Загадки Танцующих Призраков: Улыбка Фатальности

      Кровь демона, ежесекундно орошающая измученное сердце человека, подобна кипящему яду.        Ум влюблённый полукровки лихорадочно ищет выход из той ловушки, из тесной клетки сломанных костей и разбитых мечтаний. Упрямо стремится вверх, являясь порождением тёмных земных недр. А вечность, похожая на круг, между тем медленно сжимается вокруг шеи.

На восемнадцатую ночь все закончится — пусть обратится несчастливый этот праздник местью неуспокоенной души!

       Дикая боль пронзила грудную клетку — Аель, задыхаясь, вцепился в рубашку, заскрипев зубами. Принц, кажется, впервые в истории бездарно свалился с лошади, потеряв возможность ориентироваться в пространстве. Мир перед глазами был нечетким, ужасно мутным — он расплывался, одна картина накладывалась на вторую. Бессмертное тело уже давно не содрагалось настолько яростно от банальной физической боли. Возникло ощущение, словно чья-то рука, настырно пробираясь к сердцу, жадно рвала мясо и без всяких сожалений корежила ребра.        Однако, несмотря на обезоруживающую силу жуткого страдания, бастард кристально ясно осознавал, что боль эта — не его собственная. Всего лишь жалкое эхо, далекий отклик чужой. И именно это приводило в ужас куда больше. Принц отлично помнил, какой сегодня день. И все, что он мог сейчас, так это лихорадочно твердить в своих мыслях: «Нет! Пожалуйста, умоляю, нет! Нет, нет, нет!».        В далекий день, бывший всего-то несколько месяцев назад, когда Кроулейн рассказал все старшему брату, король не скрыл того, что он готов идти на крайние меры. Аелю было известно, конечно, что демона обезвредить возможно лишь двумя способами: найти сосуд и провести соответствующий ритуал, либо же уничтожить тело носителя, позволив душе быть поглощенной темной сущностью.        Да, Его Величество был чертовски, нечеловечески сильным — как-то воздействовать на его психику было практически нереально, если только он сам не желал сего. Однако, разделяя разум с демоном достаточно длительное время, даже кто-то, вроде Кроулейна, не сумел бы сохранить свою личность без изменений. Сосуд, на поиски которого король направил старшего брата, являлся единственным шансом исправить все хотя бы относительно безболезненно. А если же Аель не успеет и Лейн почувствует, что происходящие с ним перемены необратимы, — что ж, рука у правителя не дрогнет.        Аель, обладающий более чем цененым опытом бывшего вора, обшарил все сверхсекретные архивы магической организации «Гамиллитион», но не обнаружил ровным счетом ничего. След зеркала Фальки, сосуда Гордыни, мелькал и таял. Всякий раз, когда принцу казалось, что он ухватил верную нить, раскрывалось, что второй ее конец болтается в пустоте. А драгоценное время шло. Аель бесился от собственного бессилия.       А сегодня, сейчас… Неужели Аель все же опоздал?        Нет. Нет, нет, пожалуйста!        «Двое, что вместе так похожи на цветок, — ты и она, ты и он… Подожди-ка, разве я не извинилась, в конце-то концов? Вы слышите? Я сожалею! Я — тварь, что уж там, я — кровожадное животное. Я — чудовище. Маленький принц, верно, боится чудовищ? А вы, моя гордая королева? Как громко вы кричали? Как долго сумели сдерживаться? Я не виновна ни в чем, понятно вам?! Я свою клятву сдержала!».        Аеля снова пригнуло к земле — он едва не застонал, стиснув зубы почти до скрипа. Он отчетливо ощущал кровь на своих чистых пальцах — в голове шипел змеиный женский голос. Словно поток кипящей лавы, на него обрушилось ощущение чужого присутсвия. Проклятие!.. Боль в груди только усилилась.       Что за мстительный черный дух рядом?        «Алый цвет к лицу вам обоим: остаётся же навечно окрашенной в него, Черный Лебедь. Прелестный изумрудный глазик в моих руках внимательно и насмешливо на меня глядит — уж теперь-то, верно, эту мерзкую улыбку наверняка стёрли с твоего лица? А, представляешь, это уже совсем неважно: рот в миг наполняется горящей вязкой слюной, губы алчно растягиваются, едва не трескаясь, и траурное блаженство в миг начинает петь на острой части зубов. Даже мертвая — прекрасна.        Я сожру твоё сладкое сердечко, сгрызу мышцы, ни капли не оставлю никому другому! „Любовь“ свою, что давно обуглилась и прогнила насквозь, воткнуть желаю в трепещущую грудь, как можно глубже. Это так нестерпимо заводит, впору выть…

