Фиалка и кот

Постепенно сбрасывая оковы сна, я понял, что лежу именно в той позе, в которой уснул, – на боку, а милорд, свернувшись калачиком, прижимается ко мне, обжигая кожу жаром истерзанных бедер. Небо было бледно-голубым, солнце только начало подниматься, и утренняя прохлада заставляла наши тела искать тепло друг друга. Еще до конца не проснувшись, я двинул бедрами вперед, похотливо притираясь к тому, к чему прикасался. Его ягодицы. Вмиг придя в себя, я застыл, но Нигелль лишь провел лодыжкой об мою ногу, открывая взгляду расселину и промежность. Мне стало любопытно, и, черпая храбрость в утреннем вожделении, я нажал пальцем на его все еще скользкий вход, пока фаланга с легкостью не вошла внутрь. Он выгнул спину, но не проснулся, лишь что-то дремотно проворчал. И неудивительно. Улеглись мы почти под утро, и милорд был, как выжатый лимон, когда рухнул на кровать. Мне оставалось только укрыть его одеялом. День весеннего равноденствия обычно проходит в неторопливой праздности и завершается пиром. Но тут я вспомнил о запланированной ранней встрече с королем. Речь пойдет о черном порохе и огнестрельном оружии. Многое я бы дал, чтобы превратиться в невидимку и там присутствовать. Молодой дипломат, получивший отказ прошлым вечером, несомненно, выместит злость в переговорах о цене. Нигелль… Поцеловав спину, я вытащил палец и смазал свой напряженный член бальзамом, чтобы легко войти в него. Коснувшись кончиками пальцев горящих следов на его бедрах, улыбнулся, зная, что именно я это сделал – создал этот жар. «Он вполне послушный мальчик, если держать в строгости». Слова высокомерные и властные, но Фионн знал, ведь так? Знал лучше меня. Нигелль проснулся с моей рукой на губах, приглушающей вскрики, пока я врывался в него. Я брал его грубо, эгоистично двигаясь к пику, который станет для милорда приветствием нового дня, и насаживал его бедра на себя, пока не удовлетворил ненасытное либидо. Он быстро затих, лишь постанывал, когда я сливал в него утреннюю энергию. Удовлетворенный я выскользнул из кровати, давая Нигеллю время нормально проснуться. Я развел огонь в камине – но не сильный, ведь день обещал быть теплым – затем быстро привел себя в порядок, накинул шелковый халат и поспешил на кухню. Вернулся я с подносом еды (конечно, он не откажется побыть балованной шлюхой, правда?), надеясь, что оказался не слишком резок в предъявлении прав этим утром, и слегка удивляясь самому себе, с какой легкостью вошел в новую роль. Потому что это утреннее изнасилование не планировалось. Когда я вошел в спальню, он стоял у двери в ванную и вытирал волосы полотенцем. Его кожа была мокрой, и капли влаги бисером усеивали поясницу и ягодицы. Он не отличался привычкой вставать рано, но опять же, обычно утра милорда не являлись продолжением событий ночи. Налив чашку кофе, я протянул ему. – Как ты себя чувствуешь? – У меня все болит, – угрюмо сказал он, будто жаловался, но кончики губ дернулись вверх. – Плечи тянет, член жжет, анус горит огнем, ноги трясутся после позы, в которую ты меня поставил, а спина не болит лишь потому, что отвлекает боль в ягодицах. Кинув полотенце на спинку стула, он взял у меня чашку, шумно отпил и с улыбкой выдохнул: – Спасибо, – думаю, двусмысленность в благодарности была намеренной. Выдерживая паузу и желая тем самым сделать ответ ясным, я сказал: – Господин. Он явно неправильно понял меня – на его лице промелькнуло разочарование от почтенного обращения. Но милорд застыл при виде моего хмурого взгляда. Нигелль широко распахнул глаза, когда понимание осенило его. Закусив губу, он несколько мгновений смотрел на меня. Потом быстро поставил чашку на стол – темный напиток перелился через край – и упал на колени. Касаясь лбом моей голени, произнес: – Я чувствую себя хорошо использованным. Спасибо, господин. – Лучше, – заметил я. – Поднимись. У тебя на