Загадки Танцующих Призраков: Улыбка Фатальности

— Ну быстрее, — с едва воспринимаемым намёком на нервозность в голосе поторопила леди Шерилл, зябко кутаясь в плащ. — Мы должны убедиться, что она здесь. Аель поджал губы: честно говоря, осквернение могил было если не самым последним в числе того, чем он хотел бы заниматься, то явно весьма близким к концу. Тем более сейчас речь о фамильном склепе. Но так или иначе, принц прекрасно осознавал, что никакого другого выхода нет. В последние несколько суток его чувства пребывали в страшном раздоре. Он нервничал, не мог найти себе места и не умел заставить себя прекратить страдать от ненависти к собственной никчёмности. Зачем, черт побери, нужен старший брат, если он не может защитить?.. Из уст маленькой королевы Заклинатель Теней узнал, что случилось в эту роковую ночь, но никакой ясности в происходящее это не внесло. Согласно словам Шери, перед празднованием своего восемнадцатого дня рожденья Кроулейн вёл себя совершенно спокойно, ничем не отлично от обыкновенного. Ну, впрочем, проклятие, это же Его Величество. Аелю было бы странно представить ситуацию, в которой Лейн вёл бы себя «не так, как всегда». Но на сей раз даже Леди Дождя, весьма чуткая к настроениям и эмоциям своего возлюбленного, ничего незаурядного отметить не сумела. Отмучившись на официальном торжестве (не для кого из близких не было секретом то, что король не жалует свой день рожденья), Лейн просто отлучился, объяснив это намерением взять одну из наиболее древних магических печатей для какого-то послания. После этого Шерилл его больше не видела. Никаких дурных предчувствий, неоправданно долгих печальных взглядов или путающих ощущений неминуемого рока. Супруги просто разошлись, как и сотни раз до этого, и Шерилл не сомневалась, что к полуночи они с королем снова будут вместе. Не дождавшись Его Величество и не получив от него никаких предупреждений даже к трём утра, Шери заволновалась. Она попыталась узнать, чем именно занят Его Величество, но оказалось, что в данный момент тот не работает и, более сего, никто не располагает сведениями о его планах на эту ночь. «А утром, — заканчивая повествование, немного устало произнесла Шери, чуть потерянно вглядываясь в пустоту под потолком. — Я ощутила энергетический след и пришла в эти покои. Увидела ровно то, что видите вы. Разве что… сердце просто лежало на столе, без стеклянного сосуда». Аель, внимательно выслушав жену своего брата, испытал смесь острой жгучей боли и беспомощной досады, отдающий сладковатым привкусом нежности. Это было так похоже на Лейна. Невозмутимо заявить, что идешь за печатью, не дав никакого намёка на что-то дурное, а после вырвать себе сердце. В том, что сердце принадлежит именно Его Величеству и что оно было вырвано правителем собственноручно, Аель не сомневался. На это указывало многое. Это, конечно, вполне себе явственно ощущалась энергетически. Это была часть Кроулейна, причём… живая часть живого Кроулейна. Разум все это ломало весьма неплохо, но факт фактом быть не переставал. Сердце билось — король должен был быть жив. Правда, неизвестно где он — и никаких знаков, намёков и предположений о том, куда он мог деться и где его искать. С тех пор, как Аель и Лейн более тринадцати лет назад смешали свою кровь и вместе произнесли клятву, некая связь между ними существовала. Анализируя то, что принц испытывал в ту проклятую ночь, он решил потянуть за единственную нить, дающую четкий след — присутствие Рефлекты. Ему никак не могло показаться или почудиться — Аель слышал ее голос, а это означало, что слышал его и Лейн. Поэтому и было необходимо проверить. Принц слабо повёл рукой и произнёс приказ на языке Мертвых — покорные его воле чёрные тени медленно отодвинули в сторону тяжёлую могильную плиту. Раздался режущий слух грохот — несмотря на ненависть Кроулейна к старшей сестре, та была похоронена со всем почтением, и — теоретически — наслаждалась вечным сном в окружении ледяного мрамора и золота. Когда чёрный зев разверзся, сильного смрада не возникло — от тела Рефлекты Вирмельт мало что осталось, лишь обугленные кости. Аель быстро натянул перчатки и склонился над роскошным открытым гробом. Шерилл стояла молчаливая и крайне сосредоточенная — даже намёка на выражение ужаса не отразилось на ее красивом лице. — Я вспомнила, — наконец негромко произнесла королева, пока Аель аккуратно перебирал пальцами тлен. — За пару дней до… этого. Лейн тоже приходил сюда, но я не сопровождала его и потому не могу сказать, зачем именно. — Возможно, он тоже хотел проверить, — прошелестел принц, наконец выпрямившись и найдя прямым неотрывным взглядом выражение собеседницы. Как и всегда, бастард со стороны выглядел серьёзным и печальным, и бледные отблески колдовского огня странно играли, путаясь в его собранных светлых волосах. — Все так, как мы и опасались, леди Шерилл. У тела Вороньей Королевы нет головы.

