Переворот экспромтом

      Последний кровавый лоскуток чужой боли уносится из тела, опадая на сырой асфальт и испаряясь в темноте ночи. Укрываясь от холодного ветра, непривычное тепло прячется между их телами, переплетается с дыханием и проникает внутрь, в то время как Чимин хрустит где-то глубоко внутри под раздробленной маской собственной души и чувствует, как она вымывается изнутри, оказываясь ненастоящей. Хрустят кости, сжимаемые чужими и такими крепкими руками, трещит тончайшей коркой льда ускользающее прошлое, что разламывается полностью и открывает вид на раскинувшийся кристально чистый океан.       Глаза распахиваются, сливаясь блеском со свечением фонаря, когда слабое дыхание Юнги задевает ухо, заставляя покрываться мурашками и прятать пунцовые щеки в холодных порывах ветра. Рассеянный и вымотанный, Чимин отзывается на чужие ладони, стискивающие ткань пальто, а Юнги прижимается так, будто никогда не ощущал человеческого тепла.       Пак ведёт плечом, прогоняя табун мурашек, и шарф тут же сползает, падая на землю. Чимин сам уже готов так же осесть наземь и уставиться взглядом в иссиня-чёрное небо, вырывая из него редкие звёзды, свет которых меркнет в ярких огнях мегаполиса. В голове разливает свои воды чистейшего цвета океан, и Чимин тонет в нём, тонет в этих объятиях и словно отпускает прошлого себя, не зная, как теперь ему реагировать, как воспринимать и за какими мыслями следовать.       Крепкая хватка объятий постепенно ослабляется, и распустившему своё сознание Паку приходится неожиданно подхватить чужое тело, чья дрожь пробивает до костей. Медленно отстраняя Юнги, Чимин старается смотреть куда угодно, но не на него, лишь хватает его руку и закидывает её на плечо, пока волнение назойливой змеёй крутится в животе. Пак делает пробный шаг и пытается удержать их обоих, напрягает свои руки и сцепляет зубы — через несколько таких долгих минут Юнги оказывается на скамейке. Он дышит тяжело, и Пак осязает его взгляд, полный отчаянных эмоций, от которых отворачивается и упирается взглядом в асфальт, где блики расходятся в лужах.       Замечая свой испачканный шарф, валяющийся позади, Чимин на негнущихся ногах идёт за ним и почему-то вспоминает похожую сцену: то, как буквально вчера таранил глазами землю, пока Юнги протягивал ему сумку и подхватывал за локти, стоило только ему потерять равновесие.       И Чимин опять избегает глубокого взгляда чернильных глаз, хочет игнорировать ситуацию и спрятаться, но не позволяет себе этого сделать. Сжимается под лёгкими порывами ветра, душит захватившее тело беспокойство и растерянность — и наконец-таки распахивает глаза, разворачиваясь и сталкиваясь с чужими.       И тут же лишается воздуха. Слишком тяжёлый для него груз, нашпингованный непонятными и катастрофически яркими эмоциями, выбивающий из-под ног землю.       Хочется убежать. Выдохнув, Чимин касается своего лица пальцем, кивком головы указывая в сторону Юнги.       — У тебя здесь… что-то, — произносит слабо. Сглатывает и не может рассмотреть непонятные разводы на чужом лице, держится на расстоянии и подавляет панику, уже начавшую заполонять лёгкие. Потому что Мин смотрит на него, отчётливо разглядывая страх подойти ближе, дышит редко и вздёргивает подбородок от неконтролируемой вспышки боли. Адамово яблоко перекатывается вверх-вниз под тёмной горловиной одежды, бледная ладонь поднимается к выпачканному лицу.       Чимин борется с желанием посмотреть на себя в зеркало: не осталось ли разводов на нём.       От сердца отлегает. Однако тело прибивает к земле: Чимин мечется между выбором погнаться за любопытством, распахивая чужую куртку и исследуя то место, которое по ощущениям терзали собаки, или секунда на секунду сорваться прочь, потому что его миссия тут выполнена. Пролетающие мимо мгновения иглами впиваются в кожу вместе с нерешительностью — Пак начинает их счёт. Не двигается, жаждая просто испариться, но мозг тщетно пытается сообразить, почему этот парень к нему прислушивается, но всё равно оттирает своё лицо не в том месте.       Чимин не выдерживает. Двинувшись навстречу, он бухается на корточки прямо перед носом Юнги, трёт своими пальцами его кожу и в принципе не понимает, что творит. И понять, что это такое вяжет на подушечках, не хочет. Что это такое бурое разводами остаётся отпечатками, не желает произносить даже мысленно, но видит пятна, видит себя как будто со стороны, видит, как сам подливает горючего в огонь своей паники, и в конце-концов вздыхает:       — Это кровь.       