утро назначена встреча, и нужно поторопиться. Если хочешь позавтракать перед уходом, то ешь уже сейчас. Это не самый красивый способ завтракать: перегнувшись через стол, из одной руки ты принимаешь кусочки хлеба, а другая втирает заживляющую мазь в твою кожу. Не когда больное место – твой член. Особенно, не когда ты должен прожевать и проглотить кусок соленой ветчины, пока пальцы упомянутой руки наносят притирания на стенки твоего растраханного ануса. Тем не менее, он хорошо держался – лишь тихо застонал, когда я вытащил пальцы. – Стой на месте, – я долил в его чашку горячего кофе. – Пей, но не двигайся. Милорд повиновался. Меня не было несколько мгновений: я ходил в свою спальню. А когда вернулся, то у меня дыхание перехватило от его вида: сильный смуглый мужчина с длинными мускулистыми ногами и исполосованной кожей, блестящей от маслянистой мази, готовый принять все, что я ему дам. «…он вполне послушный мальчик…» Когда я ввел в него гладкое смазанное маслом дерево, он всхлипнул. Когда затянул ремешки на его бедрах – с ужасом охнул. – Встань, – приказал я, и Нигелль подчинился. Перехватив верхние ремни, я начал крепить их чуть выше тазобедренных косточек. – Это послужит хорошим напоминанием о нашей договоренности, пока ты будешь заниматься утренними делами. – Силь… – нерешительно и тихо. Уверен, я услышал дрожь в его голосе, но ни гнева, ни возмущения не прозвучало. Ни капли. Я отступил назад, взял его за подбородок и резким тоном сказал: – Ты чем-то недоволен? Он склонил голову. – Нет, господин. – Хорошо. Теперь одевайся, иначе опоздаешь. Когда Нигелль натягивал брюки, я видел, с каким трудом он это делал, и хотя на моем лице появилась улыбка при мысли о причине его неудобства, это послужило напоминанием о разнице между его нынешним положением и моей пожизненной ролью. Фаллос, который я вставил, был тоньше и короче большинства ему подобных и, по моему мнению, не мог причинить повреждений. Но милорд вел более активный образ жизни, чем я. Возможно, сейчас хорошее время приподнять настроение – как раз настолько, чтобы он не боялся озвучивать свои тревоги. – Милорд, – когда он поднял взгляд, немного обеспокоенный таким обращением, я улыбнулся и провел большим пальцем по темной брови. – Даже будучи господином, я предпочитаю, чтобы ты хорошо заботился о моей собственности. И не хочу, чтобы ей наносили урон. Он нахмурился в замешательстве. – Я не пони… – Запомни одно, – я взял его за руку и начал нежно гладить по ладони. – если тебе хоть раз придется делать выбор между твоей безопасностью и моими указаниями, выбери первое. Если то приспособление начнет отвлекать или нанесет повреждения, ради всего святого, вытащи его. Тебе только в наслаждение будет наказание, которое я потом назначу, ведь так? Он согласно усмехнулся. – Да, господин, – и потом я поцеловал его, и если раньше наши поцелуи были жгучими, полными яростной страсти, то этот получился неторопливым и сладким, греющим мою душу больше, чем мириады других. И в глубине сердца я верил, что он думал так же. Пока милорд заканчивал одеваться, я оторвал кусочек от буханки, сел на кровать и поднял тему, занимавшую меня с прошлого утра. – Вчера я видел Фионна. Нигелль с удивлением поднял взгляд на меня, и я улыбнулся. – В тебе один из его подарков. Кончики его ушей заалели. Забавно. Но я хотел полюбопытствовать о другом. – Он рассказал о своем шраме и бедре. Сказал – ты вытащил его с поля боя. – Он сказал тебе, что я спас его жизнь, – проворчал он, застегивая пуговицы рубашки. – Это не правда? Нигелль пожал плечами. – Может и правда. Вообще-то, ранили его, но целью-то был я. И это значительно преуменьшает героизм поступка. Я ничего не ответил, лишь издал что-то похожее на «эм?» и подождал разъяснений. Он сел на кровать, чуть поморщившись, и начал натягивать сапоги. – Тот удар предназначался мне. А я отвлекся