***

Шерилл поспешно задернула шторы и, обходя комнату, зажгла четыре чёрные свечи. Призраки являлись тем самым аспектом, в котором королева разбиралась более-менее неплохо — ее обязывали способности медиума, если возможно так выразиться. Те самые привидения, что задерживались на земле после физической смерти благодаря слишком яркой эмоции, оставившей энергетический след, или же слишком забвенному желанию, зачастую не представляли серьёзной опасности для иных — их было довольно легко упокоить. Сложнее было, если дух питался энергией живого человека — но и тогда ничего фатального, несколько не особенно сложных манипуляций вполне могли решить подобную проблему. Самых жутких, самых жестоких и самых страшных призраков порождали проклятия, произнесённые на крови на пике отчаяния. Что-то, вроде того, как замученная жертва бросает своему убийце: «Да будешь же ты мучиться даже после своей смерти!». Действительно, тем самым убийца будет обречён на вечные страдания — упокоить озлобленного яростного духа, освободить его, было крайне затруднительно. Подобные призраки даже обретали физическое воплощение, не совсем живое и не мертвое. Чтобы прекратить существование такого создания, требовалось найти голову трупа (или хотя бы то, что от неё осталось) и провести очень длинный мудрёный ритуал над костями. Шери опустилась на пол и, взяв в руки обугленный почерневший локон Рефлекты, сосредоточилась. Кажется, Воронья Королева стала именно таким призраком, из числа самых опасных, а Аель сказал, что в момент, когда Лейн… сделал это с собой, имело место быть присутствие Рефлекты рядом. Она вполне может быть как-то связана с исчезновением короля. Шери отпустила на волю свой разум и произнесла короткую магическую форму. «В тёмной ночи так много распустившихся цветочков — подставляй руки и не сосчитаешь… Цветочная композиция, что объединила двоих, рассыпалась в день пятого празднования и вновь возродилась из тлена в день восемнадцатого. Даже мертвая — прекрасная, как же я желаю твоё сердце! Как же я хочу только тебя!» «Я — кровожадная тварь, я — выпью тебя до капли… Раны твои столь глубоки и кровоточат — это невыносимо!.. Кровожадная тварь, выпью тебя до капли… Бездыханное мое тело сделалось настолько горячим! Твои раны все пылают — это невыносимо! Но так или иначе, это — наслаждение…». Шери судорожно выдохнула и резким движением потушила одну из свечей, обрывая ритуал. Голова настырно гудела. Сил это потребовало достаточно, но тем не менее ничего стоящего девушка так и не узнала, кроме того, что Рефлекта была болезненно-одержима матерью Лейна и что Воронья Королева действительно стала духом. Интересно только, где она может быть сейчас. Но куда интереснее, где может быть Лейн. Шери задула все свечи и распахнулась шторы, впуская косые солнечные лучи. В зеркале отразилось какое-то уставшее измученное женское лицо — королева сему возмутилась, поспешно принимаясь поправлять свой внешний вид, пытаясь не обращать внимания на мелкую дрожь в руках. Что бы Его Величество сказал, увидев свою жену в подобном виде? Отвратительно. Надо держать себя достойно. Шерилл прервалась и слабо прижалась лбом к холодной отражающей поверхности, зажмурившись. Никаких доказательств того, что Кроулейн мертв, нет — а это значит, что он жив. Для неё — тем более. Возможно, у короля есть какой-то хитрый план, который они пока ещё не поняли. Но, проклятие, как же невыносимо тяжело… «Продолжаешь ли ты любить меня сейчас? — тоскливо спросила она в пустоту, беспомощно кусая губы. — Продолжаешь ли считать прекрасной, мой король? Я так сильно нуждаюсь в тебе. Так сильно!». И тут же пронзительным сквозняком по ее натянутым нервам пришлось успокаивающее ощущение чужого присутствия. Шерилл