Фиалка и кот

На ужине с королем милорд был напряжен и задумчив и говорил с остальными присутствующими не больше, чем требовали правила вежливости. Я мог бы ошибочно принять его настрой за холодную отстраненность – которую я хорошо помнил и которая делала меня таким несчастным – если бы не то, как задерживались на мне его руки, как он подолгу переплетал свои пальцы с моими. Не надо большого ума, чтобы понять: он размышлял о встрече с принцем. Меня не посвятили в суть дискуссии. После краткого чаепития и обмена любезностями Арич спросил, собираюсь ли я подготовиться к ужину. Отпросившись подышать свежим воздухом, пока не стало совсем холодно, я покинул гостиную, прекрасно осознавая, что они поговорят более свободно, если меня не будет в комнатах милорда. После того как подали десерт, король удалился в опочивальню, и, предсказуемо, Нигелль тут же поднялся, чтобы уйти, задержавшись лишь на несколько мгновений – официально засвидетельствовал почтение принцу – а потом покинул зал. Его любящий – и встревоженный – эроменос следовал за ним. Я не намеревался спрашивать его о разговоре с наследником – это было не мое дело. Моя новоприобретенная роль в его жизни не давала права быть посвященным в дела государственной важности. Поэтому, войдя в комнаты милорда, я просто поцеловал его, а потом отправился набирать свежую ванну. Он точно захочет искупаться, ведь визит брата нарушил обычный распорядок дня. Он уже долгое время отлеживался, когда я, наконец, зашел к нему. Нигелль вытянулся во весь рост, с закрытыми глазами облокотившись головой о мраморный край. Темные влажные локоны прилипли ко лбу и шее, представляя живописную картину на фоне серого камня. – Бренди? Он открыл глаза и взглянул на меня. Было видно, что сначала милорд хотел отказаться, но потом передумал. – Да, – он сел прямо, разрушая картину неземного блаженства, и провел пальцами по волосам. – Только немного, спасибо. Ты выпьешь со мной? Когда я вернулся с двумя стаканами – в моем было почти на дне, потому что я все еще плохо переносил алкоголь – он уже выбрался из ванны и заканчивал вытираться. Я сел на диван, наблюдая, как Нигелль промокает волосы полотенцем. Когда он подошел ко мне, то опустился на пол у моих ног, и я развел бедра в стороны, давая ему место устроиться между ними. Значит, сегодня будет так. Он не назвал меня господином, следовательно, его желания были просты. Утешение, наверное. Прикосновение. Нигелль потягивал бренди, а я играл с его волосами. Мне казалось, что это успокаивает его, а я всегда испытывал неописуемый восторг от ощущения скользящего сквозь пальцы темного шелка. – Сегодня Ари предупредил меня на твой счет. На мгновение мои пальцы замерли над его головой, но я обуздал эмоции и заставил себя расслабиться. – На мой счет, – несмотря на легкомысленное отношение Нигелля к моей ранней оплошности, меня одолевали тревоги, и теперь, кажется, выяснилось: я не зря переживал. – Что он сказал? Он крутил стаканом, делая водоворот. – Брат обеспокоен, что я… – он неопределенно взмахнул рукой, – что это больше, чем простое развлечение. Он знает о моем… ну… ты слышал. Когда он и я были моложе… – Нигелль замолчал, оборвав конец предложения. Нечасто случалось, что он начинал нервничать, но сейчас причина была ясна. – Он хорошо знает, как я… как я реагирую. – Милорд, – сказал я, – в семинарии нам рассказывали о табу, но тщательно оберегали от них. Ведь иначе они испортят эроменоса. Единственная моя реакция, о которой тебе стоит беспокоиться – ревность. Но здесь твоя вина. Был еще один запрет, говорящий о поведении, правильном для взрослого мужчины, но его так глубоко вытравили из греческой культуры, что Эрос не признавал его. И сейчас мы с Нигеллем нарушали его. Милорд натянуто рассмеялся и продолжил: – Ари напомнил мне, что ты – раб, а я веду себя беспечно. И если об этом узнает король… – одним глотком Нигелль осушил стакан. – Ари видит, что я люблю тебя. Видит, что ты… «застолбил» меня, как он выразился. И предостерег: я играю с огнем. Наш отец не будет рад еще одному скандалу с моим участием. – Это моя вина. Твой