Юнги на констатацию факта издаёт подобие хмыка и глядит на мальчишку перед собой, но тот не глядит на него в ответ. Всё, к чему приклеивается взгляд, — испачканная ладонь, которая вдруг хило тянется к молнии чёрной куртки и рыщет около чужой шеи в поисках собачки.       Ему позволяют сделать это, как и возвратиться к самой первой мысли, кто сейчас перед ним находится. Точно не тот, кому стоит помогать, но тот, кому помощь нужна.       Пак стискивает зубы.       Да к чёрту.       Сейчас имеют значение лишь воспламеняющееся желание помочь и в конец ослабевшее тело перед глазами. Чимин не хочет думать о том, что он творит, будто это — прошедший этап в жизни, самая бесполезная вещь, как когда-то пустые разговоры и разбитый будильник. Хочет лишь наконец-таки схватить эту чёртову собачку и дёрнуть её вниз, чтобы опешить от увиденного и распахнуть глаза в полном шоке и непонимании, что делать.       В боку на чёрном свитере расползается ещё более чёрное пятно. Нетрудно догадаться, что именно произошло.       Чимин резко поднимает голову и, кажется, впервые обращается к Юнги настолько прямо: смотрит ошарашенно и хочет в открытую прокричать ему безмолвные вопросы о том, что делать, как поступить и сколько уже времени прошло с ранения, но язык не слушается. Хочет сделать хоть что-нибудь, но паника одерживает победу в борьбе и заставляет дрожь пройтись по всему телу, выбивая землю из-под ног.       Серьёзный и требующий успокоиться взгляд, наоборот, прибивает к земле и заставляет не сводить с него глаз. Чимин слушается беспрекословно и подаётся навстречу, удерживая себя на ногах. Впивается ладонями в края чужой куртки и молит одним взглядом, чтобы Мин Юнги хоть что-нибудь сказал, но всё, что последний может делать, это держать глаза открытыми и стараться успокоить их обоих.       Чимин закрывает глаза и аннулирует прошлый ментальный секундомер. Хочет запустить новый, но сознание терроризирует бесконечный поток мата и внутреннего крика, который рвётся наружу вместе с паникой.       Чимин не понимает, сколько можно сходить с ума. Разве он не должен был к этому привыкнуть? Разве он не должен был отпустить свои обыденные деньки или же это в принципе невозможно, родившись и будучи воспитанным в спокойной обстановке? Не понимает, почему профессиональный убийца сейчас бездействует и бросает их двоих в глубокую пропасть. Хочет ругаться и не смиряться с происходящим, но тёмное пятно перед глазами отрезвляет и повелевает думать о том, что Чимин, на самом деле, ни черта не знает. Какая разница, почему, если сейчас нужно действовать? Пак не может обвинять всех и вся, потому что в кои-то веки нужно взять себя в руки.       Он подрывается на ноги и игнорирует теперь уже лёгкую пелену перед глазами, что заволокла всё тёмным светом и заставляет голову кружиться.       Он не может обвинять этого человека, не зная ничего.       Чимин мягко хватает чужие плечи и упирается читаемым взглядом в чужой, как вдруг разворачивается и садится на корточки, наклоняясь и вытягивая руки назад. Сердце грохочет в горле, когда Чимин осознаёт, что им не нужно никаких слов, чтобы понять друг друга, потому что Юнги подается вперёд и обвивает шею Пака руками, позволяя ему встать и чуть не полететь носом вперёд. Чимин держит себя в узде и тяжёлого Юнги за спиной, понимая, что другого способа его куда-нибудь переместить просто нет. Сил не хватит.       Он стоит прямо, чувствует свои напряжённые до предела руки и еле слышное дыхание у макушки.       Он вытворил что-то и теперь не знает, что делать. А ведь когда-то он хотел себе робота-помощника, что и тут бы очень уж пригодился. Вот бы вернуться в те безмятежные времена. Мечтай себе, воображай, радуйся отсутствию убийц и бурых пятен.       — Куда? — спрашивает тихо и боится лишний раз вздохнуть; понимает, что если не начнёт действовать прямо сейчас, то все силы в его теле полезут в петлю.       — Прямо. — Хрипота заставляет ловить витающие в воздухе воспоминания, когда этот же самый голос разрезал тишину за дверью, а Чимин стоял за ней и сходил с ума. В принципе, сейчас особо ничего не поменялось.       