Загадки Танцующих Призраков: Улыбка Фатальности

      На самом деле то, что происходило с ним, было куда серьезнее и страшнее, чем полагала Шерилл. Милая маленькая королева опасалась всего-то за его здоровье, за его жизнь, а между тем главная опасность заключалась не в том, что великий правитель мог неожиданно умереть, оставив страну раскачиваться на тонком лезвии между натянутым порядком и кровавым хаосом. Такое, конечно, тоже могло случиться, но это был не самый худший из сценариев — на нечто подобное Кроулейн, в конце концов, рассчитывал с самого начала. У него сломан позвоночник, органы располагаются так, что ни одному доктору в кошмаре не приснится, — было очень сложно не догадаться о том, что, не обретя бессмертия, проживет он недолго. Было время для того, чтобы подготовить хоть какую-нибудь почву.        А вот что делать с другой проблемой — это уже совершенно другой вопрос.       Экстренный вариант, конечно, существовал всегда. Вот и сейчас король в немой задумчивости рассматривал кинжал, лежащий в его аккуратных руках, — на холодном лезвии играло отражение багряно-оранжевого пламени свечи. Это ведь на самом деле совсем не сложно. Всего лишь прекратить магическое воздействие на свое разваливающееся физическое тело — и все, хватит одного-единственного точного удара в сердце. Пальцы сжались на рукояти, и Кроулейн, не удерживая на лице самоуверенной улыбки, потому что никто его не видел, повернул острие к своей груди. Очень легко. Одно движение — и все.        В крайнем случае. «Не опускайтесь же до столь малодушного побега, Ваше Величество», — насмешливо произнес голос в его тяжелой голове. «Какая примитивная манипуляция, — с мысленным фырканьем отозвался король, убрав оружие с коротким незаметным вздохом. — Будто бы я не понимаю, что сейчас тебе банально не выгодно мое самоубийство».        Нет, это совсем не то, о чем вы могли бы подумать, прочтя занимательный беззвучный диалог. С восприятием у Кроулейна Великого, возможно, определенные проблемы были, но на стадию раздвоения личности или чего-то подобного они, даже несмотря на темную сущность его магии, не перешли. Все было проще — и куда сложнее. В нем всего лишь сидел демон. И сие отнюдь не являлось красивой метафорой.        Адский Двор, его могущественным Мастер вместе со своими приближенными, возлагали на рождение Кроулейна Вирмельта, дитя королевы Марианны и Одноглазого Демона, определенные надежды. По их изначальным замыслам, этому ребенку полагалось бы стать чем-то, вроде воплощения Тьмы, — практически их наместником здесь, в этом мире. По двум простым причинам (первая — Аель, научивший его милосердию, вторая — Шери и любовь к ней) этого не произошло — ожидания не оправдались.        Приблизительно полгода назад Его Величество потянуло геройствовать. Если конкретнее, он останавливал стихийное бедствие. Это потребовало такого колоссального расхода магических сил, что Кроулейн едва не умер. Ему пришлось выбирать между сущностью ханья, полукровки, и человека. Опять же, в большей мере благодаря Шери и Аелю, Лейн ощущал себя скорее человеком — со своими моральными принципами, которых демоны лишены начисто, с каким-никаким милосердием в душе, с чувством справедливости, с… с любовью к названному брату и маленькой королеве. Он выбрал то, что казалось ему единственным возможным.       Правильно ли это было?.. Ох, весьма сомнительно. Во-первых, Его Величеству стало невероятно тяжело контролировать свои способности Направляющего. В следствие этого заставлять сломанное тело подчиняться командам мозга сделалось гораздо труднее. Во-вторых, болевой порог у него здорово упал, и ужасные боли, мучающие его, начали переходить все границы. Ну, а в-третьих, Адскому Двору выбор короля по вкусу не пришелся — вот они и подкинули такой очаровательный подарочек.        Демон Гордыни.        Кроулейн потер виски, заставляя себя сосредоточиться. Раньше ему было легко удерживать у себя в голове две или три параллельных нити рассуждений, не путаясь в них, но ныне с этим дело обстояло куда сложнее. Постоянное, неустанное ощущение чужого присутствия очень мешало королю. Голос демона в голове нервировал, путая приоритеты. Бурлящая тьма внутри отрицательно сказывалась на самоконтроле — то Кроулейн сам себе казался центром вселенной, то его буквально до внутренней дрожи пробирало едкое презрение и ненависть к себе. Великий король, ну конечно, — жалкий бастард-полукровка, у которого медленно, но верно начинает съезжать крыша.       