брат увидел мои настоящие эмоции, он разозлил меня. А я не сдержался и показал их. Я поступил необдуманно. Нигелль вздохнул и запрокинул голову, упершись затылком в мой живот. – Как и я. И все же мне все равно, – посмотрев вверх, он встретился взглядом с моими глазами. – Сильвен, не казни себя. Если нам было суждено получить урок, пусть лучше от Арича. Вероятно, то, что именно он застал нас врасплох – благословение свыше. Нигелль мимолетно улыбнулся, и я спросил: – Он?.. – Он тоже ревнует. Узнав, что я – твой, наверное. Но, думаю, больше даже от того, что ты – мой. Несколько мгновений мы помолчали, и я вернулся к прерванному занятию, теперь массируя кожу головы. – Значит, поэтому ты был так тих на ужине? Он нахмурился. – Нет. – А… Тогда неважно. Я не хотел… – Знаю. Но все же мы и это обсудим, – он постучал краем стакана по столику, стоящему перед нами, и вытянул ноги, чтобы подняться. – Только сначала я еще выпью. Удерживая его на месте, я встал и взял его стакан. – Позволь мне. – Нет. Сильвен не… – Сейчас дело не в том, кто кому служит, Нигелль. Ты для меня делал то же самое, когда мои нервы были на пределе. Сиди, это займет всего мгновение. Милорд остался, и когда я вернулся, налив бренди на два пальца и грея ладонями стакан, то сначала поцеловал его, а потом отдал напиток. Устроившись на полу между Нигеллем и диваном, я прижал его спину к груди. Коснулся губами мочки уха и сказал: – Рассказывай. Сделав глоток, он расслабился в моих руках. Мгновение молчал, затем произнес: – Я должен занять место Арича на фронте. Я заставил себя отреагировать так, как следует эроменосу, то есть никак. Мне было известно: это его обязанность. Он не был на фронте все то время, что я жил во дворце. Я хотел… но здесь мои желания значения не имели – я все еще был его рабом, и как бы больно не было, его приказы я выполню с достоинством. Если бы только он… Будто читая мои мысли, милорд немного отстранился и сказал: – Сильвен, я должен отправиться один. Это совсем ненадолго, меньше чем на месяц. И ехать верхом надо будет быстро, а если я возьму тебя с собой, то это замедлит отряд. – Я умею ездить верхом, и никакие удобства мне не нужны. Я могу передвигаться так же быстро, как воин, – да, знаю, я подольщался. Забыв свое место. – Нет, Сильвен, ты не можешь поехать. Хождение по коридорам замка выносливости не добавляет, – обняв рукой мою ногу, он нежно сжал ее. – А если бы поехал, то это бы вызвало удивленные взгляды. Он был прав, и у меня не было доводов, чтобы изменить его решение. – В любом случае, у нас есть еще три дня. До моего отъезда Аричу необходима поддержка на совете. Склонив голову ему на плечо, я сказал: – Я все время буду думать о тебе. – Я бы сказал то же самое, но сомневаюсь, что подобное разумно на поле боя. Я рассмеялся и притянул его ближе к себе. Некоторое время Нигелль молчал, глядя на жидкость в стакане. Потом произнес: – Десять дней назад посланник принес королю вести с юга. Очень быстро новости достигли Арича на передовой. Поэтому он здесь. Монотеисты – с засушливых земель далеко на юге – ты знаешь о них? Не поднимая головы с его плеча и уткнувшись в изгиб шеи, я сказал: – Да, знаю. Нам рассказывали о них в семинарии. Фанатики. Готовы убивать, чтобы доказать, что на Земле нет места для другого бога, кроме их собственного. Коротко рассмеявшись, Нигелль продолжил: – Веро говорит, что лишь невежественный народ хочет строгого и всезнающего родителя, и они исполняют их желание. Кажется, это здравое объяснение, – я кивнул ему в спину, и милорд сделал глоток бренди. – И все же мне они уже не кажутся такими забавными. Их число растет. – Когда я был ребенком, на юге моей родины начались пограничные стычки. До нас доходили слухи о разрушенных храмах. Их целью было вселить страх в простой люд, они кидали камни и огневые снаряды в прихожан. – Значит, ты знаешь их лучше, чем я. Вздохнув, я выпрямился и сказал: – Многие столетия назад у них был пророк, не помню его имени. Римское государство – тогда оно еще не было частью Греции – спасло его от его же народа. Он вызвал смуту среди