконец, придя в себя, захлопнул его, и сказал: – О боги, да, – я запнулся на ответе, не уверенный, что означало это обращение. Сбитый с толку и пытающийся разгадать намек, я поднялся за едой. – Готов поспорить, сейчас ты очень голоден, – сказал я, поставил блюдо на край прикроватной тумбочки и принялся сдвигать свечи, освобождая место. – Повариха приготовила для нас холодный ужин: мясо, сыр, фрукты, – я повернул поднос, надеясь соблазнить его чем-то особо вкусным, – еще есть ее миндальные кексы, которые ты так любишь. Я взглянул на милорда и заметил, что он смотрит только на меня. Он даже не сел, будто не испытывал ни малейшей заинтересованности в еде. Хотя обычное время ужина давно прошло. – Ты не голоден? Я точно знал: он должен хотеть кушать, но господин лишь сложил губы в почти неуловимую улыбку и проговорил: – Только если тебе будет угодно. Удивляли ли вас когда-либо слова собеседника так, что на мгновение у вас закружилась голова? Со мной именно так и произошло, и он, несомненно, заметил, как я ухватился за кровать, чтобы найти опору. От этой фразы меня затрясло – столько в ней было смысла, особенно из уст милорда. Но ощутил я не только страх, а еще всепоглощающее желание взять то, что я хочу от него, на миг притвориться, что он действительно принадлежит мне, и я могу поступать с ним так, как мне придет в голову. Он искушал меня. Но я хорошо знал: неважно, какие роли играет эроменос, он никогда, никогда!.. не должен забывать: он – раб на милости у хозяина. А я сейчас, теряя равновесие, не могу отвести взгляда от зияющей пропасти забывчивости. Видел ли он, как дрожали мои пальцы, когда я потянулся за приправленной перцем телятиной? Не мог не видеть. Однако я приложил все усилия, чтобы мои жесты были плавными и уверенными, когда сел рядом с ним и поднес кусочек к его рту. Он разомкнул губы, принимая мясо и вбирая мои пальцы в теплый рот. Зачарованный я охнул, окончательно теряя равновесие. Он перехватил мой взгляд, темные глаза сверкнули, и из них пропало серьезное выражение. Я понял: у него нет контроля над ситуацией, и встревожился еще больше. В комнате воцарилась звенящая тишина или, может, это только у меня звенело в ушах. Когда он, наконец, опустил взгляд, то мельком посмотрел на мои колени и самодовольно улыбнулся, потом закрыл глаза и придвинулся ближе. С запозданием я понял причину его веселья. Несмотря на недавнюю разрядку, мой член стоял прямо и гордо, не стыдясь демонстрировать, какое влияние возымело на него поведение милорда. Тяжело сглотнув, я выбрал кусочек фрукта и протянул ему, мазнув соком по губам. – Грушу? – голос прозвучал более хрипло, чем я рассчитывал – очередное предательское свидетельство того, как он на меня действовал. – Я выбрал сладкую и сочную. В кладовке было мало осенних груш, но я нашел одну, зная, что их он любит больше всего. Теперь милорд улыбнулся, открыл глаза и взял ломтик губами. Медленно прожевал, проглотил и, не отводя от меня взгляда, сказал: – Никогда еще такой вкусной не пробовал. Так и пошло: я кормил его, изредка поднося кусочки к своему рту, но больше сосредоточившись на его удовольствии. Я не думал, что хоть когда-то видел его таким расслабленным. Через некоторое время он, кажется, насытился. Господин съел немного – не для мужчины, который каждый день посвящает воинской подготовке – но обстановка не располагала к переполненному желудку. У нас еще было несколько часов, и мы в любой момент могли вернуться к подносу. Его настроение показалось мне располагающим к тому, чтобы лечь рядом, и я вытянулся около него. Несколько мгновений я перебирал темные пряди, а потом тихо прошептал ему