Мечта, подсказки и планы
28 февраля 2018 г., 15:52
Зигизмунд настороженно всмотрелся в силуэт странного ночного гостя. Вроде бы, инстинкты не сообщали ни о какой опасности, грозящей прямо сейчас, поэтому принц с оттенком проскользнувшей неуверенности склонил голову набок, показывая, что вполне готов слушать. Может, это было несколько опрометчиво, но дверь была недалеко, кроме того упомянутая ранее сильная магическая защита действительно существовала. Зигу ещё не доводилось общаться с подобными сверхъестественными существами. В данный момент перед ним был, кажется, демон — во всяком случае яростный ментальный аромат тьмы подсказывал мальчику именно это.
— Кинжальчик у вас очень уж интересный, — со снисходительным смешком заметил собеседник, причём ровно в тот момент, когда пальцы принца сильнее стиснули рукоять припрятанного оружия.
Зиг ответил недовольным взглядом, полным мрачной подозрительности, и поджал тонкие губы. Кинжал и верно был особенный, но это определённо не означало, что принц намерен обсуждать данное обстоятельство. Его Высочество замер выжидательно, весь напряжённый, как струна, и напоминающий ждущего атаки волчонка.
— Вас это не касается, — достаточно резко отозвался Зиг. — И я все ещё не понимаю, что вам от меня нужно. Если вы как можно скорее это не проясните, я позову Аеля.
Тем временем ночное существо, передвигаясь плавно и абсолютно беззвучно, оказалось ближе. От него исходил странный запах — нет, не неприятный и не мерзкий, просто странный, едва ли узнаваемый, какой-то дикий, напоминающий о чём-то могущественном и первобытном. Демон, однако же, не демонстрируя враждебности, с наигранной галантностью поклонился, почти издевательски шаркнув ножкой.
— Не нужно. Он вот уж точно меня слушать не станет, — пробормотало оно. И, прокашлявшись, хотя в этом явственно не было необходимости, спешно затараторило. — Позор мне, маленький принц! Я даже забыл представиться!.. Я — Тикки, отвергнутое дитя Мастера Адского Двора, — нет, ну если не врет, то ничего себе! — Знавал матушку твою, Ваше Высочество. Вы на неё очень лицом походите, просто один в один…
Взгляд Зигизмунда, наверное, мог бы прожечь насквозь. Он стиснул зубы, и в его глазах появились судорожная, тлеющая на самом дне, злость. Мало того, что его невесть зачем посетил достаточно, вроде бы, могущественный демон, так он ещё и решил побеседовать о его матери. От любых разговоров о ней всегда становилось больно, и в сердце принца острее обозначалось так и не решённое противоречие между прошлым и будущим, между ненавистью и надеждой.
— Вы знали мою мать? — наконец ответил Зигизмунд, стараясь придерживаться спокойного тона и не показывать эмоций. И разозлился, когда понял, что неосознанно пытается повторить вечно невозмутимую интонацию Кроулейна, причём пытается безуспешно. Да черта с два!
— О да, — легко подтвердил Тикки. — Твоя мать была мерзкой, порочной женщиной, запятнавшей себя кровью с головы до пяток.
Для Зига такая формулировка была похожа на чан с кипятком, выплеснутый без предупреждения. Мальчик несколько оцепенел, охваченный жутким негодованием. Как он только смеет!.. Что себе позволяет! «Придержи язык!» — только и хотелось прикрикнуть ему, но горло как колючками обвило. В итоге принц просто пялился, а демон, чей расплывчатый силуэт иногда выхватывали отблески седого лунного света, вполне непосредственно продолжал говорить:
— И причина этому проста: она без памяти была влюблена в свою мачеху… ну, то есть, я имею в виду, последнюю из своих мачех… так вот, она была влюблена, до тряски желала ее и до тряски это отрицала, из-за чего заключила контракт с демоном и у неё постепенно окончательно поехала крыша. И не надо смотреть так, Высочество! Так и было, и никто другой вам этой правды не сказал бы.
Зигизмунд не сдержал короткого ругательства, чем вызывал у собеседника лишь насмешливость. Не то, чтобы принц был готов тут же принять на веру сомнительные слова существа, которого видел впервые в жизни, но слышать это было дико неприятно. Словно кто-то царапал сердце с внутренней стороны. Нет, Зиг подозревал, конечно, что его мать была не столь прекрасна, как хотелось бы считать ему, но чтобы попытаться вообразить нечто такое… Надо же, одержима матерью Кроулейна! Да у неё же в конце концов был муж и… и ребёнок… Контракт с демоном… Проклятие, да этого никак не может быть!
