Фиалка и кот

Счастлив доложить, что я надлежащим образом отвлекал Нигелля весь остаток ужина – уверен, у него больше и мысли не промелькнуло о восточном госте. Это превратилось в игру: он обращался ко мне чаще обычного, иногда очень неожиданно и по довольно надуманным причинам. – Выпить ли мне еще вина? – Как пожелаете, господин. – Оно притупляет чувства. – Так я слышал, господин. – А если они будут слишком притуплены? – Это только послужит мне стимулом вернуть им резкость, господин. И так далее. Он кормил меня как обычно: предлагал кусочки, а потом быстро убирал пальцы, едва мои губы смыкались на подношении. Я все больше расстраивался, желая то, что получала салфетка, желая почувствовать вкус его кожи под медом и думая о том, что сегодня я обязательно добьюсь своего. Я решил показать мое недовольство. Дождавшись, когда он поднес кусочек, вымоченный в соусе, запачкавшем его пальцы, я широко открыл рот, обхватывая фаланги, а потом сомкнул челюсти. А стоило ему потянуть руку назад, я укусил. Несильно, чтобы не поранить кожу, но больно, да. Я услышал тихий вскрик: Нигелль рефлекторно дернул пальцы из моего захвата. Крепко стиснув зубы, я удерживал добычу, пока он не расслабил руку и не дал мне сделать, как я хочу: начисто слизать соус, нежно посасывая там, где оставили отметину зубы. Милорд извинился перед соседом справа – он с ним разговаривал – поясняя, что уронил салфетку. Но когда я взглянул на него, то отметил покрасневшую шею, а потом, продолжая свои действия, увидел, как он поерзал на месте, что говорило о ставших тесными брюках. После чая и десерта – запеченного яблочного пирога с цейлонской корицей – король удалился, и через несколько мгновений милорд тоже попрощался с гостями. Мы молча направились в апартаменты господина: он шел быстрее обычного, я – на шаг позади. Нигелль открыл дверь, жестом показал мне проходить, затем последовал за мной, как у нас было заведено. Пока он запирал дверь, я сменил манеру поведения, стоя прямо и уверенно и избавляясь от всех менее заметных признаков покорности. Моим сигналом был щелчок засова, и, услышав его, я развернулся, вновь ударяя его по лицу. Он в изумлении смотрел на меня, а я, улыбаясь про себя, прорычал: – На колени. Он подчинился. Движение было неловким и могло бы вызвать смех у меня, только я полагал, что с мечом или мушкетом выглядел бы намного глупее. У меня почти не было сомнений, что довольно скоро он станет таким же грациозным, как любой эроменос. – Пальцы болят? – защитным жестом он сжал их в кулак, и я знал, что болят. – Немного, господин. – Возможно, так ты запомнишь: нельзя отказывать мне. – Да, господин, – Нигелль смотрел в пол, и пока я изучал его – как он с готовностью вошел в роль – внизу живота стало жарко, и я был готов для третьего круга. – Теперь ты будешь убирать пальцы только тогда, когда я их выпущу. Понятно? – Да, господин. Был бы я больше подвержен эмоциям, я мог бы упасть в обморок – у моих ног был воин, отвечающий «да, господин» мне, прелестному эроменосу. И я ощутил жажду, именно ту, на подавление которой наставники семинарии потратили столько сил. В тот миг больше всего на свете я хотел содрать с Нигелля брюки и покрыть его, как суку в течке. – Хорошо. Теперь разденься, и я жду тебя в твоей спальне у кровати, – приложив немало усилий, я справился со своим нетерпением, повернулся к милорду спиной и пошагал по коридору в его комнату. Мне пришлось ждать всего несколько мгновений перед тем, как он вошел обнаженный. Он не смотрел на меня, и было явно видно: Нигелль унижен собственным поведением и столь же возбужден. Приняв расслабленную позу, я устроился на диване, он стал передо мной и собрался опускаться на колени. Жестом я остановил его и протянул бутылочку с маслом. – Приготовь себя. Победа! Он залился жгучим румянцем, но масло взял, налил себе немного на пальцы правой руки и завел руку за спину. – Будет удобнее, если ты присядешь на корточки, кроме того, мне хотелось бы посмотреть. Да, вот так. Добавь второй палец, да. Хорошо. Пару мгновений я наблюдал за его движениями. Глаза закрыты, на щеках горит страдальческий румянец, но жалоб нет. – Умный раб воспользуется возможностью растянуть себя. Вставь третий палец, наверное. Вот так. Ты не должен надеяться, что господин будет волноваться о твоем удобстве. Само совершенство. Фионн говорил правду: Нигелль стал бы одним из самых популярных эроменосов, будь он им