Как же я хочу только тебя!».

       Рефлекта?..       «Главный герой прошёл все уготовленные испытания и наконец получил своё: „Долго и счастливо“ — какой же банальный штамп, какая до ужаса наивная и радужная ложь, насколько тяжёлое заблуждение… Сложите камни на колени в знак покаяния и трижды ударьтесь головой все те, кто позволил самообману одурманить разум. Правда, жалеть можно хоть до воя, хоть до сломанных от чрезмерного усилия в молитве рук, — надежду так не приманишь. Пока ничего ни черта не окончено.        Но очень скоро — будет.        Мне известна эта чертова мантра: „Ты и я, и мы едины“. Черт побери, я — это только я. Я не являюсь ничьим отражением. Я — это лишь я, ну, а вы обе — давно мертвы. Покончим с тем, что началось в момент моего рождения, прямо сейчас».        В час восемнадцатого празднования история будет наконец завершена.        Когда Аель уже совершенно не был уверен касательно того, где начинается реальность и заканчивается бред, он увидел два размытых чёрных силуэта — они принадлежали двум девушкам, которые весело смеялись и танцевали, при каждом движении взметая вверх свои траурные одежды. Бастард, продолжая держаться за грудь в тщетной попытке взять себя в руки, обрести контроль над непослушным, словно бы ватным телом, наблюдал за двумя видениями, которые время от времени перекрикивались хрипловатыми резкими голосами, напоминающими треск могильных плит.       Одна из девушек подошла к нему, наклонившись. На неестественно бледном лице с резкими выступающими скулами, сухими пергаментными губами и крупноватым прямым носом пылали мертвенным кровавым светом притягательные жуткие глаза. Казалось, словно пламя адского двора скупо тлело, окружая бездну зрачка. Наклонившись достаточно близко, потустороннее существо насмешливо прошипело буквально в самое ухо: — Отмеренное полукровке время вышло пару минут назад, милый принц. Передай нашей достопочтенной сестрице, Шерилл Вирмельт, что если она желает когда-нибудь снова увидеть своего мужа, то пусть является в ночь новолуния к подножию Серых Гор. Пусть приходит одна, без свиты, босой и простоволосой. А если она желает обрести бессмертие и раскрыть свой потенциал полностью, забыв про жалкие человеческие сантименты, то пусть съест сердце.