едва не потеряла равновесия, жалобно зацепившись за широкую раму. На секунду она увидела очертания кого-то другого рядом с собой. «Ну конечно. Той печальной одинокой птицы, что согрела меня в миг, когда существовала только боль, я никогда и ни за что не забуду. И потому для меня ты, как и всегда, прекрасна — потому я, как и всегда в вечности, люблю только тебя, и я никогда не оставлю тебя в одиночестве». Прежде, чем Шери сумела справиться с собой и выдавить хоть что-то, кроме жалкого хриплого всхлипа, до слуха смутно донеслось: «Милая, найди Аеля и передай ему, что он не должен отходить от Зигизмунда».

***

Бетси повертела в руках маленькую статуэтку, изображающую танцующую балерину, и взглянула на него со смесью игривой насмешливости и робости. Девочке очень нравилось расписывать фигурки, давать им жизнь, личность, — неповторимый характер. Среди ее работ ни за что нельзя было найти двух одинаковых. И это было просто замечательно. — Ну что, как оно? — сложив локти на столе, хитрым, но все ещё по-детски звонким голосом поинтересовалась юная леди. На дне ее глаз, однако, смутно блестело беспокойство. Волнение. Зигизмунд отлично знал, как Бетси важно именно его мнение. Он взял хрупкое творение с коротким вздохом — безжизненный холод застывшей изящной прелести обжег кончики пальцев. Принца зачаровывало то, что так любила делать его подруга, но иногда ему казалось, что он видит недостаточно. Будто бы в тех красках, что она использует, есть нечто более глубокое, чем просто настроение, чем просто какой-то конкретный образ, но схватить это самое нечто, облечь в слова, Зигизмунду никак не удавалось. Принц покрутил балерину в пальцах, всматриваясь в чарующие плавные линии, — здесь ведь явно куда больше, чем просто «красиво». Что же ещё?..  — Здорово получилось, — вполне честно ответил он, переводя внимательный взгляд на лицо Бетси. — Как всегда. Правда, она выглядит очень печальной. Будто бы ей больно, но она все равно продолжает танцевать и улыбаться. Несмотря ни на что. Девочка едва заметно улыбнулась и забрала статуэтку обратно, осмотрев ее уже скорее с критическим видом мастера, оценивающего работу чисто с профессиональной точки зрения. В такие моменты у неё на лбу намечалась серьёзная сердитая складка, добавляющая Бетси пару лет возраста. Впрочем, даже это не делало ее взрослой окончательно, в ее-то десять. — Она словно спит наяву и видит дурной сон, — расплывчато пояснила Бетси, поставив наконец балерину на стол и незаметно потянувшись. — Странно, но это все, что пришло мне на ум. Сейчас здесь так тревожно, что другого настроения для неё не придумалось. В последнее время я постоянно беспокоюсь почему-то. Это нелепо, да? Эта девочка была его хорошим другом. Зигизмунд ценил мирную гармонию их общения до такой степени, что в ее присутствии строго контролировал свой темперамент. Бетси было очень легко задеть, хотя она, конечно же, пыталась не подавать виду и никогда не обижалась в ответ. Иногда ему даже приходило в голову слишком, чрезмерное романтичное сравнение о том, что ее чуткое доброе сердце напоминает тот самый фарфор, на котором она рисует. Но такие глупости произносить вслух, конечно, неуместно. — Все будет в порядке, — это было единственным, что, собственно пришло ему в голову. — Я обещаю. Все будет хорошо. Балерина неспроста видела дурной сон. У Зига тоже было очень навязчивое дурное предчувствие, хотя он никогда не сумел бы объяснить его источника. Хотя у него в голове крутилось несколько настораживающих фактов. Во-первых, Аель уезжал, причём далеко не на пару дней и даже не на неделю, — это не могло быть просто так. Принц не хотел признаваться себе в этом, но он скучал по бывшему бастарду: он дарил ощущение надежности, уверенности