рожден. – Довольно. Встань, – нахмурив брови, я подошел к нему, хлопнул по животу, а потом тряпкой начал вытирать масло с его пальцев. – Насколько помню, я запретил тебе касаться булавки на брюках. Ты не послушался, или, может, ее сняла какая-то северная магия? Он сердито посмотрел на меня, явно считая, что я сжульничал, и, чуть ли не рыча, сказал: – Я следовал твоему последнему приказу, господин! Если честно, в тот момент я почти потерял самообладание, потому что его досада была неподдельной. Но я справился со страхом, вспомнив: причина именно в моем прошлом обучении. Если я не рассержу милорда, то он не прочувствует полное удовольствие повиновения. Поэтому я лишь скупо улыбнулся. – Может быть, ты следовал тому, который предпочел. – Нет, я… – Принеси хлыст. – Но ты… – А теперь прут, – настроившись решительно, я выдержал его взгляд. Неужели Нигелль на самом деле думал, что раб может ставить под сомнение справедливость своего хозяина? – …приказал мне… – возмущение в глазах, губы все еще разомкнуты в недовольстве, а затем он внезапно стиснул зубы, еще мгновение смотрел на меня, а потом опустил взгляд. – Да, господин. Открыв дверцу шкафа, милорд достал знакомый мне хлыст. – Прости, господин. Не считая ремня, больше у меня ничего нет. Я могу срезать прут. Взяв у него хлыст, я сказал: – Завтра. Нарежь несколько, разной длины и толщины. Мы испробуем их на прочность и гибкость, – он коротко кивнул, соглашаясь. – Теперь на кровать. Стань на колени в центре, лицом к изголовью. Я придумал план действий в обед, поэтому кровать уже была готова. Когда он принял нужную позу, я приказал поднять руки и вдел их в петли из мягкой кожи, а потом потянул за концы, натягивая их. Рукоятью хлыста хлопнул его по ягодицам, показывая, что он должен переместиться вперед. Затем по внутренним сторонам бедер, заставляя раздвинуть ноги. Он подчинился, а я отшел в сторону, осматривая его. В этой позе он был частично откинут назад, свисая на руках под углом к кровати. Обхватив его поднявшийся член, я прижал его к животу Нигелля и в грубой ласке провел большим пальцем по основанию. Он глубоко вдохнул, и я улыбнулся, подумав, что очень скоро должен научить милорда благодарить вслух за подобные мелкие знаки внимания. – У меня есть крепления, чтобы держать твои ноги раздвинутыми. Как считаешь, мне обязательно использовать их? Он покачал головой. – Нет, господин. Я буду неподвижен. – Сейчас от тебя требуется не неподвижность, а раздвинутые ноги. Ясно? – Да, гос… Резким движением я ударил хлыстом по его члену. Застигнутый врасплох он вскрикнул и рефлекторно сдвинул ноги, защищая уязвимое место и отводя бедра назад. Было слышно, как он всхлипывал, сыпля проклятьями, пока корчился от боли. – Наверное, нет, – я потянулся к матрасу, чтобы достать из-под него приготовленные веревки. – Думаю, ты сегодня не склонен к повиновению. – Нет! – выдохнул он и быстро раздвинул ноги, выдвинул бедра вперед, все еще дрожа от шока. Его член упал после удара, но сейчас дернулся, вновь обретая твердость. – Просто это было неожиданно. Я буду слушаться, господин, – Нигелль зажмурился и стиснул челюсти, явно приготовившись показать, что будет. Понятно, что я ударил не сильно, но в том месте многого не нужно, особенно в его состоянии, когда пульсирующая плоть напряжена, а влажная головка упирается в живот. Я вновь ударил хлыстом, но целясь немного ниже, поэтому большая часть обжигающей боли пришлась на яички. Он застонал и слегка дернул бедрами назад от удара, но справился с дрожью и ноги не свел. – Отныне ты сохранишь это для моего удовольствия, так? – Да, господин. Еще одно движение запястьем, удар выше, и полоса кожи оставила свежий красный след по члену и животу. Еще один вскрик и тяжелое дыхание милорда. – Только мои пальцы будут касаться застежки булавки. Понятно? – Да, да. Только твои. Удар. На этот раз немного сильнее, и он вновь почти закричал. Но сдержался. – Что это было? – Я не коснусь ее. Никогда больше, господин, – хриплым тоном быстро выговаривая слова. – Хороший котенок, – отложив хлыст, я взял в рот его член, чувствуя жар плоти, проводя языком по стволу, пока он не застонал и не толкнулся мне навстречу. Я отступил, с силой хлопнув по головке, и с удовлетворением услышал его ответный стон. – Хорошо. С этим мы разобрались. Теперь отодвинься назад, нет… да, вот так. Давай затянем здесь. Я отрегулировал длину веревок, и теперь он стоял на