на ухо осторожное напоминание о недавно разделенном удовольствии: – Ты был прекрасен, – сказал я, – обнаженный, связанный, в масле, с растрепанными волосами. Он перевернулся на бок, оказавшись спиной ко мне – не отрицание, а просьба. Я обнял его, закинул ногу на его талию и притянул к себе так, что мой полувозбужденный член уперся ему в поясницу. И тихо произнес: – Нигелль, – заканчивая мысль. Когда я пробежался костяшками пальцев по его скуле, он повернулся и провел по ним разомкнутыми губами – не поцелуй, а больше теплая ласка. – Когда ты произносишь мое имя… Люблю, когда ты его произносишь. Требовательно, нежно, грубо. Каждый раз у меня голова идет кругом. – Правда? – я спросил спокойным тоном, но была хорошо слышна моя потребность в его заверении. – Да. – Мне очень нравится, как оно звучит. Нигелль. Остро и пьяняще, будто хорошо выдержанный сыр и крепкое вино у костра. Он рассмеялся. – Не очень изысканное описание. – Ты – не цветок. – Нет, не цветок, – кажется, он смеялся про себя, и я разозлился. – Ты считаешь, что я высмеиваю тебя. – Нет, Сильвен, я не уверен, что ты знаешь, как высмеивать. Но ты хорошо обучен искусству дипломатии. – Гос… – я сел, вовремя осекшись, и потом голосом, выдающим поднимающийся гнев, сказал: – Ты не понимаешь. Меня вырастили цветком. Фиалкой для букета. Я не особо люблю цветы. А пока узнавал тебя, понял, что не испытываю большой любви к тем, кто рвет их для своего ложа. – В этом тоже я нанес тебе вред. Не обращая внимания на его слова, я быстро продолжил, чтобы объяснить: – Ты – не цветок, а… – я замолчал, пытаясь описать то, что ворошилось на краю сознания. Вот оно! – …большой кот. Как те черные кошки востока, которых пытаются отловить охотники. Гневные и непредсказуемые. Проведя пальцем по его боку, я сказал: – И сегодня я – цветок, увядающий на полуденном солнце – преклонил колени перед тобой и заставил тебя вытянуться и заурчать. Как мое сердце не будет биться быстрее от такого? Можешь себе представить, насколько захватывающе прикосновением усмирить раненую пантеру? Знать, что для тебя она перевернется на спину, показывая живот? – И все же ты обманываешься, я – не пантера, – милорд потянулся ко мне и заправил выбившуюся прядь за ухо, – а лишь шелудивый кот. Я поджал губы, взбешенный, что он не оценил моих слов – какая глупая реакция для раба, правда? По возможности сдержавшись, я сказал лишь: – Извини меня, фиалки так глупы. Спутать силу с чесоткой. Прошу прощения… господин. Он должен был прийти в ярость. Когда я перебрался через него, встал и начал приводить в порядок постель, ему следовало отшвырнуть меня и заставить опуститься на колени – моя дерзость не шла ему на пользу. Но он этого не сделал, только, зашипев, схватил меня за запястье и произнес: – Сильвен, пожалуйста, не называй меня так. Не когда мы дома. Особенно не в гневе – мне это как ножом по сердцу. В его глазах я увидел отчаяние, не ярость, когда он сказал: – Кот или пантера, неважно. Для тебя я выставлю живот или обнажу горло, тебе я показал себя настоящего. Возможно, это доверие, возможно, я просто оказался в безвыходном положении, но это только для тебя. Я лишь смотрел на него, чувствуя себя выбитым из колеи, судорожно перебирая в голове все, чему меня учили, в поисках правильного ответа и не находил его. «…когда мы дома». Он соскользнул с кровати и рухнул на колени у моих ног. Напуганный я отпрянул, но милорд, крепко держа меня за талию, прижался губами к животу. – Пожалуйста, – проговорил он. Дыхание обдало мою кожу. Господин вновь поцеловал, на сей раз чувствительное место у тазобедренной косточки, чуть в стороне от