в завтрашнем дне. Да и вообще, для начала, он был учителем Зига. Кроулейн не стал бы внезапно отсылать своего старшего брата на столь долгий срок без веской причины. Очень веской. Аель при всей его скромности и незаметности являлся совершенно незаменимым человеком. Во-вторых, не столь давно между Зигизмундом и его дядей, королём, состоялся довольно странный разговор, оставивший после себя кисловато-горькое послевкусие, смутное предчувствие каких-то далеко не радужных перемен. Ну, а в-третьих… куда это Его Величество теперь изволил деться? Что у него за такие сверхсрочные и сверхсложных дела с магией, что он вот уже почти неделю никому не показывается? Если честно, принц до сих пор затруднялся с определением своего отношения к родственникам. Он был совсем ребёнком, три года, когда Кроулейн убил Рефлекту Вирмельт, заставив ее сгореть заживо в чёрном колдовском огне, а Аель обезглавил мастера над оружием, командующего личной гвардией Вороньей Королевы. Они убили его родителей. И мать, и отца. Самого Зига в тот далёкий страшный день похитила и спрятала союзница его матери, чародейка Кэрелл из Дельтворка. Мальчик не видел переворота своими глазами — и хорошо. Иначе сейчас мир был бы слишком сложным, а противоречие внутри — абсолютно неразрешимым. Шесть лет прошло в бегах. Они прятались, как крысы, он везде был инкогнито. Иногда чародейка оставляла Зига у своих друзей и пропадала на срок от двух дней до нескольких месяцев. Маленький принц чувствовал себя очень одиноким, потому что у него не было ни постоянного дома, ни людей, которые любили бы его, ни даже друзей. А ещё ему постоянно было страшно. Чёрная тень могущественного дяди, захватившего власть, вечно его преследовала, наступала на пятки, а друзья Кэрелл лишь подкармливали его панику жуткими историями о бессердечном Короле Теней с его отвратительными, богомерзкими способностями подчинять себе волю живого существа. Понятно же, что после смерти Вороньей Королевы следующей мишенью станет ее сын, наследник. Рефлекта вовсе не была самой лучшей матерью. Даже напротив: у неё очень быстро менялось настроение, ее легко можно было вывести из себя, и большую часть времени Зиг просто боялся ее. Но несколько сохранившихся в голове светлых воспоминаний о ней было тем единственным, что давало ему тепло. Она была такая красивая — мама. Ее руки были столь нежными и тёплыми, когда она гладила его по голове. Постепенно страх перешёл в ненависть к чудовищу, забравшему у Зига родителей и дом. Он всем сердцем желал наказать Кроулейна и тех предателей, что из трусости или жадности поддержали его. Дурные черты матери постепенно стирались, смягчились, сглаживались. И все было очень просто, понятно, как дважды два. До трясучки и скрипа зубов ясно, где здесь плохое и где хорошее. Правда была однозначной — и правда была на его стороне. Поэтому то, как обернулись события, стало для Зигизмунда неожиданностью… наверное, шоком даже. Ему было без малого десять, когда Кэрелл вернула его во дворец. Прямиком к тому монстру, из-за которого принц оказался сиротой и от которого он столько лет скрывался. Зиг не понимал, почему чародейка, которую его сознание худо-бедно пыталось соотносить с понятием «мать», поступила таким образом, не понимал, что его ждёт и что он вообще может сделать в одиночку против могущественного мага и всех тех, кто служил ему… ничего не понимал. Сейчас он отлично помнил тот самый разговор, его первый личный разговор с кошмаром своего детства. Тогда он видел ложь в каждом произнесенном слове и все ожидал подлого удара, которого никак не следовало. Зигизмунду было страшно, но его переполнял кипучий гнев, заставляющий отбрасывать любую робость: «Никогда в жизни вам не поверю и