Одержимый правитель на троне — это опасно. Но именно сейчас, в момент нестабильности, когда все балансировало на тонкой грани, возможности отречься не было. По крайней мере наиболее сложную часть плана, предназначенного для нормализации положения в стране, он должен был закончить лично. Кроулейн успел заработать репутацию, его уважали, любили и боялись, его авторитет был достаточно высок, чтобы справиться с этой угрозой. Кроме того существовало несколько начатых им сложных предприятий для того, чтобы связать по рукам церковь вместе с их марионеточной сектой фанатиков.       Это было очень рискованно. Опасность соседства с демоном, олицетворяющим один из семи грехов, заключалась в том, что его влияние зачастую становилось безусловным совершенно незаметно для носителя.       Даже сейчас Кроулейн не был до конца уверен в том, что от отречения его удерживают исключительно логичные причины, а не латентное воздействие темной сущности. «Я обладаю достаточной силой воли, чтобы покончить с собой, если почувствую, что демон берет верх над моей человеческой личностью,» — разве в этом нет своеобразной гордыни?.. Или по крайней мере излишней самоуверенности? Параноидальные предположения в духе: «Действительно ли это мои мысли? Не были ли это внушено?» — мешали ему работать.        А еще проклятый голос в голове. Он слишком напоминал голос его покойной матери.       Еще — Шери. Про свою возлюбленную король ни за что в жизни не сказал бы ничего дурного. Она была воистину поразительная, умная, понимающая и невероятно преданная женщина. Ему очень сильно повезло встретить ее в свое время — Лейн очень любил свою милую Леди Дождя, любил даже сильнее, чем позволительно правителю.       Однако Шерилл являлась аватаром Уродливого Бога, который мечтал занять ее тело, поглотить ее личность и таким образом прийти наконец в человеческий мир. Кроулейн долго искал способ уничтожить это бестелесное скопление энергии, но его возлюбленная была связана с данным зловредным существом с самого своего рождения. Попытавшись навредить духу силой или хотя бы подчинить его, Лейн нанес бы приблизительно аналогичный ущерб Шери. Все возможности Его Величества в этой ситуации ограничивались тем, чтобы защищать девушку, не давать Уродливому Богу проникнуть в ее разум.       Раньше, когда собственная магия Вирмельта буквально била ключом, когда он мог заставить реку пересохнуть, насылать ураганы и прочие бедствия, сие не представляло для него особенных трудностей. Но после того, как он отказался от сущности ханья, полукровки, его колдовское могущество очень сильно упало. По правде сказать, Его Величество едва удерживал в подчинении миэру и не был уверен, что сумеет подчинить кого-либо еще, даже если очень захочет (его едва не передергивало от мысли о том, что будет, если эта информация всплывет).        Разумеется, безграничный потенциал демона Гордыни был издевательски рядом — бери, пользуйся, пожалуйста!.. Но только Лейн слишком остро осознавал, что таким образом он в два счета проиграет молчаливое сражение за свой разум. Поэтому он предпочитал защищать Шерилл собственными силами. И это на самом деле очень истощало. Часто ему казалось, что все, финиш, конец, — внутри абсолютно пусто, магический резерв выжат до самой последней крошечной капли. Но Лейн думал о том, что от него зависит безопасность Шерилл, и откуда-то возникали какие-то жалкие крупицы энергии. Иногда он обращался к тем ресурсам, которые в колдовстве иным затрагивать никогда нельзя, — к своей душе. «Но до тех пор, пока еще есть перья, пока я еще дышу…».       Энергетическое истощение сказывалось на его контроле над телом отвратительно. Не один и не два раза Кроулейну представлялось, что он не сумеет подняться, что абсолютно нечувствительные, как деревянные, ноги подогнутся — и он упадет, вот прямо сейчас, под многочисленными взорами придворных или, как, например, в случае со свадьбой, всего народа. Упадет и просто не сможет встать. Нередко у него темнело перед глазами от боли, и король, невозмутимо улыбаясь, банально не различал лица того, с кем он разговаривает.       