паха. – Назови меня по имени, я хочу услышать, как ты говоришь его. – Нигелль, – подчинился я, почти пискнув. Он сел на пятки и уперся макушкой мне в колени. Попросил, обращаясь к полу: – Еще. – Нигелль, – застыв на месте, я стоял, как статуя, ведь какой еще у меня был выбор, если не делать то, чего он явно желает? Дрожащей рукой я коснулся темных волос, накрутил локон на указательный палец и погладил большим. – Научи меня. – Научить?.. Когда он поднял голову, его взгляд были серьезен и прям. – Научи меня покорности. Я изумленно смотрел на него, неуверенный, что услышал правильно. Едва слышно я выдохнул: – Гос… Осторожно подбирая слова, он спокойно повторил: – Сильвен, пожалуйста. Научи меня, что значит принадлежать. Что значит быть желаемым и использованным в этом смысле. Что значит потерять себя в твоем удовольствии, – он поцеловал внутреннюю сторону моего бедра. – Твоя личная верная пантера, Сильвен. Я молчал. Он тяжело вздохнул и вновь склонил голову. Низким хриплым голосом продолжил: – Я устал, Сильвен. Слишком устал для мужчины моего возраста. Я не создан быть ни сыном короля, ни правой рукой принца. Ради облегчения я буду ползать у твоих ног. Беспомощно я смотрел на него, не в силах понять, чего же он от меня хочет. Знаю, мои глаза были круглыми, как блюдца. – Я… – Фионну ты сказал, что я привлекательный, помнишь? – он сложил губы в едва заметную улыбку. – Висящий на руках, потный, покрытый следами порки. Был ли это лишь жест вежливости? – Нет! Я… – меня затрясло, словно от холода. – Я… ты был… я был возбужден. Мне было стыдно, но когда он заставил подойти к тебе… – я глубоко вздохнул, стараясь унять нервозность. – Я… я хотел… – Ты можешь представить меня таким перед собой? Молящим о твоем поцелуе, когда ты хлещешь меня? Я знаю, что ты с легкостью снимешь с меня ложную маску, и я забуду обо всем, кроме твоего прикосновения… Он говорил, а я гладил его лицо дрожащей рукой, будто в лихорадочном приступе, но ответных слов найти не мог. «Молящий о твоем поцелуе…» – Сильвен… – он прислонился лбом к моему бедру, вновь говоря в пол. – Время никогда не щадит тело, знаю, я давно уже не миловидный юноша и никак не могу сравниться с твоим образом или Толи… – Нет! – вновь вскрикнул я. Настолько потрясенный его словами, что преодолел свою немоту. Я опустился на колени рядом с ним. – Рядом с тобой Толи – ничтожество, – встревоженный и отчаявшийся, я водил руками по его коже. Как он мог быть таким слепым к себе? – У него нет ни глубины твоих глаз, ни силы твоего тела, ни твоего лица… ты… о боги… господин… – я обхватил его лицо ладонями. – Разве ты не видишь своей привлекательности? Ты будто Арей. Я коснулся бога. Пока я говорил, он пристально смотрел на меня, хотя встретиться с ним глазами я не мог. Потом он схватил мои руки и крепко их сжал. – Сильвен, – он перехватил мой взгляд и не отпускал, – я постепенно полюбил тебя. И стал доверять тебе так, как доверяю единицам. Я буду твоим, если ты возьмешь меня. Я считаю, быть господином идет тебе больше, чем быть рабом. И разве ты не насладился сегодняшним вечером? Возьми меня. Научи. – Я… – «полюбил»?! Меня, словно холодной волной, окатило паникой. Раба?! Голос срывался на писк, когда я пытался объяснить ему: – Я – раб. Неважно, насколько хорошо я притворюсь, – слова застряли, как сухой песок в горле, пока я смотрел на него. «Полюбил»? – Как я могу… Тяжело сглотнув, я выдавил из себя ответ, думая о том, что не могу вновь отказать ему. Это мое назначение. Я живу лишь для того, чтобы его жизнь сделать легче. Если бы не семинария Эроса, я бы точно умер в младенчестве. Если ему нужно это, как я могу