ненавидеть буду всегда!». Ну, надо заметить, все с самого начала пошло вовсе не так, как это рисовало воображение принца. Король Теней не выглядел злобным или жутким. Опасным — да, наверное, но жутким — нет. Чего стоила только клятва на изначальной силе, произнесённая исключительно для того, чтобы успокоить нервничающего мальчишку — или эти спокойные слова, произнесённые мягко и ровно, без заискивающей ласки и без нажима: «Дай мне только один шанс быть прощённым тобой». С того момента прошло два года — и Зигизмунд уже давно не знал, что ему думать. Он нарочно вёл себя как можно более скверно в первые недели, но его все равно никто не трогал. Никто не причинил ему даже самого малейшего вреда, не говоря уже о попытках убийства. Маленький принц, конечно, был склонен видеть в этом какой-то коварный план и ожидал подвоха, но подвоха не следовало. Король спокойно терпел все выходки племянника, нередко ставящие Кроулейна в достаточно неловкое положение, а Зиг не мог отделаться от мысли, что если бы к его матери вдруг попало дитя ее врага, та никогда бы не проявила снисхождения. Даже намёка на снисхождение. Зиг мог продолжать думать, что здесь кроется какой-то хитрый умысел, но он имел возможность наблюдать. Кроулейн не походил на властолюбивого бессердечного узурпатора, ровно как и Аель не походил на бездушного убийцу. А ещё была Шери, спокойная, молчаливая, простая и понятная, — вот у неё уж точно не могло быть какого-то двойного дна и коварных замыслов. С Шери Зиг пошёл на контакт раньше, чем решился наконец открыто спросить у Кроулейна: «Дядя, зачем вы убили мою мать?». Наверное, теперь уже Зигизмунд был по-своему привязан к… семье? Ах, проклятие, это противоречие терзало его разум. Он не собирался забывать о том, что случилось с его родителями, и не собирался ничего прощать. Но тем не менее было как-то очень сложно не видеть положительных черт в своём окружении. Сложно было не уважать Кроулейна, не испытывать привязанности к Аелю или симпатию к Шери.  — Зиг, — аккуратно коснувшись его руки, позвала Бетси, отвлекаясь от своих фарфоровых балерин. — Ты переживаешь? Из-за Его Величества? — Ещё чего, — поспешно фыркнув, отмахнулся принц. — Лейн не маленький уже. Если хочет носиться со своей развеликой магией в такой момент, то пожалуйста, он у нас король, — и тут Зиг осекся. Приблизительно полгода назад, с согласия самого Зигизмунда, Аель начал учить его «Пляске Демона», родовой боевой технике Вирмельтов, построенной на сочетании магии и владения холодным оружием. Чисто теоретически стать Мастером наследника должен был глава правящего рода, но Лейн, несмотря на то, что техника ему явно была известна, даже при ходьбе опирался на трость, — необходимые сверхбыстрые движения уже давно остались за пределами его возможностей. Аель, впрочем, был неплохим учителем, разве что слишком снисходительным. Сам Зигизмунд не был по-настоящему сильным иным, но тем не менее, едва они начали тренировки, его магические инстинкты сделались острее едва ли не в несколько раз. Принц стал ощущать опасность, угрожающую ему, как холодные мурашки где-то под кожей. Сейчас он не успел ничего толком осознать — едва эти самые мурашки возникли, молниеносно сконцентрировавшись в задней части шеи, тело сделало стремительный быстрый бросок вперёд. Пара фарфоровых балерин разбилось с тихим печальным треском, но зато Зиг успел перемахнуть через стол, сгрести в охапку Бетси, толкнуть ее себе за спину и настороженно замереть в боевой стойке (даром, что меча не было). Аель, наверное, мог бы гордиться проделанной работой — все вышеописанное принц успел до того момента, как занесённое лезвие свалилось вниз, раскрошив спинку стула, на котором Его Высочество сидел буквально миг назад.