священников, Рим предоставил ему убежище на какое-то время. А вернувшись, он начал читать проповеди против римских богов и, как потом получилось, против наших. Он был харизматической личностью, и стал одним из великих священников в их религии. Мне всегда это казалось величайшей иронией судьбы. Иногда милосердие выходит боком. Нигелль ничего не сказал, лишь коснулся губами края стакана, вдыхая аромат напитка. Через мгновение я подтолкнул его продолжить повествование: – То есть они обратили на себя внимание на северных землях. – Да. Что ж, кажется, они заняли крепкие позиции в Иберии и теперь двигаются в северном направлении. У них современное вооружение, и склады огнестрельного оружия больше, чем наши. Ходят разговоры, что если мы не выступим единым фронтом – и быстро – то в следующем году они будут на наших границах. Уже сейчас мы должны отправить войска на острова и на континент. Потому что, если наши соседи падут, то мы следующие. – Но страна истощена войной с Альбой, – тихим голосом сказал я, ведь это было мне известно с его же слов. – Мы ослаблены уже долгие годы, – подтвердил он. – А теперь понятно, можем лишиться всего. Симпатии соседних государств на стороне короля Уайла. Время идет, мы превращаемся в вызывающего недоверие драчуна, и внешняя угроза укрепляет это мнение. Таким образом, соотношение политических сил благоволит Альбе. Официально союзы не заключены, пока что, но тайно уже все договорено. От кузенов Арич узнал, что Моргана и Альба обсуждают альянс. Моргана – большое и сильное государство и любви к королю Оргуду не питает. Король Уайл вновь попросил его аудиенции, именно поэтому приехал принц – своим словом быстрее склонить чашу весов. Все равно альянс – единственный выход. Нигелль замолчал, и я решил не тревожить его: казалось, он глубоко задумался. Вновь погряз в размышлениях. Когда он заговорил, то тон был безрадостным, как и весь сегодняшний вечер. – Сильвен, пока меня не будет, возможно, что-то случится. И ты не должен оказаться в гуще событий. Если почувствуешь запах перемен в воздухе, сразу иди к Фионну. Я его предупрежу. – Но что… – Король не станет слушать. Когда-то он здраво смотрел на вещи. Сейчас осталась лишь гордыня. Он не видит дальше отмеренного ему срока и сотрет в пыль королевство сына, чтобы возвысить свое. Меня охватил страх, и я знал, что следующие слова Нигелля будут содержать сведения, не предназначенные для ушей раба. Сведения, которыми не должен быть обременен ни один раб. – Он не доживет до конца недели. Аричу помогут. Теперь даже Веро в том числе. На кону слишком многое, – Нигелль запрокинул бокал, допивая остаток бренди, и поморщился от обжигающего напитка. – Арич отсылает меня, чтобы уберечь от подозрений. Он так прямо не сказал. По правде говоря, точно я ничего не знаю – Арич прекрасно осведомлен, что я подобное не поддержу. Но он прав: я и отец сказали слишком много колкостей друг другу, и если я буду здесь, когда он умрет, то попаду под подозрение. – Тогда как Арич остается во дворце, и его неприязнь к королю секретом не является. – Это бой, который, по его мнению, он должен принять. И он его выиграет. В битве за меня он тоже может победить, но она будет стоить ему политической поддержки и общественного доверия. Так играют в эти игры. Будет лучше, если я уеду. Да, я это понимал. – Тогда езжай, – сказал я, – и убереги себя от интриг. Обещаю быть осторожным и залечь на дно. Легонько толкнув, я наклонил его голову вперед и начал разминать напряженные мышцы шеи. От новостей стало тревожно. Если они так подействовали на меня, страшно представить, как все это гложет его. Я знал: он не любил отца, еще меньше Оргуд нравился ему как король, но даже учитывая холодное равнодушие Нигелля, убить человека ударом в спину ему не по нраву, и никакая благородная причина не будет веским основанием. У меня не было сомнений, что принц понимал это точно так же хорошо, как и я, и в том числе поэтому отсылал Нигелля. Значит, у нас осталось всего три ночи. Я намеревался провести их плодотворно, да и сейчас утро становилось только ближе. Наверное, самое