сказать «нет»? По правде говоря, ничего трудного он не просил. – Я попытаюсь. *** Той ночью он остался в моей кровати, свернувшись клубком и прижавшись спиной к моей груди в поисках тепла. Довольный, но в то же время и сбитый с толку, я обхватил его руками, будто он на самом деле принадлежал мне, а не наоборот. Интересно то, что, если мыслить логически, я бы посчитал вечер в высшей степени успешным, ведь господину явно понравилось, он даже желал большего. Но на следующее утро я проснулся, чувствуя себя еще более неловко, чем раньше, ведь теперь я держал тигра за хвост – или кота, можно сказать – и не знал, что с ним делать. Я действительно пытался. Могу сказать точно. И хотя в течение последующих месяцев я казнил себя за это, удивляясь тому, куда подевался мой разум, когда я соглашался, время показывало свое. Меня просто не вырастили таким, чтобы я мог на самом деле осмыслить те потребности, о которых говорил Нигелль. И, если честно, у него не было настоящего понимания склада ума раба. Наши жизни были чужды друг другу так, будто один вырос в глубокой пещере, а другой – на палящем солнце. На следующее утро особых изменений не было. Позавтракав остатками сыра и хлеба с прошлого вечера, милорд выпил кофе на кухне по дороге на очередной совет, где требовалось его присутствие. Я же лежал в постели, пока он не встал (хотя мне до боли хотелось подняться и привести себя в порядок для него), воздержался от того, чтобы пораньше спуститься за кофе, и мне удалось не дать сорваться слову «господин» с языка. Позже я, как обычно, занялся собой, а потом набрал ему ванну. Такое поведение может показаться раболепным, но им не было. Теперь я видел возможность настаивать на том, чтобы купать его, чего он никогда не разрешал раньше. Что я и сделал: когда он вернулся, я вместе с ним устроился в воде, смывая грязь с его кожи и аккуратно обрабатывая новую ссадину на плече. Даже так, после ванны я чувствовал себя неловко, и когда милорд сказал, что ему нужно просмотреть счета, я, конечно, не возражал, отправившись в гостиную заниматься алгеброй, которой он учил меня. Закончив со счетами, господин пришел в гостиную, опустился на колени возле меня и задрал набедренную повязку. Взяв у меня в рот, он сосал, пока я не кончил, и проглотил все до капли, как обычный раб. После ужина я тренировался в сортировке документов, а милорд с книгой устроился у моих ног, будто это было самое естественное место для него. В ту ночь я взял его в его же кровати, куда он пригласил меня, хотя обставил все так, будто это была моя идея. Плечи вдавлены в матрац, ягодицы высоко подняты, и голова бьется об изголовье, пока я вколачиваюсь в него. Следующие четыре ночи я брал его, кроме того, еще один раз в ванной, и каждый раз грубо. На четвертый день Нигелль разбудил меня, лаская губами член. В обед он нашел меня, утянул в коморку и вновь ублажил ртом. И опять перед ужином с королем. Как оказалось, все было спланировано с определенной целью: не прошло и двух часов после, только мы вернулись в его комнаты, он стянул брюки и быстро опустился на четвереньки на полу в гостиной, умоляя взять его, жестко и долго, используя слюну вместо смазки. Я подчинился. И когда позже мы лежали в кровати, засыпая, я спросил, не было ли ему больно, он прошептал в ответ: – Да, спасибо, – и прижался еще ближе ко мне. По моему рассказу кажется, что все шло хорошо, правда? Но это не так. Всегда начинал он, всегда я выискивал его одобрение. Ни разу я не отхлестал его – лишь спросил однажды, хочет ли он этого. А он ответил: – Может, потом. И я, конечно, повиновался. На пятый день его настроение, кажется, переменилось. Или