Тишина тут же захватывает их, погружая в темноту городского парка. Асфальт ещё больше сыреет во тьме холодной ночи, и тёплые блики от фонарей прыгают блестящими пятнами на камешках, позволяя Паку рассмотреть своё отражение в уже пройденной луже. Он запоминает своё бледное лицо и в конец взъерошенные волосы, что от ветра становятся похожими на полный бедлам.       Из света фонарей вновь ныряет во тьму, слыша над головой слабое:       — Налево.       Слушается и ускоряется, чувствует, как Юнги старается не прижиматься к спине Чимина, пока последний всеми страхами пытается не причинить тому боли и одновременно удержать на спине. Вновь думает, что мог бы уйти; мог бы бросить его здесь, чтобы Юнги исчез из его жизни, оставшись далёким воспоминанием, перевернувшим жизнь Пака на сто восемьдесят градусов, но внутри что-то клокочет и не даёт ослабить руки. Возможно, понимание того, что Юнги — человек, а Пак не имеет права судить его.       Он поклялся самому себе, что больше не посмеет быть эгоистом, пусть и придётся идти на жертвы. Чимин и не хочет, а руки сами держат человека на спине ещё крепче, заставляя забыть о том, кем он на самом деле является.       Понимание, что Юнги на несколько лет старше, а он из последних сил умудрился поднять его, всколыхивает какую-то надежду, что у Чимина получится и что-нибудь другое, даже если он и не понимает, куда идёт. Верит, что сил хватит. Не хватит — заставит их не покидать тело.       И он продолжает идти, шурша ботинками по цветному покрывалу опавших листьев, ныряя в чернильные разводы теней и вновь выныривая в оранжевый свет фонарей. Запах ночи прочищает лёгкие, наполняя малюсенькой крошкой спокойствия, которая, однако, помогает идти и прислушиваться к дыханию за спиной. Вспоминать, как человек за спиной завалился на порог его дома, как заставлял нащупывать пульс; как Пак впервые рассматривал его лицо так близко и отчего-то запоминал каждую деталь, чтобы сейчас прокручивать всё это в голове и ощущать там навороченный беспорядок.       Чимин ведь каждый раз не отказывал в помощи, хоть и понимал, что перед ним находится убийца. Был бы он чуть смелее, решительнее… этого бы, возможно, не было. Мин Юнги бы не было.       Не хочется об этом думать.       В одном из многочисленных городских парков тишина убаюкивает лишь шорох листьев и стрекотание редких сверчков, что так ласкают слух, перенимают у тишины привычки и развевают сосредоточенно идущего Чимина. Возле сосредоточенно идущего Чимина проносится багряный лист, скоро подгоняемый ночной свежестью и редким стрекотанием сверчков. Тотчас же кто-то на дальнем перекрёстке сигналит; визжат скрипом шины.       Хватка у Юнги железная, думает Чимин и вдруг дёргается от движения за спиной, хочет остановиться и замереть в пунцовом окрасе, но сглатывает и продолжает шаг. Сердце колотится от того, что Юнги стукается своей макушкой о висок Чимина и медленно выдыхает:       — Видишь машину?       — Д-да, — теряется и вертит головой в разные стороны, чувствуя в ушах галдящий пульс. Хочется прикусить себе язык и втихомолку злиться.       — Полный вперёд.       Зачем он продолжает сжимать зубы и тащить Юнги на спине? Зачем он напрягает до предела всё своё тело, лишь бы не причинить этому человеку боль? Зачем он вспоминает его слова и вновь, и вновь, и вновь прокручивает их в голове, даже когда подходит к высокой иномарке и смотрит на своё отражение в тонированном стекле?       Юнги вырывает из раздумий, требуя разомкнуть руки и поставить его на землю, что Чимин и выполняет, из стороны в сторону стреляя глазами и рассматривая машину с её обладателем. Слышится звук снятой блокировки, и автомобиль приветливо мигает фарами, в то время как Пак спохватывается и открывает её заднюю дверь, тут же оказываясь прерванным:       — Стоять, — раздаётся над ухом, и Пак подпрыгивает от неожиданности, получая в свой адрес сдавленный смешок.       — Ты ранен.       Юнги несколько секунд молчит, окидывая Чимина пустым грузным взглядом. Приструнённый тушуется, но глаз не опускает.       — Слушай, лингвист, ты машину водить умеешь? Я по глазам вижу, что нет.       Хочется цыкнуть, но названный лишь молча взъёживается и выпаливает:       — Ты нас угробишь.       — У меня на это шансов меньше, чем у тебя. — Нахмурившись, Юнги вздёргивает бровь. Щурясь, хочет сложить руки на груди, но подбитый бок не даёт ему этого сделать. — И с чего ты решил, что «нас»? Иди домой.       Чимин от лёгкого взмаха ладонью, словно он мешающая своим жужжанием муха, аж распахивает губы и, решив уж оправдывать своё громкое надоедающее присутствие, оставляет заднюю дверь открытой, а сам идёт к водительской.       Ему не дают её открыть: Мин вытягивает ладонь и с размаху впечатывает её в корпус автомобиля. Резко дёрнувшись, Чимин ударяется локтем и мгновенно вскидывается:       — Хотя, знаешь, да, мне даже на руку то, что ты поведёшь машину подбитым, куда-нибудь врежешься и исчезнешь из моей жизни.       От природной колкости, которую никак нельзя было проявлять рядом с угрозой для собственного здоровья, Пак отступает назад и отворачивается, пока не получает не менее хлёсткое:       — Тогда зачем так нёсся сюда?       Щёки пунцовеют. Этого раздражающего парня хочется ударить под дых, чтобы быстрее истёк кровью. Чимин с силой закусывает губу, чтобы не наговорить гадостей.       Щелчок водительской двери. Еле слышимый запах салона выносится наружу, как только Юнги исчезает в машине и включает верхний свет, напрочь игнорируя ремень безопасности.       Опять отсчёт опостылевших секунд.       — Так и будешь стоять?       Чимин дёргается. Возвращает взор Юнги, не разбирая тотальной вакханалии в грудной клетке и в мозге, и расцепляет челюсти:       — Ты нас угробишь.       Юнги пожимает плечами, насколько ему это позволяет ранение.       — Как хочешь.       — Если ты нас угробишь, — продолжает Чимин, всё ещё впиваясь взглядом в ближайшее дерево, — я найду тебя в аду и заставлю дьявола сжечь тебя.       — И когда ты успел заделаться к нему в знакомые? — ухмыляется Юнги.       — За эти дни повидались достаточно, чтобы уже быть друзьями, — язвит и наблюдает с опаской, как чужие ладони обхватывают руль. Юнги дверь не захлопывает, смотрит на мальчишку и прячет вспышки боли во взгляде.       Чимин съёживается от них одних, тут же переводит взгляд на шею и старается отдышаться, наконец-таки освободившись от лишней тяжести. Эта лишняя тяжесть сейчас сидит перед носом и специально машину не заводит, играет на нервах у Пака и наверняка подсчитывает свои силы, чтобы подождать, пока тот сорвётся. Чимин всё-таки цыкает, шепча «где моё спасибо вообще», следом огибает иномарку и забирается в прохладную атмосферу салона, захлопывая дверь.       От этого запаха немного подташнивает, но ещё больше — от осознания того, что он только что вытворил и куда он уселся.       Вот же пи...       Стоит двигателю разразиться рычанием, Чимин каменеет. Он не чувствует хода автомобиля, прислушиваясь к своим ощущениям, которые выгоняют из головы все мысли и заставляют поднять голову. Рассматривая чужой профиль, Пак следит за скачущими тенями на бледной коже, как её окрашивают тёплые оттенки редких фонарей. Руль в ладонях крепко сжат, а тело Юнги напряжено до предела, точно как и Чимин, стискивающий ремень безопасности, будто это край обрыва, а его ноги уже почти касаются пропасти.       Концентрируясь лишь на лице Юнги, Пак немного расслабляется вместе с клокочущей болью в сердце. Позволяет себе перевести взгляд на лобовое стекло и расцепить ладони, укладывая их на колени.       Юнги выезжает с парковки и вжимает педаль газа в пол, выносясь на автостраду. Чимин сразу же хватается за ручку двери и пальцами впивается в её кожаную обивку, прибитый к креслу от скорости и ослеплённый яркими огнями города. Люминесцентные вывески мелькают и размываются пятнами, их отражения полыхают в огромных окнах небоскрёбов, объятых ночным духом.       Не замечая, как размыкаются от удивления губы, Чимин припадает к стеклу и вертит головой, стараясь выхватить каждый огонёк, каждый отблеск фар на дороге, каждую светящуюся букву на далёких зданиях. Когда Пак давит на кнопку открытия окна, волосы, начинают жить своей жизнью, взъерошенные ветром, а сам он чуть ли не давится потоком воздуха.       Улыбка просится на лицо.       Эта скорость всегда была убаюкивающей. Родной.       