время отвлечь внимание от тяжелых мыслей. Сжав пригоршню волос в кулаке, я запрокинул его голову, обнажая горло. Когда Нигелль с шумом втянул воздух, я сказал ему на ухо грубоватым, но спокойным тоном, будто шершавым кошачьим языком по оголенным нервам. – Когда тебя не будет так долго, ты забудешь, что принадлежишь мне? Заходил кадык, когда он сглотнул, и его ответ прозвучал чуть громче хриплого шепота. – Нет, господин. Никогда не забуду. Я – твой. – Это ты так говоришь, – обняв талию руками, ладонью я скользнул между его бедер. Покорный моему невысказанному приказу, он развел ноги. – А как мне быть в этом уверенным? Ввести фаллос в тебя?.. – я провел пальцами по внутренней стороне бедра, рядом с пахом, и улыбнулся, когда у Нигелля перехватило дыхание. – Но я не хочу, чтобы что-то отвлекало твое внимание на поле боя. Есть идеи, котенок? – Не знаю, господин, – голос дрогнул, он застонал, когда я обхватил его поднимающийся член, и уронил голову мне на плечо. – Может, свяжешь меня? – Заманчиво. Связать так крепко, чтобы от возбуждения ты испытывал жалящую боль? – иллюстрируя свои слова, я сжал кулак, заставляя Нигелля резко вобрать в себя воздух. – Нет. И не хочу я, чтобы ты был неудовлетворенным. Не отказывай себе там, это поможет остаться в целости и сохранности, – я начал медленно ласкать его член, теперь его полностью вставший и теплый от притока крови. – Что ж, – сказал я, – надо будет подумать. И вдруг милорд сказал, уверенно и четко: – Пометь меня. – Пометить тебя?.. – улыбнулся я. И хотя не мог представить направление его мыслей, но его уверенность находил притягательной. – Да, поставь на мне свою метку. – Вот так? – я всосал нежную кожу между ключицей и шеей с такой силой, что к утру будет фиолетовая отметина. Он склонил голову на бок, облегчая доступ, и мяукнул от моего прикосновения. Отстранившись, я внимательно посмотрел на розовое пятно, которое оставил, и сказал: – Хватит для напоминания? – Нет, – он сел ровно и повернулся ко мне лицом. – Я хочу навсегда, – и взглядом указал на татуировку на моем бедре. – Ты помечен. И я тоже должен быть помечен. Я лишь распахнул от удивления рот. Необходимо пояснять, почему? Но он взял меня за руку и, крепко сжав ее, посмотрел мне в глаза, напряженно и серьезно, как никогда. – Сильвен, пожалуйста, пометь меня. *** Воспоминания о событиях следующего вечера до сих пор вызывают у меня дрожь. И дело не в том, что я не испытал удовольствия, а в том, что мне понравилось намного больше, чем следовало бы. Не знаю, кто был главным – посторонний наблюдатель сказал бы: я. Хотя, на самом деле, если и был главный, то это Ниггель. Сначала я с этим боролся, но он был так настойчив, его мольба была пропитана такой страстью и желанием, что вечер только начался, а моя страсть уже накалилась до предела, уничтожая все, к чему прикасалась, и увеличивалась, пока я наконец не излился огнем внутри него. Хотя, наверное, ни один из нас не контролировал ситуацию в тот вечер; возможно, бог управлял нами, превратив нас в пламя, сжигающее все на своем пути. С той ночи как впервые надел маску господина, я внимательно слушал, ожидая фразы, которая меня остановит. В какой-то степени я даже хотел ее услышать, чтобы положить конец моему страху перед ней, чтобы я знал, где находится грань – тот момент, когда Нигелль скажет: «Вот здесь все, хватит». Но он ни разу не передумал. Что я давал – он принимал. И когда я лежал в кровати той ночью – ночью, которую даже сейчас я периодически вспоминаю – Нигелль, изнуренный, обнимал меня во сне, меня вдруг осенило, что я действительно был господином. Что он полностью подчинился мне, безоговорочно доверяя мне устанавливать грань, которая сбережет нас. Если я захочу уничтожить его, он не будет сопротивляться. Это понимание и страшило меня, и отрезвляло. Именно тогда я начал испытывать желание защитить его. *** – Еще раз, котенок. Сделай вдох. Вот так. Задержи дыхание. Хорошо. Он стоял на коленях возле меня, застыв в почтительной позе, а я гладил его по затылку, пока он глубоко вдыхал пары. Тонкий завиток дыма поднимался от