на противника слева. Когда Фионн понял, что не может парировать, то поставил себя между мечом и моей оплошностью, – он потопал по полу сильнее, чем нужно для проверки, хорошо ли нога вошла в сапог. – Солдат принимает удар на себя, командир обеспечивает ему медицинскую помощь. Потом в песнях восхваляется самоотверженный героизм последнего. Разве это правильно, Сильвен? Пожалуйста, больше не поднимай эту тему. Она для меня унизительна. Он взволновал меня до глубины души. Мне захотелось подойти к нему и обнять. Но я остался на месте, потому что осознавал: мой жест утешения лишь разозлит его. Поэтому просто сказал: – Хорошо. Хотя я удивился. Я не силен в воинском искусстве, но не надо большого ума, чтобы догадаться: командиру требуется больше защиты, чем солдату, ради общего блага, не ради его персоны. Но то, что они спасли друг друга – свершившийся факт. И теперь я более ясно понял, что их связывает. Когда Нигелль встал и провел рукой по волосам, уже готовый уйти, я сказал: – Подойди. Он повиновался, и я наклонился, чтобы застегнуть медную булавку на его брюках. – В течение дня тебе позволено один раз снять ее. Только один раз. Иначе ты будешь наказан. Ясно? Милорд едва заметно улыбнулся. – Ясно, господин. Поднявшись, я прихватил зубами его нижнюю губу и прижал ладонь паху. Он уже полувозбужден – сегодняшний вечер будет замечательным. Отстранившись, я произнес: – Даже не думай самостоятельно от этого избавляться. – Да, господин. Лишь с твоего разрешения. Я широко улыбнулся – неожиданно я понял, чего мы смогли достичь, и, как бы ни пытался, не смог скрыть своего счастья за строгим выражением лица. – Хорошо. Теперь ступай. Ты уже опаздываешь. *** В последующие несколько месяцев меня часто посещала мысль, что Нигелль создан для такой жизни – все ему давалось с поразительной легкостью. Столько уроков я ему преподал, и к каждому он отнесся с серьезностью. Если я и наказывал его, то дерзость никогда не была причиной. Милорд сказал бы вам, что на мою долю безоговорочно приходилась более трудная роль, ведь я вел себя так, будто с пеленок этому учился. Конечно, нельзя забывать, что Нигелль довольно раболепен – иногда даже благоговеен – и склонен думать обо мне только лучшее, неважно, заслуживаю я высокой оценки или нет. Но, в общем-то, у него есть право на это. Меня не затрудняли сексуальные игры в постели – легко позволить меньшей части себя доминировать несколько часов, при достаточном опыте ношения масок. А вот обычная повседневная обстановка, когда брали свое прочно укоренившиеся привычки, когда я вздрагивал тихим вечером при сорвавшемся с его уст проклятье, взглядом искал одобрения во время обучения по картам и книгам, или болезненно волновался по поводу своей внешности, когда мы были дома вдвоем. И хотя милорд знал, чего хотел, я этого не знал и не мог знать. Несмотря на те ценные факты, осознать которые меня заставил Фионн, мой опыт ограничивался холодной реальностью рабства, мечтам там места не было. И, конечно, никто не выбирает участь раба – сама ее суть состоит в лишении выбора. «Хотеть» рабу – значит довести себя до сумасшествия. Как-то я сказал Нигеллю, что, если бы обращался с ним так, как он со мной в первые месяцы пребывания во дворце, он бы был очень несчастен. И все же я не мог подойти к нему и сказать: «Прости, но, нет, все идет не так, как я надеялся». Я спросил, согласился ли бы он на такое рабство. Милорд лишь скривился, признавая мою правоту, но ни на йоту не сменил свои желания. Прошу понять меня правильно. Да, я жалуюсь, но, если честно, я обожал видеть его коленопреклоненным передо мной: сильная спина изогнута у моих ног, или висящим, на широких плечах горят следы от ногтей, глаза полуприкрыты, а с губ срываются всхлипы боли. Высший экстаз – лицезреть его между моих бедер, когда он учился глубоко заглатывать член, пока я не изольюсь