***

      Королева отдала последние на сегодня распоряжения и, отпустив служанок, с облегчением прижалась лопатками к двери собственных покоев. Она чувствовала себя иссушенным трупом, грудой костей, шевелящейся лишь по велению чьей-то могущественной магии. Ее Величество была вся разбита на мелкие осколки, вся выжженна, и сама не понимала, почему остаётся в здравом уме и твёрдой памяти.       Шерилл глубоко вздохнула и заставила себя оторваться от успокаивающего холода лакированного дерева. Подойдя к зеркалу, она окинула оценивающим критичным взглядом красивую юную леди, величественную и уверенную. На ее губах застыла ласковая спокойная улыбка, а серые глаза смотрели со сдержаным проницательным лукавством. Этот симпатичный, привлекательный образ до сих было сложно соотносить с собой, но по крайней мере стоило гордиться: никто никогда не сумел бы предположить, в какой дикой агонии захлёбываются все ее чувства.       Вытащив из волос наиболее болезненно впивающиеся в кожу головы шпильки, Ее Величество медленно осела на пол. Слезы душили, но она считала недостойным правительницы бездарно реветь — хотя ее сердце жалобно скулило и упрямо царапалось о грудную клетку. Каждый нерв, захлёбываясь в тоске, надрывно выл.       Нужно было немедленно заставить себя поспать. Хотя бы немного. А если снова не выйдет, то найти нужные для этого препараты. Шерилл не смыкала глаз уже несколько суток — для человеческого организма последствия могли быть непоправимы. Спать очень хотелось. Но она будто бы разом разучилась засыпать. Она банально не могла спать от невыносимой, дробящей все внутри боли — до сего момента ей казалось, что такое в принципе невозможно.       Шери уронила тяжёлые веки и безнадёжно провела без движения несколько минут. Отключиться. Просто отключиться. Ну пожалуйста. Не ощущать этой проклятой боли.        Ничего не вышло. Снова.        Поднявшись с нотками умеренной сдержанной обреченности, королева вздохнула, смыла косметику и зачем-то переоделась ко сну. Дел, конечно же, было много — дела, как и проблемы, имели свойство не заканчиваться никогда.       С тайной дрожью, задыхаясь от невыносимого горя, Ее Величество бережно провела кончиками пальцев по письменному столу. Она отлично знала, какая бумага где хранится, — знала даже, на каком моменте Кроулейн остановился в каждом из документов. Поколебавшись ещё с минуту, девушка осторожно села на место, где обычно сидел ее супруг. Даже когда они ложились спать, Лейн до последнего что-то дописывал, корректировал и читал — буквально до того момента, как его либо отвлекало что-то, либо Шери с нетребовательной нежностью тянула к себе.       Королева опустилась на жёсткий стул и, ещё поколебавшись, аккуратно пододвинула чернильницу и пергамент. Все находилось ровно в том положении, в каком было оставлено Кроулейном, и потому нарушать педантичный порядок было особенно больно. Несколько секунд Шери смотрела на красивую вязь букв с видимым пронзительным безучастием — ее пальцы чуть дрогнули, когда она продолжила недописаный королём документ. Почерки супругов были весьма схожи между собой, но в то же время заметно отличались.        Глухой иступленный гул стоял в ушах и неровный свет тлеющей свечи выхватывал толпящиеся в темноте уродливые и бесформенные безглазые тени. Горечь комком желчи стояла в горле — и существовало лишь только бесконечное, безбрежное страдание, уютным кольцом сдавливающее беспомощно кровоточащее пораненное сердце.        Мир кружился, насмехался, скалился и грубо хватал за волосы. Шери была совершенно одна — она чувствовала себя беззащитной, нагой наедине с этим враждебным миром, словно лишившийся лепестков цветок или птенец без скорлупы. Лейн был для неё не просто любимым человеком: он был ее зашитой, тем безбрежным океаном, чья грозная мощь несла и успокоение, и нежную ласку, и свежее дыхание новых сил, заставляющих ее двигаться дальше. Шерилл абсолютно не представляла себя отдельно от него.       «Будешь ли ты любить меня так же сильно, как сейчас?..».       