Видя его замешательство, демон коротко хихикнул. И продолжил говорить, словно стараясь не дать принцу мгновений для того, чтобы опомниться и начать возражать:
— После смерти душа Вороньей Королевы пала в глубины ада, где ей и есть самое место, но только одержимость Марианной, логическим продолжением которой является Кроулейн, ее не оставила. А сейчас началась Лисья Свадьба — время, когда демоны и прочая нечисть выбирают пары. Высочайшим благословением, данным самой Мастером Адского Двора, Дьяволом, нашей дорогой матерью, был утверждён брак между Кроулейном и Рефлектой.
— Н-но они же… — пораженно выдавил из себя мальчик, у которого буквально шла кругом голова.
— Что? — кажется, словно существо во мраке насмешливо оскалилось, обнажая ряд треугольных острых зубов. Смотрелось это довольно-таки жутко. — Брат и сестра? Брось, малыш! Вы с Его Величеством даже и не родственники ни разу. Ты, как и твоя мамаша, чистокровный Вирмельт; Кроулейн — дитя королевы Марианны, Чёрного Лебедя, и Одноглазого Демона. Как видишишь, никакой кровной связи, хотя в данной ситуации это последнее, о чем я стал бы беспокоиться. Демоническое венчание — это, знаешь ли, совсем не то же самое, что пустые формальности у людей. Демонический брак — это магическая связь между сущностями, такая сильная, что одна является продолжением второй, что они становятся единым целым. Сейчас для завершения ритуала недостаёт только согласия Его Величества, но долго возражать всем силам Адского Двора, находясь, собственно, в Аду, сложно даже для кого-то, вроде Короля Теней. А между тем стоит только лишь подтвердить это самое согласие: и дело ваше пропало.
— Почему? — глухо переспросил Зигизмунд, довольно нелепо цепляясь за перила, чтобы не упасть. Мама в аду, Лейн тоже?.. Да какого вообще дьявола?
Мальчику приходилось прикладывать нечеловеческие усилия просто для того, чтобы нормально дышать и при этом не потерять нить повествования. Слова демона сливались в один бесцветный поток слов, не образующих чёткого смысла, и трудно было осознать хоть что-то. Мама, Лейн, брак… в Аду… ни черта не понятно!
— Потому, — с несколько издевательской угодливостью отозвался Тикки, экспрессивно всплеснув тоненькими руками-веточками, которые будто бы ничего и не стоило сломать. — Едва такая всеобъемлющая связь между душами возникнет, кровожадное безумие Вороньей Королевы поглотит обоих. А у Его Величества в общем-то ко тьме склонность есть от рождения: его сущность примет это благодарно, и собой он больше не сможет стать никогда. Вот я и говорю, Ваше Высочество, что тогда-то и пропало ваше дело. Потому что они оба вернутся, и этот страшный союз будет убийственным для страны и для мира, — демон осекся и красноречиво прокашлялся. — Тьфу, заговорился! Кушать хочется!
***
Ад походил на аномальную, искаженную, больную реальность, которая, не подчиняясь никаким порядкам, закручивалась в тугую петлю. Все здесь было неправильным, непривычным и непонятным, если сравнивать с человеческим миром. Странно работали, если работали вообще законы физики, причудливо и своенравно текло время, не знающее оков часового механизма. На самом дне мутно колебалось густое кровавое озеро, которое иногда оказывалось над головой, а слух разрывали тысячи и тысячи миллионов оглушительных воплей. Иногда становилось так жарко, что лопалась кожа, а иногда ресницы примерзали к векам — без какого-либо порядка, без самого смутного намёка на логику. Кровожадные чудовища рыскали повсюду, и каждое из них по-своему терзало несчастные души оказавшиеся здесь: бесчисленное количество пыток, кровавых пиршеств, тёмных извращённых развлечений шли непрекращающимся чередом, было забыто, что такое свет и надежда, под ногами тлели угли или хрустел багровый лёд, спёртый воздух дышал зловонием, и все без конца… Это был ад. И скрыться в аду от демона мог попытаться разве что безумец. Впрочем, пока ему это неплохо удавалось, а? Оставалась лишь сущая мелочь: не сойти с ума. Кроулейн задумчиво опустил взгляд на свои руки — несмотря на отсутсвие физического тела, обручальное кольцо все же осталось с ним (перелом позвоночника тоже, к сожалению). Здесь не существовало закатов и рассветов, дней и ночей, была только пропитавшаяся кровью и ржавчиной безумная вечность, поэтому сохранение адекватного восприятия требовало определённых внутренних усилий. Кольцо ассоциировалось с Шери и потому помогало в полной мере поддерживать самосознание. Бедная маленькая королева — ей должно быть тяжело сейчас. «Я вернусь, — попытавшись не окрасить эту мысль озлобленным упрямством, спокойно произнёс Направляющий, на краткую долю секунды опустив