ему на язык. Я трепетал, заставляя его показывать, как сильно он меня хочет, и приказывая кончить мне на ступни, а потом вылизать их. О боги, а какой у него член! Эрос купал меня в своей милости. Подобрав к Нигеллю ключ однажды, я потом легко открывал этот замок. Правильно выбранное слово шепотом на ухо, собственнический захват рукой, требовательный взгляд издали, и у него стоит, налитой и темно-красный, и Нигелль уже начинает урчать, точь-в-точь как большая кошка, мною прирученная. Постепенно мы пришли к своего рода коду: форма обращения давала понять, кто говорит. Когда он называл меня «господин», то желал строгости, если «Сильвен» или «Силь» – я превращался в любовника. По большей части, для меня он был «Нигелль», иногда в моменты нежности – «котенок»; «шлюха» или «раб» – в порыве нашей страсти, и «господин» (уже после тех первых дней, насыщенных переменами) всегда вне комнат. Иногда я называл его «милорд», и это означало, что я обращаюсь к нему как тот, кто я есть по суровой правде жизни – его раб, его собственность, находящаяся под его защитой. Происходило это редко, но Нигелль знал, что слушать надо внимательно, ведь в таком случае я почти всегда что-то просил. Очень скоро наша жизнь вошла в колею. Хлестал я его лишь изредка. Порки он желал нечасто – ведь все его потребности удовлетворялись. Я легко научился замечать подавленное состояние, говорящее мне о том, что Нигеллю требуется облегчить его ношу. Часто я мог подавить бурю в зародыше строгим словом, хорошим щипком или пощечиной, либо коротким, но суровым уроком покорности. Больше всего он жаждал забыть о своих обязательствах, быть не командующим армией, а игрушкой, и при любом напоминании – ошейник, удерживающий его у моего стула; запрет пить налитое не мной и надевать одежду, выбранную не мной – о том, что право выбора ему не принадлежит, Нигелль успокаивался. Конечно, именно я решал, когда и как он достигнет пика. Все это не более чем символы, но не мне недооценивать их силу. Учитывая, как он ненавидел власть, которой был наделен, неудивительно, что Нигелль презирал меня, когда я прибыл во дворец. Ведь я был олицетворением его тяжелого бремени и захватил последние убежище – личные комнаты. Теперь я делал все возможное, чтобы облегчить его участь. *** Настал вечер, небо на западе окрасилось золотым, и вода в ванне Нигелля остывала. Приближался день летнего солнцестояния, и год как я живу во дворце. Сухим кончиком пера я постучал по странице счетной книги, расстроенный тем, что суммируемые колонки не сходились, но ошибки отыскать не мог. Откинувшись на спинку стула, я вновь задался вопросом, где Нигелль, и понял, что мое раздражение по поводу его задержки было не совсем поддельным. Я прекрасно знал, что от королевских обязанностей не уклониться вне зависимости от наших желаний, но в последнее время жизнь меня разбаловала. Я осознавал, что в этом нет ничего хорошего, и напоминал себе: надо четко разграничивать наши личные взаимоотношения и внешний мир. Наконец, я услышал поворот ключа в замке и, настроившись на нужный лад – не столько гневаясь, сколько предвкушая месть – поднялся со стула, чтобы встретить его, и крикнул голосом, в котором хорошо слышалось недовольство: – Нигелль! Ты смеешь задерживаться… И побледнел. Потому что выйдя в коридор, я едва не столкнулся с милордом стоящим рядом с принцем Аричем, чьи голубые глаза изумленно распахнулись при виде меня. Слова застряли в горле, а колени подкосились, и единственным моим желанием было зарыться лицом в ковер. Но на пол я не рухнул, почувствовав, как Нигелль с силой схватил меня за руку, удерживая на ногах. – Сильвен, не надо, – такой решительный тон я слышал последний раз около месяца назад. Как будто издалека до меня донесся тихий смех. – Вижу, у тебя все наладилось, Ни. – Господин… – жалким шепотом. Охваченный ужасом, я не мог смотреть