К счастью, сейчас самочувствие было отвратительным не до такой степени. И это было хорошо, поскольку планировалась важная встреча.       Одна из преданных Лейну теней предупредила его о том, что гость будет с минуты на минуту. Его Величество молча уставился на буквы, расплывающиеся под его внимательным взглядом. Спина все равно болела дико — не только она, но спина больше всего. Как шевелящийся раскаленный прут, застрявший между позвонками. Сжалься, боже несуществующий, сжалься… И сила демона рядом, совсем близко. Могла ли она убрать эту боль?..        Король заставил себя встряхнуться. Сесть — прямо, улыбаться — невозмутимо.        В приоткрывшуюся дверь скользнул человек в скромной серой одежде. Он был уже не молод, но приятен и опрятностью своего внешнего вида, и открытым выражением, и ясным взглядом.       Король встретил его с приветливым участием, высказав исключительно теплые слова касательно личной встречи. Человек смиренно поклонился, пряча руки в широких рукавах, и поблагодарил за оказанную честь. Его Величество уверил, что честь оказана именно ему, Кроулейну. Вирмельт был просто само очарование и угодливость — он пригласил гостя присесть, предложил ему кофе, получив, однако, закономерный любезный отказ, и вообще вел себя крайне дружелюбно. Подобные процедуры обмена лицемерной вежливостью составляли изрядную часть его работы, и, надо признать, удавались они королю весьма неплохо.        Личностью, посетившей правителя в столь поздний час, являлся Его Преосвященство, глава айрианской церкви.  — При всем моем уважении, — миролюбиво заметил Лейн в какой-то момент, немного наклонив голову вбок и с легкой проницательной улыбкой вглядываясь в лицо собеседника. — Я должен сказать вам, что изрядно удивлен и раздосадован. Можете себе вообразить, меня обманывают собственные поданные. Причем те самые, кому я привык особенно доверять. Изрядно неприятная информация.       Уж никак не стремление побеседовать с духовным лицом заставило Кроулейна организовать эту встречу. Просто прежде чем продолжать действовать, Его Величество хотел немного прощупать почву. Да, конечно, его враг, как и практически все люди столь высокого положения, имел обыкновение носить непроницаемую маску, однако достаточно искушенному, внимательному противнику достаточно даже мимолетного движения чужих глаз, чтобы наметить для себя какие-то выводы и оттолкнуться от них.        А еще можно было бы убить его. Но это был бы слишком неловкий, неграмотный, бездарный шаг в сложившейся ситуации, когда действовать нужно было с хирургической точностью. Обезглавить по крайней мере часть сектантов и заговорщиков было все равно, что попытаться удалить пораженные болезнью участки тела с помощью огромной ржавой пилы. Да и вообще, это было бы по меньшей мере не этично на переговорах. Хотя отравленное вино в чаше на свадьбе — тоже довольно некрасиво, согласитесь. Вряд ли это убило бы Лейна, который жил и двигался со сломанным позвоночником и черт пойми как располагающимися органами, — вряд ли убило бы, даже если он выпил бы отраву, но факт остается фактом.  — К сожалению, этот отвратительный порок — ложь — очень прочно вошел в наше существование, — скорбно отозвался Его Преосвященство. — Она делает улыбки хуже и опаснее яда, Ваше Величество.  — Воистину, — и глазом не моргнув, невинно улыбнулся Вирмельт. В дипломатических пикировках смутить его было практически нереально. — Она проникает даже сквозь изображения святых на окнах нашего прекрасного собора. А рука об руку с ней идут опасное тщеславие и преступные амбиции, которые не скрывают даже скромные серые одежды, — он выдержал короткую паузу и с располагающим дружелюбием пожал плечами. — Но мы сейчас, однако, не об этом. Вернемся к тому обману, что так меня озадачил и огорчил, — он развел руками в выражении осуждения. — Можете себе представить, мне сказали, будто бы, ведя королеву к алтарю, вы позволили себе разговаривать с ней. Но я же понимаю, что вы никогда не проигнорировали бы запреты священного писания, требующего полного молчания на протяжении этого пути. — Не огорчайтесь понапрасну, Ваше Величество, — сладко ответствовал гость, мягко улыбнувшись. — Вам не лгали. Я позволил себе произнести пару слов на пути к алтарю. Исключительно потому, что леди Шерилл, как и другие люди с гор, в нашего Всевышнего не верует, из чего следует, что наши обряды не имеют к ней отношения в принципе.  — Смею напомнить, что леди Шерилл приняла учение нашей церкви и была обращена. В вашем присутствии, кстати, — будто бы между прочем деликатно указал король. На самом деле во «Всевышнего» в той концепции, что предлагалась религией, не верили ни сам Лейн, ни принц Аель, ни леди Сьюзан, ни, разумеется, Шери. Ее обращение было стратегическим шагом. — Что же такого вы сказали моей любимой жене, игнорируя обычай?  — Что она совершает ошибку, — с полной готовностью ответствовал духовник.       Почему его личность не устраивает Его Преосвященство, Кроулейн понимал прекрасно. То, что способности Направляющего религия провозглашает кощунственными, являлось не более, чем предлогом, которым, словно красной тряпкой перед быком, удобно трясти перед верующими. Правда здесь куда прозаичнее — и, наверное, печальнее.       При слабом правителе, каким, например, была покойная старшая сестра Лейна, Рефлекта Вирмельт, когда положение дел в стране было весьма безрадостным, шла кровопролитная война, влияние церкви на население было непозволительно велико. Потерявшие родственников и близких друзей, сломленные, несчастные, или же, напротив, тщетно надеющиеся на чудо, куда же шли люди? Разумеется, молиться. Разумеется, в церковь. А много прихожан — это значит много пожертвований, потому что Всевышний охотнее внимает тем, кто ставит свечи, покупает изображения святых и отдает свои деньги божьим людям. А Вороньей Королевой, которая, как ни странно, верила вполне искренне, манипулировать было легче легкого — при ней привилегии духовенства были огромными вплоть до нелепости.       При Кроулейне все стало иначе. Его целенаправленные реформы системы образования и отсутсвие войн неуклонно вели к снижению уровня религиозности населения. Многие молодые люди и вовсе приходили к атеизму, количество прихожан и, соответственно, пожертвований сократилось. Более того, привелегии духовенства, вредящие развитию той или иной стороны общественной жизни, Лейн урезал или же вовсе отменял. Он первым из правителей своей династии официально провозгласил свободу вероисповедания в Аллории и даже попытался медленно прийти к хотя бы относительному равенству всех граждан своей страны, включая высокопоставленных духовных лиц, перед законом.        Естественно, у Его Преосвященства не было никаких оснований хорошо относиться к Его Величеству. Естественно и то, что враги Кроулейна нашли общий язык. Ведь ещё существовала аристократия, точно так же недовольная постепенной утратой привилегией или же невозможностью манипулировать верховным правителем по своему усмотрению, существовали тайные общества тех, кто, напротив, находил его реформы слишком медленными и стремился к краху монархии через революцию… И прекрасный общий интерес у всех — уничтожить Кроулейна Вирмельта, по тем или иным причинам.       Глядя сейчас в глаза своего врага и растягивая губы в невозмутимой сладкой улыбочке, король вдруг подумал о том, как ему надоело быть гуманным. Пара-тройка десятков снесённых голов, пара-тройка сотен спин под кнуты — и ведь никто не пикнет больше. Наверное, так его отец… то есть предыдущий король и поступил бы в годы своей молодости. Разве Кроулейн не имеет полное право наказывать изменников?       Его Величеству пришлось мысленно влепить себе сильную пощёчину, дабы отбросить подобный бред. Опять влияние демона, что ли?.. Стряхивая с рассуждений остатки неожиданной злости, он предпочёл всю свою концентрацию сосредоточить на противнике. Если Вирмельт возьмётся рубить головы и сечь спины, то в чем вообще смысл всех его реформ, в которых фигурирует «равенство», «свобода», «гуманность», «права»? Это будет пустым лицемерием, только и всего.        Поэтому… что ж, улыбаемся, анализируем и планируем.       А на следующий день, утром, когда он принимал делегацию послов из Глассерда, Кроулейн Великий, выслушав речь и собравшись ответить, вдруг понял, что с его губ не слезает ни единого слова. И это было отвратительно. Если к тому, что тело иногда повинуется крайне неохотно, он худо-бедно привык, научился справляться, невозможность говорить порядком выбила у него почву из-под ног. Речь, грамотная, последовательная, способная убедить кого угодно и в чем угодно, всегда являлась самым главным его оружием — особенно после того, как роковая травма перечеркнула его шансы владеть мечом.       