веки. — Необходимо всего лишь держать ситуацию под контролем и думать. Я вернусь. Шери сильнее, чем можно вообразить; я знаю, что она со всем справится; мне всего лишь нужно разобраться с проблемой». Искра вздумала, что поставленная много лет назад подпись — это бессрочная гарантия победы. Да черта с два, пожалуй, — Его Величество ни разу не собирался допустить, чтобы игра пошла по чужим правилам. Он узнал достаточно для того, чтобы понять: контракт не есть что-то безусловное, монолитное и безнадежное. Контракт можно уничтожить, и этот вопрос Лейн успел изучить достаточно хорошо для составление плана. Требовалось две вещи: сошествие в Ад и время. Для того, чтобы выиграть драгоценное время себе, пришлось не погнушаться несколько неприятным методом. Не то, чтобы королю было так уж сложно выдернуть проклятое сердце — ну то есть больновато, конечно, но это мелочи. Можно было представить себе, как на это прореагируют Шери и Аель. Но времени преподнести информацию деликатно не осталось: за его душой явились, сердце нужно было оставить, кроме того это было важно для того, чтобы не позволить Демону Гордыни, соседствующему с Лейном последние несколько месяцев, стать полноценным хозяином физического тела. Благо, все самое важное Его Величество успел подготовить. Это было рискованно, потому что результат не гарантировался ни на десяток процентов. Ни в одном магическом писании не содержалось подобного ритуала, это была целиком и полностью личная импровизация Его Величества. Для того, чтобы гарантировать своё возвращение из Ада, он предоставил в распоряжение Адским Гончим не всю душу, не всю свою сущность, а только ее часть. Кажется, такое — хирургически разделить собственную душу — тоже не одному идиоту ещё в голову не приходило, а? Тем не менее все худо-бедно получилось: он вместе со всеми воспоминаниями — здесь, во владениях Дьявола, а еще одна часть его вместе с физическим телом (оно, вроде, не должно было умереть) — в мире живых. Даже Искра, с ее опытом в бессчетное количество столетий, не сумела раскусить эту хитрость сразу — хотя она, конечно, если верны его расчеты, буквально в ближайшее время должна все понять. Ну ничего, пусть она ещё попробует отыскать оставшуюся часть заложенной когда-то по детской глупости души… О, он позаботился о том, чтобы этот осколок не был доступен ничьим взорам (хотя это и привело к тому, что теперь король и сам понятия не имел, где находится отделенная часть). И все же Кроулейну нужно было поторапливаться. Король, поморщившись, нащупал во внутреннем кармане плаща фляжку — заговоренную, конечно, мощный артефакт, нужный для того, чтобы протащить зелье с собой через границу бытия. Оставалось чуть менее половины. Короткий обжигающий глоток, мимолётная яростная боль — и его ментальное тело остаётся невидимым для взоров демонов даже в аду ещё на один отрезок времени. Конечно же, то, что было ему нужно, находилось в самой глубине.***
Сначала существовала только боль: кроме неё не было решительно ничего. И так продолжалось, наверное, вечность; или вечность, или меньше, или больше — никак не понять. Скорчившееся на ледяных камнях тело без всякой жалости стиснула яростная дрожь, путающая все нервы, заставляющая теряться в себе, во времени и в реальности. Дыхание вырывалось из грудной клетки с надрывным глухим хрипом, который звучал слишком громко и, вроде бы, невероятно противно. Запах крови забивал ноздри и дурманил и без того смазанное восприятие. И больше не было ничего. Когда минуло неопределенное количество часов, потерянный пустой взгляд скользнул в пространство — наконец-то появилось жалкое подобие мыслей, при том даже вполне логичных. Они, прорываясь сквозь пелену боли, возникали медленно и не слишком охотно, судорожно, в каком-то прерывистом обрубленном виде. «Где я? — растерянно спросил он у себя, сделав неуклюжую попытку осмотреться и проанализировать собственное состояние. — Каким образом вообще оказался тут? Что со мной случилось?.. Да и… собственно, с кем это — „со мной“?». Попытка оторвать накрепко прижатую к левой части груди ладонь закончилась сдавленным шипением, приподняться — хриплым беспомощным стоном. Это было очень больно, так невероятно больно, что легче было бы и дальше не осознавать ничего, чем мучиться подобным образом. Столько крови, черт побери, ею пропиталось все — и больно, больно!.. Словно раскалённый штырь, поворачивающийся в позвоночнике, многотонные камни между костей и кипящий жидкий свинец в груди, во рту, на лице, на руках. Оставалось только беспомощно вернуться в прежнее скорченное положение и замереть, исступленно умоляя что-то неопределенное