коленях, припухший член гордо смотрел вверх, а спина стала моим новым холстом. Рукоять хлыста втиснулась межу ягодиц, и я повел ее вверх, по линии позвоночника. – Сколько раз? – Господин? – Правильно. Сколько раз? У него перехватило дыхание, и я знал, что он понял. – Я… не считал. Я задержал хлыст между его лопаток, давая повиснуть гнетущей тишине, пока он с запозданием не произнес: – Прости меня, господин. По плечу, через ключицу и вверх по его шее. Подняв подбородок хлыстом, я сказал: – Тридцать семь. Мгновение он перебил губу, потом прошептал: – Ты считал. – Да. Несколько секунд тишины, затем я сказал: – Наверное, голова моей шлюхи была занята исключительно мыслями об удовольствии, которое доставит мой член ее хозяину. Это так? – Да, господин. Именно об этом я думал. Тихо, теплым дыханием обдувая его ухо, я сказал: – Значит, ты – моя шлюха, Нигелль? Я почувствовал, как дернулись мышцы на его руке, и с коротким кивком он повернул голову немного в сторону от меня. Стыд. Но мне было отлично знакомо это чувство, и я хорошо знал, как провести сквозь него. Ухватив его за волосы, сказал: – Нигелль, когда я задаю тебе вопрос, ты отвечаешь. Он задрожал всем телом, но все-таки посмотрел на меня осознанным взглядом. И улыбнулся. – Да, Сильвен. Я – твоя шлюха. Такая дерзость рабу называть господина по имени, и если бы я был лучшим учителем, то быстро преподал ему урок. Но я не стал этого делать, потому что сильнее чем когда-либо раньше от срывающегося с его уст моего имени пах обдавало огнем. «Молящий о твоем поцелуе…» И я думал дождаться инициативы от него? Как слеп я был! Губы передо мной, такие манящие, их надо брать силой, а не добиваться ухаживаниями. Если ждать первого шага от Нигелля, то мы умрем от старости, никогда не вкусив того, чего желает каждый из нас. Оковы запретов были разбиты – так легко, так быстро – и я смял его губы, раскрывая их, вбирая как можно больше вкуса и исследуя жар чужого рта. И если еще оставались какие-то сомнения, то его ответная страсть их развеяла: он с жадностью впился зубами в мою губу, отчаянно отвечая на движения моего языка и постанывая. Когда я отстранился, его взгляд вновь был осоловелым – наверное, мой ничем не отличался – и мне пришлось потратить несколько мгновений на то, чтобы унять колотящееся в панике сердце. – Что ж, – я откашлялся и усилием воли заставил себя говорить твердо. – В награду за твое искреннее признание, я дам тебе то, чего ты жаждешь. Большим пальцем я провел по линии его челюсти, вниз по шее к ключице, взглядом следя за этим медленным движением и испытывая удовольствие, слыша, как участилось дыхание Нигелля. – Но, думаю, сначала твоя эгоистичная невнимательность требует наказания. Кажется, я услышал «да» или, может, это был просто бессвязный стон. Как бы там ни было, ответ был так тих, что казался мяукающим рыком большой кошки, испытывающей боль. Поднимаясь с кровати и давая себе время успокоить быстро бьющееся сердце, отдающее стуком в ушах, я провел завитком хлыста по его стопе. – Тридцать семь. И за каждый раз ты получишь удар хлыстом точно так же, как обещанные толчки потом. Справедливо, шлюха? – Ты щедр, господин. И я приступил. Я не намеревался сломать его, как Фионн, лишь хорошо разукрасить и причинить жгучую боль, которая его изнурит. Я сосредоточился на ягодицах и бедрах, иногда уделяя внимание спине. По моему указанию он считал вслух, сначала твердым голосом, потом сквозь стиснутые зубы, а иногда и прерываясь на захлебывающиеся стоны – и все это хорошо отображало силу ударов. На пятнадцатом он зашипел от боли. На двадцатом начал всхлипывать и полностью повис на руках. На двадцать пятом я решил перевести дух и поправил веревки, удерживающие его в вертикальном положении. – В следующий раз ты будешь считать? – Буду, господин, – тяжело дыша. Я ослабил веревки, и Нигелль, испытывая боль, неуклюже накренился вперед. Но я уговорил его отвести бедра назад, и теперь он не стоял на коленях, а наклонялся вперед, выставляя напоказ исполосованные и покрасневшие ягодицы. – Ты будешь удерживать эту позу. – Да, – во рту у него пересохло, поэтому голос раздавался скрежетом, – господин. Когда хлыст опустился в тридцать седьмой раз, с моего лба уже лился пот, а руку тянуло от усталости – утром будут болеть мышцы. Но его ягодицы и бедра были прекрасны: розовые, припухшие и теперь, когда он расслабил напряженные мышцы ног, мягкие на вид. Не переставая