Он не растерялся, не показал замешательства, — Лейн лишь хитро улыбался, лукаво щурясь на послов, а пауза затягивалась и затягивалась. Его Величество сумел создать впечатление многозначительности, а не растерянности или неловкости, но продолжаться долго сие никак не могло бы. Надо было срочно заставить себя выдать хотя бы одно слово, но голос повиноваться отказывался буквально наотрез. Губы не размыкались — не размыкались, и все. При этом на него смотрели, причем смотрели люди из другого государства, перед которыми он не имел права выглядеть немощным и слабым.        Какое счастье, что рядом была его королева. Шерилл являлась тем самым человеком, которому Лейн мог дать понять, что что-то не так, не предоставив всем остальным присутствующим и самого крошечного намека на это. Поддерживая заданный лукаво-насмешливый настрой, Шери заполнила паузу таким образом, что ни у кого не возникло бы даже тени сомнения в уместности молчания Его Величества. Пока она говорила, Кроулейну удалось кое-как совладать с собой, поэтому спустя несколько минут он вполне естественно включился в беседу. Лишь едва-едва воспринимаемый намек на несвойственную королю хрипотцу мог бы сказать о том, что это стило ему нечеловеческих усилий.        Потом правда, оставшись в одиночестве, Вирмельт минуты три не мог прокашляться. По ощущениям — как если бы лёгкие полезли наружу через рот. И, опять же, сила демона так издевательски близко — и разве Лейну не хватит благоразумия для того, чтобы использовать ее грамотно?       Спустя еще несколько дней, приводя себя в порядок перед очередным заседанием Малого Совета, Кроулейн покачнулся, едва не свалившись. У него настолько сильно закружилась голова, что понятия верха и низа слились. С некоторым трудом удержавшись на ногах, король вдруг почувствовал, как откуда-то изнутри поднимается кипящая волна тьмы. Подобное состояние ему было отлично знакомо — оно возникало, когда он собирался подчинить кого-либо. Проблема заключалась в том, что сейчас сие было последним, что он намеривался делать.        Лейн попытался взять под контроль собственную магию, но та, огрызаясь и шипя, подстегиваемая присутствием смеющегося демона, вела себя абсолютно непредсказуемо, не подчиняясь желанию короля. Мир кружился. И чужой потусторонний голос, знакомый до воя, произносящий страшные слова, грохотал на дне сознания, разбивая в осколки восприятие. «Ты и я — одно целое; твоё лицо — мой лик в отражении. Люблю сама себя до смерти — и смотрю опять в свои глаза. Я всегда буду рядом, я никогда не уйду из-под твоей кожи, маленький король. Ты и я, мы — Чёрный Лебедь. Ты и я — один цветок».        Когда ему все же удалось сориентироваться в пространстве, Лейн обнаружил, что один из изумрудных глаз, смотрящих на него из-за ровной поверхности зеркала, пылает неистовым чёрным пламенем. Опять же, подобное происходило, когда он готовился использовать свои способности Направляющего. Только Вирмельт не готовился вовсе, у него и в намерениях на ближайшие сутки этого не было, — а мрак не уходил, затмевая взор.       Внезапно к королю пришло уже давным-давно забытое ощущение. Ненадолго, буквально на пару секунд, но это уже повод для многих безрадостных размышлений. Кроулейн просто понял, что именно сейчас, наедине с этой тьмой, вышедшей из-под контроля, через его глаз безостановочно рвущейся наружу, — понял, что он не представляет, что делать. Как это остановить, чёрт возьми?.. Тут уже никакие хитрые планы и тонкие манипуляции не помогут — просто тёмная магия взбунтовалась, не подчиняется и не желает внимать приказам мозга. Правда, длилось это состояние беспомощности меньше двух шестидесятых минуты.       После этого Лейн ударил себя по лицу — на этот раз не ментально, а вполне себе ощутимо. Он стал думать, как всегда, о причинах и следствиях. И вроде, неохотно, постепенно, тьма немного отступила. Его Величеству все мерещился хохот Посланницы Ада за спиной — и голос демона, проклятие. Такой сладкий, обволакивающий, убедительный и красивый голос. Ты и я, и мы едины; ты и я — две части одного целого…