на него и не отрывал взгляда от пола. Меня переполнял стыд и… гнев? – Арич, помолчи, пожалуйста, – тихо сказал он, все еще держа мою руку. – Силь, все в порядке. Посмотри на меня, – другой рукой он взял меня за подбородок и поднял голову. Отважившись, я посмотрел в его глаза и увидел там лишь спокойствие и улыбку. – Сильвен, это мой брат. Я не прячусь от него. Теперь, пожалуйста, поприветствуй принца согласно его статусу. Вновь побледнев, я подумал о том, сколько же допустил промахов за такое короткое время. Тем не менее, собравшись с духом, выпрямился и должным образом поклонился. – Ваше Высочество, простите меня. Для меня большая честь находиться рядом с вами. Принц расхохотался, и когда я осмелился бросить взгляд в его сторону, то увидел, что он смотрит на меня смеющимися глазами, которые я помнил. – Сильвен, ты поправился с тех пор, как я видел тебя в последний раз, и возмужал. Как понимаю, ты уже заставил его стонать? – Ари… Но я улыбнулся, чего, уверен, и добивался принц, и сразу после предупреждения брату милорд продолжил: – Пойдемте в гостиную. Я приказал приготовить чай, его скоро должны принести. Мы направились в гостиную, и меня тут же охватило беспокойство. По старому порядку я должен был бы опуститься на колени между ними и подливать чай, а теперь… я упоминал, каким сообразительным может быть Нигелль? Явно предвидя мое замешательство, он не дал ни мгновения на раздумья, подведя меня к дивану и давая понять, что я должен сесть рядом с ним. Только высокородный гость упал в кресло у камина, как раздался стук в дверь. У глаз Арича собрались морщинки, и он одарил меня широкой понимающей улыбкой, будто видел насквозь. Я уставился на свои колени, усилием воли заставив пальцы замереть, пока милорд на входе забрал поднос с чаем и лично принес его в гостиную. Принц все еще улыбался, когда Нигелль сел рядом со мной. – Диван, братик? Ты уверен, что не предпочел бы пол? – Ари… – теперь его голос походил на тихое рычание, но уши горели огнем, и, не сомневаюсь, что мои щеки окрасились в тот же цвет. У меня внутри все сжалось от паники, и стало трудно дышать. Принц рассмеялся, однако, смех его не был злобным. Он махнул рукой: – Сильвен, не обращай на меня внимания. Во мне говорит зависть, ведь он уже довольно долго не искал моей компании. – Арич! – почти выкрикнул милорд, но в его голосе я услышал просьбу. – Пожалуйста, Сильвен не… Игнорируя брата, принц продолжал обращаться ко мне, а я… я сидел ошеломленный его словами, застыв, словно кролик перед удавом. – Он довольно послушен и мил, если выбрать правильный кнут и пряник, согласен? – спокойным тоном спросил наследник с едва заметным намеком на веселье. – Ради всего святого… – Об этом, Ваше Высочество, мне ничего не известно, – немного придя в себя сказал я наконец, ощущая недовольство от того, как принц высмеивает милорда, и гнев, – но он действительно самый щедрый и добрый господин, которого я встречал. Вы знаете, что он дал мне разрешение пользоваться его библиотекой? – самым сладким голоском, будто легкомысленней меня юнца не найти, но я не намеревался обмануть принца, и, уверен, в моих глазах легко читались все эмоции. Мгновение он смотрел на меня, а потом рассмеялся. – Ни, это просто замечательно, ты нашел себе жемчужину. Я не сомневаюсь, что теперь ты в хороших руках. Принц продолжал смеяться, а во мне все еще клокотал гнев. Мельком взглянув на милорда, я увидел его изумленный взгляд, направленный на меня. И теперь к недовольству присоединился страх, потому что мой гнев оказался не одной лишь реакцией на оскорбление Нигелля. Намеки принца не только жалили больно, они еще разбудили во мне зверя, единственным желанием которого было обладание. Зверя, желавшего вонзить кинжал в землю у ног принца и заявить: «Он мой!». Помоги мне Эрос. Потому что воды были глубоки, а я пытался удержаться на плаву.