блюда, скользил мимо его уха и таял в теплом воздухе. Его темные глаза были затянуты поволокой, частично причиной отсутствующего взгляда были маковые курения, но в большей степени это было опьянение, полученное от боли. Следы ударов хорошо виднелись на спине – белое очерчивало красное – и когда я подносил к ним руку, то чувствовал ладонью жар. Лоб взмок от пота, влажные кудри прилипли к коже. Сомкнув дрожащие веки, он вздохнул и открыл рот, принимая поднесенный член, твердый и напряженный, неудовлетворенный с прошлой ночи. И это говорило о многом, ведь сегодняшний день состоял из одних мучений: взгляды украдкой, притягательные фразы, закушенная губа на ужине; предвкушение, поселившееся в его мыслях, легко читалось по выражению лица. Но ни одно из этих поддразниваний не было таким серьезным, как утренний поход в город: сначала к ювелиру, чтобы все откорректировать, а потом в мастерскую Фионна, выбирая из того, что у него было, и подбирая для замены то, чего не было – комплектуя все нужное для сегодняшнего вечера. Нигелль научился многому за короткое время и теперь мог вобрать мой член за несколько движений, и когда я почувствовал, как сжимается его горло, то залюбовался его губами, припухшими и кровоточащими – от слез, от моих зубов – крепко обхватывающими мою плоть. От ощущения успокаивающего жара рта, только что выкрикивавшего мое имя, по спине будто прокатилась лава. Пока он сосал, я перебирал темные локоны, бормотал вперемешку нежности и грубости, тем самым выражая свои чувства, и думал, что к этому моменту каждое его ощущение намного сладострастнее и острее от маковых грез. Огонь в камине еле горел – дрова превратились в груду раскаленных углей. Но в комнате и без того было слишком тепло. От наших горячих тел температура поднялась, и моя кожа тоже лоснилась от пота. – Достаточно. Он тут же выпустил член, я отстранился и стал позади него. – Руки. Он вытянул руки назад, и я связал их мягким кожаным шнуром ему на пояснице. Толчком заставил Нигелля развести колени, а потом установил брусок между его икрами и застегнул ремешки на концах, удерживающие перекладину на месте, чтобы поза милорда была устойчивой и его ноги широко разведены. – Сядь назад. Он подчинился, подтягивая лодыжки, и немного поморщился, когда ремни впились в кожу. Тлеющие угли освещали правую сторону его тела, окрашивая оранжевым сиянием влажную кожу и подчеркивая изгиб талии, бедра, абрис руки, локтя и щеки. Его сжигаемый желанием член, выставленный напоказ и гордо стоящий, под тяжестью собственного веса клонился вниз, к бедрам. В желтом свете блеснула капелька на головке. Я упал на колени перед ним. Вкус был резкий, с примесью пота, я ощутил соль на языке, а в ноздри ударил запах секса, жажды, мучения и блаженства. Запах Нигелля. Он почти незаметно напряг таз, сдерживая желание толкнуться навстречу мне, и прошипел, тихо и умоляюще: – Госсс… Я отстранился и быстро встал. Резким хладнокровным тоном спросил: – Ты готов? – Да, господин, – сказал он тихим скрипучим голосом, не поднимая головы. А потом – зная, что мне необходимо видеть его окончательное согласие – он посмотрел меня прямо в глаза и добавил: – Сильвен, да. Я хочу этого. Я люблю тебя. Итак, я взял последний кожаный ремешок, широкий и мягкий, сложил его несколько раз, вставил кляп между зубами Нигелля и завязал на затылке. Наклонившись к его уху, прошептал: – И я люблю тебя. Стиснув пригоршню темных волос в кулаке, я толкнул его вперед. Покладистый, он не противился моему грубому понуканию, поэтому, когда Нигелль принял такую позу, как я хотел, его плечи были прижаты к полу, лицо повернуто к огню, ягодицы подняты высоко вверх, а бедра разведены в стороны, в готовности принять меня. Бутылочку с маслом я поставил у камина заранее – согреть – а теперь взял ее и щедро плеснул себе на ладонь. Проверил, не стало ли оно слишком горячим, и с блаженством вдохнул душистые ароматы розмарина, лаванды и тимьяна. Восхищенно рассматривая распростертое передо мной тело, я тонким слоем размазал масло по ягодицам, уделяя внимание не только той, что ближе к огню – обеим. Любуясь тем, как в золотистом свете блестят соблазнительные изгибы, я наслаждался упругой плотью под пальцами и испытывал довольство, замечая, как учащается его дыхание от моих прикосновений. Еще масла на яички, член, пульсирующий в моей ладони. Когда я коснулся пальцем его входа – сначала почти невесомо – то с удовольствием услышал, как Нигелль с шумом вдохнул. Я надавил сильнее, обвел по кругу и почувствовал дрожь тела под руками. Когда же я вошел в него – всего одним пальцем, плавно скользнув внутрь – Нигелль зажмурился и, расслабив напряженные губы, сжимающие кляп, тихо застонал. Еще масла, еще один палец, потом третий, я растягивал анус и слушал всхлипы, пока как следует подготавливал его, желая, чтобы этот момент сегодняшнего вечера ассоциировался только с удовольствием, чтобы больно было только от тянущего ощущения заполненности. Я пронзил его, разрешая вырваться стону из собственного горла, когда прошел первое препятствие, чувствуя, как он обхватывает мой член, горячий и узкий, такой скользкий. О боги. Провел ладонью вниз по спине, коснулся ремней на лодыжках, потом обратно вверх по позвоночнику, минуя обжигающие отметины от хлыста, и начал толкаться, входя размеренными движениями, ища нужный угол, пока он не застонал от верного попадания, и его ноги тщетно попытались раздвинуться еще шире. Я брал его, пока не оказался близок к… Эрос, помоги мне сдержаться! Меня трясло мелкой дрожью, когда я быстро отстранился и коснулся его спереди, почувствовав, как он резко вздрогнул. – Ты – мой, – прошептал я, и он кивнул, потершись щекой о шерстяной ковер под ним. Раньше, в семинарии, я видел подобное, и не один раз – для нас всегда делали из этого представление. Я хорошо помнил этапы: масло, неторопливое жжение подготовки, быстрое соитие без финала и напряжение в комнате, прерванное заглушенным криком. Коснувшись его бедра, я провел пальцем по правой ягодице, вырисовывая круг, едва различимый на лоснящейся коже. Спокойно. Пульс замедлился, жар утих, но ненадолго. Мой! Я вновь вошел в него, на этот раз медленно, и замер, чувствуя, как он пульсирует вокруг меня в предвкушении. Усилием воли заставил себя собраться. Большой и указательный пальцы левой руки положил на ягодицу, ограждая очерченный мной круг, правой рукой потянулся к камину, вытащил из углей кочергу, сейчас накаленную докрасна, и шепотом возблагодарил богов, что намотанное на рукоять тряпье сдерживало жар. Глубоко вздохнув, я прищурился, сосредотачиваясь на нем, на дрожащем теле под рукой, на напряженной коже подо мной. И прижал. Шипение. Крик, приглушенный кожей кляпа. Его трясло волнами, будто в тихий пруд кинули камень. Я держал кочергу крепко, чтобы метка была четкой. Закусив губу, чувствовал, как в глазах набрались слезы, застилая взор, но очень скоро они потекут по щекам. Сладкое, с запахом дыма, зловоние ударило мне в нос. Хватит. Я отшвырнул кочергу, и она грохотнула о камин, но я только мельком взглянул на нее, чтобы убедиться, что она попала на камень. Нигелль уже не кричал, а тяжело дышал, постанывая на выдохах, шипя. Тот звук… я знал, что он выкрикнул мое имя. Вновь потянувшись к нему спереди, я обхватил пальцами обмякший член – кровь отхлынула, направившись усмирять боль. Сейчас я уже не ощущал былой уверенности, мое собственное тело трясло от понимания совершенного, однако, я не собирался доводить себя до пика в противящемся этому теле. Но вот он всхлипнул с мольбой и толкнул меня бедрами. Член Нигелля дернулся, вновь поднимаясь, и я начал дарить ласку внутри и снаружи, приводя его в полную готовность, а он стонами ободрял мои действия. В тот момент дрожь тела уже утихла, и я видел перед собой только то, что принадлежало мне, видел выжженную «S» на его коже. Грубо надрачивая ему, я продолжал двигаться, пока он не дернулся и не вскрикнул в кляп, голосом низким и довольным, отозвавшимся эхом в моем сердце и паху. В ладонь полилось горячее семя, и я с силой вошел, сжав зубы, чтобы не завопить, когда изливался внутри него. Потом я навалился на него, тяжело дыша в жаркую спину под щекой. Мы это сделали.