сделать это страдание чуть менее нестерпимым — никто не отозвался на мольбы. Прошло ещё множество минут, часов или даже суток прежде, чем удалось осознать: не будет никакой помощи. И лучше не станет. Тогда все же в голове горько и холодно, но более-менее явственно очертилась необходимость действовать хоть как-то. Для начала, наверное, все же надо осмотреться вокруг и понять, что представляет из себя изломанное тело. Местность оказалось довольно-таки безынтересной: серые камни, в отдалении неширокий водный поток, проворно струящийся между валунами и распространяющий вкрадчивый шёпот, ещё дальше — косые ряды деревьев. Ни единого признака человеческого присутствия не обнаружилось. Думать было очень тяжело, потому что боль не давала ни на чем сосредоточиться, поглощая без остатка, цепко удерживая на дне этого ледяного болота физического страдания, которое было столь сильно, что вытесняло все остальное. Если в общем и целом, пейзаж никаких особенных эмоций не вызвал и никаких подсказок о прошлом и настоящем не подарил. На груди обнаружилась скверного вида рваная рана — при том очень глубокая и ужасно болезненная. Чтобы оценить масштаб повреждения в полной мере, нужно было для начала смыть запекшуюся кровь, что пока никак не представлялось возможным. А когда удалось, едва не воя от боли, ощупать то место на спине, где вертелся раскалённый прут, то единственной возможной реакцией стал только ступор — там был перелом, черт побери, да ещё и настолько жуткий, что при нем довольно странно ощущать, хоть и частично, свои ноги, или, например, дышать. Или жить в принципе. Опомнившись от короткого оцепенения, он стиснул зубы и снова постарался заставить себя подумать, не отвлекаясь на иступленную мольбу собственного сознания хоть как-нибудь прекратить это. Кто он?.. Ни единого воспоминания, ни единого намёка, даже самого смутного — абсолютно чистый лист. Ни возраста, ни имени, ни происхождения — ровным счётом ничего. Только боль. Боль, боль… нет-нет, не терять нить рассуждения… итак, кто же он? Тело, вроде бы, было, хоть и существенно покалеченным, но достаточно юным. Принадлежало оно скорее всего молодому мужчине, явно не слишком сильному физически, худому. Волосы оказались странно длинными, даже слишком, — непонятно, чего ради потребовались такие. По одежде было трудно судить о чём-то — она сильно пострадала, буквально висела пропитавшимися кровью, опалёнными лохмотьями. При себе у него не оказалось ровным счётом никаких вещей. Боль не проходила, не утихала, не становилась менее безжалостной — и от неё невозможно было спрятаться. Зато вскоре появилась жажда, которая после сделалась настолько нестерпимой, что вынудила предпринять попытку все же начать двигаться. Выходило это отвратительно: неуклюже, деревянно, наверняка более чем жалко со стороны. Но, впрочем, в такой ситуации стоило удивляться, что он вообще какого-то черта не умирает, хотя, вроде бы, человеку в таком состоянии давно полагалось бы. Чтобы добраться до ручья потребовалось несколько часов, сопряжённых с глухими вскриками, падениями и бесконечными проклятиями. Охрипший голос, произносящий их, казался абсолютно чужим. На ледяную воду хотелось накинуться, но что-то внутри подсказало, что этого делать никак не стоит. Кое-как сдерживаясь, он сделал несколько медленных аккуратных глотков. Потом, прервавшись, чтобы справиться с собой, на пару минут, неловко вздохнул и начал медленно смывать кровь и копоть. Поток, убегающий куда-то дальше, вниз, тут же окрасился багрово-алым цветом. Оставалось надеяться, что это — не слишком опрометчиво. Когда удалось увидеть наконец своё отражение, не возникло никаких ассоциаций, которые кричали бы, что это — то самое лицо, что всю жизнь соотносилось с понятием «я». Ощущения были такие, словно бы он разглядывал абсолютно незнакомого человека, которого встретил впервые в жизни и теперь не ведает, как должен относиться к нему. Довольно необычная внешность. Не то, чтобы отвратительная, — в каком-то плане чрезмерно женственная, вот и все. Достаточно резкие, но в общем симпатичные черты, искажённые страданием, яркие зеленые глаза, передернутые завесой боли… На ладони, кажется, были вырезаны какие-то буквы, но порезы пока слишком сильно кровоточили, мешая прочесть. Опять — никаких воспоминаний, ощущений, намёков. Ничего. Глухо. Вдруг на переферии зрения что-то мелькнуло. С трудом повернув голову, он сумел различить — правда, с трудом — нечёткую фигуру где-то между деревьев. Неизвестный человек, не производя ни звука, просто стоял и наблюдал, будто бы ожидая чего-то. Более всего он напоминал тень, скрывшую маской лицо.
