Связанные

      Харрисон протягивает ему аккуратно завернутую коробку — и пока Том распаковывает, нетерпеливо дергая ленточку за уголки, умудряется словить едва ли не сердечный приступ. Потому что, ну... вы вообще видели Тома?       Тома, который увлеченно, как маленький, возится с оберткой? Тома, что рассматривает каждый новогодний шарик на рисунке и улыбается слишком радостно?       Нет? А вот Харрисон увидел. Только что.       И ему, кажется, нужен ингалятор от астмы.       Или как это называется, когда внезапно заходится сердце и ноги перестают держать? Он не совсем уверен, но ему точно нужна медицинская помощь.       — Во-о-оу! Чува-а-ак! — Том щурится, но в глазах, все равно, искорки-звездочки отсветом от гирлянды. — Очуметь!       В руках — билеты в Диснейленд и еще кое-что по мелочи, вроде новой игрушки Человека-Паука от Фанко ПОП. Хаз знает, он такие любит, сам помогал в сотый раз переставлять роскошную коллекцию на стеллажах возле кровати.       — Эй, вот это да!       В голосе — чистый восторг, и это, правда, так круто, что ему действительно нравится. Хаз думает, какими словами рассказать ему о своей собственной радости — но подвисает ровно за секунду до того, как открыть рот.       Просто потому что за спиной Тома ярко пылают лампочки от елки, и... вы когда-нибудь замечали, насколько красивые цветные блики могут лечь на чужое лицо?       Снова нет? А вот Харрисон их видит. Прямо сейчас.       И у него элементарно не хватает воздуха, чтобы заставить себя говорить.       Он давится невысказанными словами на языке, словно они чего-то стоят, молчит, глупо хлопая глазами. И думает: почему это большое и душное чувство, давно спрятавшееся между ребер, разрослось так быстро? Когда он успел допустить, чтобы оно выело вены, отравило кровь и опутало сердце?       Почему дал утопить себя с концами?       Интересный вопрос. Все предыдущие, кстати, тоже.       — Слушай, — это очень сложно: толкать из себя не то, что засело и крутится в голове сутками напролет. — Билета всего четыре: я решил взять на тебя и братьев. Чтобы... ну, чтобы вы могли отлично провести время в семейном кругу.       Хаз ощущает себя героем: он справляется. С собственной дрожью, с бешеными мурашками по спине, с рвущимся из груди отчаянным стоном. Он давит их на корню — он молодец.       Том поднимает глаза, и в них — сплошное недопонимание. Удивительно даже.       — А ты? — звучит почти что наивно.       — Думаю, буду занят, — "хочешь, чтобы мне от тебя окончательно крышу снесло?".       Хаз прикусывает щеку изнутри: борьба с чувствами выходит на новый уровень, но он не намерен сдаваться. Нет, его не возьмешь. Нет.       Том смущенно улыбается:       — Тогда последний билет пропадет.       — Почему? — сердце замирает на миг.       — У Гарри слишком большой загруз по учебе.       Он пожимает плечами, а после, внезапно, делает широкий шаг вперед. Оказывается непозволительно близко.       — И? — "только не предлагай, только не предлагай...".       — Советую тебе подумать, чтобы поехать с Пэдди, мной и Сэмом, — Том такой чарующий, искренний, что немного сводит от умиления челюсть. — Будет не менее круто!       У Харрисона внутри что-то чуть-чуть обрывается, остатки нервов гиблыми проводами виснут на перепутье вен. Все, это беда. Борьба почти проиграна.       Из последних сил он тянет в улыбку тонкие губы:       — Я... Том, правда, я буду за...       — Не сейчас, ладно? — Том прикасается пальцами: осторожной дорожкой по локтю. Обжигает даже через рубашку. — Я еще свой подарок тебе не вручил, а Новый год — он ведь скоро, помнишь?..       Мелко бьется жилка на виске.       И задохнуться хочется — больше всего на свете. Знаете, почему?       Потому что Том.       Такой, как никто больше. Необыкновенный.       Харрисон от него без ума.       — Да, конечно, — "еще несколько минут, и я точно пропал".       — Закрой глаза, Хаз.       "Закрой глаза". Может, дальше проще не дышать? Впитать в себя эту сладкую горечь его близости, его мужского парфюма, теплоты его рук — и остаться навсегда в этом моменте?       Сдаться?       Ведь он проиграл самому себе, и это так невероятно смешно.       — Ну и?       — Секунду, — шорох, трепет воздуха прямо под ладонями, жар чужой кожи рядом с собой. Том выдыхает где-то около уха: — Я долго думал, что тебе подарить, — он отвратительно близко, касается губами мочки. — Думаю, мой подарок глуп.       — По какой причине?       — Да так уж вышло, что я решил подарить тебе себя.       Вздрагивают — оба — синхронно. Дурные, слепые, глухие мальчишки. Так по-милому смешны и нелепы в заблудившейся взаимной любви.       Хаз верить себе даже не хочет.       Но под подушечками пальцев — чужие прохладные руки, и опалено каждым прикосновением ухо, алое, пышущее жаром. Том замирает где-то возле ключицы, пока он так и не решается открыть глаза.       Смотрит снизу вверх, а улыбка — ясная, слегка виноватая.       — Я люблю тебя, веришь? — зарывается носом в крохотную ямку на перекрестье шеи и плеча, цепляет зубами, будто пустить себя хочет куда-то вовнутрь, в кровь. — К черту мне Диснейленд без тебя.       Харрисон взводит глаза к потолку, глотает суховато-страшное "а мне к черту мое существование — без тебя". И вдруг понимает: теперь можно не молчать.       Теперь можно... что именно?       Все? Все?       Ловит худое запястье, прижимает к груди. И, опустив голову, цепляется губами к губам напротив.       — С Новым годом, родной.       — И давай дальше без глупостей? — Том ему в рот легко и звонко смеется.       И кажется даже, что он давно его раскусил.       Но это все, право, несусветная чепуха.