скорее – с его точки зрения, возможно – он пал духом. В ванной он был апатичным, потом уединился в кабинете, внимательно изучая карту, кажется, с передвижением войск. Нигелль принял чай, который я принес, но не посмотрел мне в глаза, вернувшись обратно к своему занятию. Я устроился в гостиной, некоторое время занимаясь математикой, потом достал книгу, которую он дал мне, и попытался отвлечься от беспокойства, гложущего сердце. Не могу пояснить, почему, но мне хотелось плакать – зная, что разочаровал его, я чувствовал себя потерянным, но что делать, чтобы это исправить, не знал. Я привык к ощущению бессилия, но сейчас его вкус был для меня новым и отдавал горечью. Незадолго до отхода ко сну милорд присоединился ко мне, сев не у моих ног, а рядом на диване. Без всяких прелюдий, он сказал: – Сильвен, я должен перед тобой извиниться. Ты говорил правду, которую я не желал слушать. Моя фантазия недостижима, и мы оба это понимаем. Ты – раб. С того момента, как начинаются твои воспоминания, ты не знал иного. С моей стороны чистый воды эгоизм просить тебя освободиться от этого. В груди закололо от боли, а сердце пустилось вскачь. Меня опять охватил ужас, но не перед ним, а оттого, что я потерпел неудачу, полностью и бесповоротно. Он сдался. – Господин?.. – слишком поздно прикусывать язык. Даже если бы я захотел, то лучше подтвердить его слова было просто невозможно. – Я… я говорил, что буду неуклюж. Я могу лучше, только скажи. – Нет, Сильвен. Послушай себя. Даже сейчас ты спрашиваешь, что делать, – я смотрел на его колени, но он взял меня за подбородок и поднял лицо. – Помнишь Толи?.. Я спросил, хотел бы ты, чтобы я тебе лгал, – увидев мой кивок, он продолжил: – Не сомневаюсь, ты мог бы хорошо выучить роль, но я тоже не хочу лжи. И не имеет значения, как низко буду я кланяться, ты будешь лишь читать меня, высматривая, чего я желаю, и изо всех сил стараться дать мне это, неважно, какой ценой. – Но… – я закусил нижнюю губу и вздохнул. – Мне это доставляет удовольствие. – Конечно, тебе доставляет удовольствие делать меня счастливым, ведь тебя научили, что именно в этом твоя ценность. Он был прав, да? Но это не вся правда – он свел мои реакции к простому уравнению, но моя правда была настолько сложной, что даже я с трудом понимал ее. – Сильвен, тебе понравилось видеть меня связанным? Больше, чем тебе бы понравилось чувствовать меня над собой с приказом слизывать пыль с моих сапог? – Больше? Не могу сказать, – украдкой я бросил на него взгляд. – Пока нет. Но я отреагировал, правда? – Даже так. И то только потому, что ты веришь, что доставляешь мне удовольствие… – Нет! – я вырвал ладонь из его пальцев, чего никогда бы не сделал еще неделю назад. – Не думай, я не настолько прост. – Я не думаю… – Думаешь, – настоял я, – ты прав, действительно трудно вырваться из вбитого в меня. Но это еще не все, – я глубоко вздохнул. Конечно, я должен был сказать о другом любовнике. – Кармин… он научил меня брать мужчину. Никогда раньше я подобного не делал. Мы играли в игры, грубые и жестокие, когда я брал его силой, и, видят боги, как мне это нравилось. Если бы не Кармин, от меня тебе было бы еще меньше прока. Но, гос… – я откашлялся, – Нигелль, я могу это сделать. Страсть есть, только уверенность приходит медленно. – Сильвен, – господин положил руку мне на плечо, его захват был крепким и властным, и я поднял голову, чтобы посмотреть ему в глаза. – Кармин был рабом. Он тобой не владел, а я владею. И ни искусные притворства, ни мои заверения в хороших намерениях не изменят этого. Ты никогда не отделаешься от мысли, что в случае моего недовольства, я могу