С тех самых пор, как больше восьми лет назад он помог ей оправиться от потрясений и грязи прошлого, заставил безродную дикарку почувствовать себя способной на что-то, имеющей право смотреть в глаза реальности, Шери не видела себя без Кроулейна. Она готова была помогать ему, как угодно, готова была отдать все, что угодно, выжечь себя, выбросить сердце из груди, если бы это было нужно, — но вот остаться без своего короля, в одиночестве… к этому она никак готова не была. Умереть было бы гораздо проще и куда менее мучительно. А вот так продолжать дышать — все равно, что без лёгких, без сердца, без основы своей души.        Однако же она обещала.        Едва край неба окрасился густым багровым, Шерилл, так и не сумевшая заставить себя уснуть, приложила печать к нескольким плотно запечатанным конвертам и позвала служанок, которые помогли ей привести себя в порядок. Когда Ее Величество вновь выглядела невозмутимой и бодрой, она, отдав ещё несколько распоряжений, вышла из своих покоев, строго следя за тем, чтобы не раскачиваться при ходьбе. Мир плыл перед глазами — действительность прыгала и смазывалась.       Усталость наваливалась на плечи, грозя раздавить, а подол весьма настырно путался под ногами. Но Ее Величеству было бы непростительно проявить слабость сейчас, когда вся та ответственность, которую с достоинством нёс ее муж, оказалась исключительно на ее плечах.        Да, конечно, существовал ещё принц Зигизмунд, племянник Кроулейна и Аеля, сын Вороньей Королевы, но он все же пока оставался ребёнком. Шерилл вовсе не собиралась ущемлять его права на участие в управлении страной, но уступать ему решительно все пока не представлялось возможным. Она неплохо ладила с маленьким принцем, несмотря на его показательную неприязнь к дяде, и не отрицала его шансов когда-нибудь стать отличным королём, но пока работать предстояло самой Шерилл.       Если бы Лейн оказался на ее месте в похожей ситуации, он никогда не позволил бы себе утратить контроль над происходящим и уступить унынию.       Принц Аель прибыл несколько дней спустя. Минуя все официальные церемонии, он сразу же явился к королеве, не сняв даже густо покрытого пылью дорожного плаща.  — Что с Лейном? — по вполне очевидным причинам упустив церемонные приветствия, прошелестел он, пронзительно глядя на Ее Величество воспалёнными больными глазами. — Он мертв?        Шерилл, едва закончившая с приемом иностранных послов, поджала губы. С помощью медикаментов девушка заставляла себя спать, однако усталость этот навязанный сон не снимал ничуть. Она, без сомнений, была рада видеть Безликого как самого верного союзника и как советника, но не утихающая боль в ее душе делала ещё более мучительными все объяснения.  — Нет, — она незаметно вздохнула и развернулась, сохраняя видимое спокойствие. Было непросто сохранить спину прямой при виде облегчения и надежды, мимолётно отразившейся на лице Его Высочества. — Следуй за мной, пожалуйста.       Пока они вместе шли по коридорам, королева прилагала все возможные усилия для того, чтобы дышать нормально. Лейн бы не позволял себе пустых бессмысленных истерик. Подол мягко шелестел по полу, и Шерилл говорила ровно и спокойно, предварительно предусмотрительно наложив не слишком сложные, но эффективные чары против подслушивания.  — Он не мертв, но я не могу сказать со стопроцентной уверенностью, что он жив. Леди Сьюзан помогла мне наложить защитные чары на северный покой, поэтому настоящее положение дел неизвестно никому. В сложившихся условиях объявлять народу о том, что мы остались без Великого короля, было бы подобного безумству. Официальная версия заключается в том, что он занят усовершенствованием своей магии.       Шери остановилась перед тем, как открыть дверь. Внутри все жалобно закололо и сжалось, но она не позволила себе вздрогнуть. Нельзя.        В простороном роскошном помещении царил густой сумрак. Сохранился некоторый беспорядок: кое-какая мебель была перевёрнута, а зеркало и вовсе расколочено в осколки. Однако ни пыли, ни запустения не наблюдалось — можно было легко заметить, что уродливый хаос ревностно сохраняется в том состоянии, в каком он был оставлен. Аель, прошедший за королевой, настороженно осмотрелся.       Кроулейна в покоях не было.       Зато на письменном столе, бережно прикрытое стеклянным сосудом, сверкающим от чистящих заклинаний, было кое-что — некий небольшой предмет, окружённый ореолом кровоподтеков.        Предметом являлось человеческое сердце. Неохотно, медленно стучащее, но без всяких сомнений все ещё живое сердце.