любоваться им, я быстро зашел Нигеллю за спину и – он даже не успел прийти в себя после наказания – резко вошел в него твердым и более чем готовым к соитию членом, грубо врываясь сквозь тугое кольцо мышц еще до того, как с его уст сорвался вскрик. И тогда, Эрос милосердный, я начал трахать его. Можете смеяться, но да, я считал. Но больше не для того, чтобы вести счет – в подобных вопросах я не опускаюсь до таких банальностей – а для того, чтобы сдержаться. Потому что я хотел видеть его хорошо оттраханым, хотел быть уверенным, что к утру у него все будет болеть, что он не скоро забудет ощущение меня внутри него. Если бы я не считал, то уже разорвал бы его. Счет. Десять в быстром темпе, потом… о боги, мне этого не вынести. Пять раз спокойно, закусив губу и слушая, как он умоляет о разрядке, пока я ласкаю его изнутри. Медленно и чуть под другим углом еще пять толчков, успокаивая нас обоих, упиваясь окружающим меня жаром. Затем я остановился. Только что отхлестанная плоть горела огнем, касаясь моей кожи. – Боги… – прошептал я, уткнувшись ему в спину. – Нигелль, Нигелль, почему так долго? Я был ошеломлен и больше не знал, что сказать. Поцеловал его в плечо, а он лишь повторял, снова и снова, тихим шепотом: – Господин… господин… господин… Лорд Нигелль – мой господин, командующий королевской армией, находился подо мной, в полной моей власти, и лишь вскрикивал, умоляя, чтобы я пользовал его дальше. Выскользнув из него, я отодвинулся, и, клянусь, милорд всхлипнул от потери, будто ребенок. Я потянул его назад к себе, еще назад, шире раздвигая его ноги, пока он уже не держался на коленях, а висел, полусогнувшись, ягодицы призывно открыты для меня. Тогда я схватил пальцами его бедра, поднял его и вновь вошел. Пять. Притянул его к себе, медленно, вновь целясь в его удовольствие, слушая его крики, контролируя каждое движение его тела. Еще десять, насаживая на себя, будто он был неодушевленной игрушкой с дыркой, слушая, как он зовет меня. Мои руки с силой стискивали его, пальцы впились в кожу, словно когти. Я переместился, собирая подушки, до которых мог дотянуться, и подложил их ему под бедра, и с этой шаткой поддержкой дал волю своей жадности, уверенный, что двух оставшихся раз мне не хватит, и сейчас брал его быстро неглубокими толчками, будто он действительно сука в течке. Следующий раздавшийся вскрик принадлежал мне, имя Нигелля эхом разнеслось по комнате, смешиваясь со словами проклятий и именами богов. Я резко толкнулся – марионетка, управляемая струной фаллоса – намереваясь войти глубже, а потом рухнул на него, руками обвив талию, крепко с жадностью прижимая к себе, оглушенный оргазмом. Я – эроменос. И обучен любви. Но, клянусь, еще никогда не кончал с такой силой. Ни, конечно, до этого, ни после. Будто наружу выплеснулась вся страсть, копившаяся в течение трех сезонов. И когда я пришел в себя, то мне не хотелось ничего, только облокотиться на него и отдышаться, словно я на самом деле был рабовладельцем, любующимся измученным телом подо мной и не обращающим никакого внимания на неудобства, которые может испытывать моя игрушка. Но я был ненастоящим господином. Почти сразу поднялся, хотя мое сердце стучало, как бешеное. Подойдя к Нигеллю спереди, убрал подушки и притянул к себе, пока его вес вновь не пришелся на ноги. Развязав веревки, я увидел, что кожа на запястьях содрана, но не сильно, а пальцы лишь немного похолодели от стягивавших руки пут. Удовлетворенный, снова привлек милорда к себе, грудью к груди, зажимая между нашими животами его член, все еще подергивающийся от возбуждения. Я поцеловал его с нежностью в лоб, щеки и шею, а потом с силой в губы, застонав в его рот, пробуя на вкус его боль и желание. Когда я отстранился, его глаза были приоткрыты. – Пожалуйста, – сказал он. – Сильвен, пожалуйста, позволь мне… Столько мучений за сегодня, и никакой разрядки. От его просьбы у меня закружилась голова, и, клянусь, если бы только что не кончил в третий раз за столь короткий срок, то вновь бы был готов. – Да, Нигелль. Милорд, господин, моя шлюха, да, – я поцеловал его снова. – Все, что угодно, для такого потрясающего мужчины. Толкнув его назад на подушки, я опустился перед ним на колени и усмехнулся, чувствуя, как во мне поднимается озорство. – Только будь внимателен, потому что скоро твое мастерство должно стать столь же искусным, – и, сказав это, сомкнул губы вокруг члена и принялся сосать.