избить тебя до полусмерти. Или продать в бордель. Он был прав. Вот в чем было различие. Как бы я ни хотел верить, что полностью подчинил себя ему, оставалась сокровенная часть меня, которая пыталась выжить путем наименьших страданий. – Я мог бы освободить тебя. – Господин, нет! – громко вскрикнув, я рванулся из держащей меня руки. – Нет, пожалуйста. Я больше ничему не обучен! Ты не знаешь историй… быть свободным эроменосом еще хуже, чем последней шлюхой, они ведут нищенский образ жизни и… – Ты кое-чему обучен. Ты же ведешь мои счетные книги, правда? Я научу тебя большему. – Нет, господин, прошу, не надо… ты не знаешь… – умоляя его, я уже упал на колени. Свобода. Свобода была зовом сирены, на нее падки лишь глупые эроменосы, не видящие западни. – Сильвен, пожалуйста, успокойся. Я не выкидываю тебя на улицу. Я никогда так не поступлю. Пока ты принадлежишь мне. Так безопаснее. Но знал ты или нет, я уже запустил процесс получения вольной для тебя, – он замолчал и потянул меня за руку, давая понять, что мне следует сесть рядом с ним. Потом милорд продолжил: – Лучшего момента не будет. Я должен сказать тебя, что в случае смерти своим завещанием я освобождаю тебя. Меня охватил озноб, и я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. – Милорд, ты никогда не должен говорить подобного эроменосу. Никогда! Мы знаем огромное множество способов убить так, что никто не заподозрит неестественной смерти. Нигелль лишь рассмеялся. – Тогда это показатель того, насколько глубоко мое доверие к тебе, разве не так? Я покачал головой, не желая соглашаться с его беспечностью. – Кроме того, – теперь он вновь заговорил серьезно, – в твоих интересах заботиться о моем здоровье. Ты получишь свободу и человека, который поможет тебе приспособиться к новой жизни. Я не в силах оставить тебе многого после смерти – это запрещено законом – но при жизни я могу немало. Теперь послушай меня внимательно. Если со мной что-то случится, лучше ты будешь свободным, чем перепродан с моим клеймом. Ты пойдешь к Фионну, он согласился помочь, пока ты не станешь на ноги. Ты меня слышишь? Я ему доверяю. – Слышу, но, пожалуйста, береги свою жизнь. Он тихо засмеялся. – Обязательно. У меня есть для этого причина. Мы немного помолчали, пока он пил чай, который принес с собой. Наверное, напиток уже остыл. – Что ж, – сказал он, наконец, – я больше не буду принуждать тебя к моим низким фантазиям. Найди себе любовника, прекрасный Сильвен. Возможно, Граф? Знаешь, как я возбуждаюсь, представляя ваши переплетенные тела? – он мечтательно улыбнулся. – Может быть, через месяц или около того я попрошу твоего прикосновения, как это было раньше. Так будет… – Нет! – мой голос задрожал, и я почувствовал, как глаза защипало от непролитых слез. – Ты не понимаешь… Я говорил тебе… – слишком поздно, чтобы останавливаться, и я ощутил, как щеки окрасил румянец. – Я люблю тебя. Я хочу… – Знаю, – он перебил, запустив руку в мои волосы и пропуская пальцы сквозь пряди. – Ты хочешь сделать меня счастливым. Милый Сильвен, я тоже полюбил тебя, очень сильно. Ни минуты не сомневайся, так было с самого начала, когда я впервые услышал твое имя. Помнишь? Он улыбнулся. Я помнил, и я кивнул. – Но твоя любовь – это любовь раба к своему господину, а я не могу быть счастлив ею. Возможно, со свободой все изменится. Но на сердце у меня тяжело оттого, что это всего лишь мечта. Ты знаешь только рабскую любовь. Это часть твоей сущности. Он говорил со мной так, будто у меня не было разума понять самого себя. Мне хотелось разразиться бранью, потому что я еще никогда не был так зол. Вот еще один господин считал меня собакой.