Чимин окончательно перестаёт цепляться за адекватные доводы, отдавая происходящее на распоряжение случаю и собственному сердцу. Он тянется рукой к стеклу, рассматривает проносящиеся силуэтами на ладони огни и тыкается носом в промежуток открытого окна, втягивая ночной воздух.       Как же он скучал по этому.       Грудь забивается запахом ночи, бензина и уличной еды из далёких лавочек: они проезжают мимо самого шумного района в центре города. Пальцы непроизвольно тянутся к кнопке — окно съезжает еще больше — и окрылённый Чимин почти по плечи высовывается из окна.       — Ты сам себя быстрее убьёшь, чем я, — летит в его адрес.       — Ну вот, всю атмосферу испортил, — фыркает больше ради дела и возвращает себя креслу, но окно не закрывает. Жмурится от потока ветра, пожирает взглядом каждую улочку и каждое здание.       Сердце щемит тоской, давит воспоминаниями. Разошедшееся нутро лихорадит, и Пак, вдруг метнув взгляд в Юнги, выпаливает:       — Вдави сильнее.       Мин не смотрит на него. Среди городского гомона повисает пауза, а затем автомобиль начинает разгоняться. Ускоряется и ускоряется до тех пор, пока не вылетает на автомагистраль и не несётся сквозь темноту и огни, продувая Чимина насквозь. Чимина, в чьих глазах впервые за долгое время горят звёзды авантюризма. Чимина, который впервые за долгое время впитывает в себя всю свободу бешеной скорости.       Быстро бросая взгляд в сторону, неожиданно смотрит на Юнги, который впился в руль двумя бледными руками, но твёрдый взор так и гласит, что всё под контролем. Чимин сталкивается с мелкой ухмылкой, неожиданно ярко озаряющей лицо Мина, да так и замирает, не смея отвести глаз.       Они мчатся сквозь ночь, разрывая свет высоких столбов, и Чимин сам словно на сводящей с ума скорости врезается в Юнги, да так, что лобовая — всмятку, а от него остаётся лишь груда металла и руль в руках, а сам он сидит на земле и не может оторваться от чужого лица. Оно вновь запечатлевается в сознании с пламенно танцующими языками теней, и до него дотронуться рукой загорается внутри желание, но Чимин лишь смотрит и мелко выдыхает.       Между ними уже с десяток минут висит тишина, но никто не решается терроризировать друг друга вопросами. И Пак не понимает, что именно здесь происходит, что именно творится в его сердце, в его душе, что за чёрт заставляет пульс слышать громче, перекрикивая шум машин, а сердце биться сильнее?       Свобода крыльями развивается за спиной, кружа голову. И Пак не хочет останавливаться.       На его лице явно виднеется несмирение, когда автомобиль сбавляет скорость и Юнги заезжает в какие-то тёмные места, похожие на те, где Чимин постоянно влипает в неприятности. Дальний свет резко освещает пространство улицы: множество граффити описывает стены закоулков, груды хлама валяются где попало, а кипы проводов свисают со всех балконов. Чимин чуть высовывается наружу, задирает голову и с подозревающим прищуром рассматривает тёмные лужи вдалеке, грязь и решётки на бетонных выступах.       Неподалёку слышится собачий лай.       — Закрывай окно, — слышится тихое сбоку, и Пак немного съёживается от грубости в голосе, недоверчивым взглядом прожигает парня, но окно закрывает, опасаясь, что с одного из балконов ему сейчас что-нибудь да прилетит.       Пара чётких движений — и Мин ловко паркует автомобиль в одном из узких закоулков. Чимин смотрит на него с опаской, тянется ладонью к двери и замечает, что больше не дрожит. Однако внутри всё почти кричит, побуждая стать зачинщиком анархии.       — Ты здесь живёшь?       В ответ звучит сдавленное «да» и хлопок двери, что в мозгах отдаётся звонче гонга и разносится по всему телу, обязывая раскрыть дверь и протиснуться через небольшой проём, стараясь при этом не повредить автомобильное покрытие. Хочется пошутить неловко, что деньги у Мина теперь имеются, но он так и не вылез из подворотен, но Пак вовремя прикусывает щёку и обходит машину на ощупь, стараясь не распластаться на асфальте. Юнги всё ещё пугает.       Ноги идут максимально быстро. Чимин перебирается на сторону Мина и неаккуратно стукается о чужую руку, совсем не видя, где что находится. Запястье тут же оказывается сжато, и сердце Чимина меняется с желудком местами, стягиваясь неразборчивым ощущением. Юнги вновь своей фирменной и всегда стальной хваткой дёргает его сторону, отчего Пак корит себя за нерасторопность и пытается взять себя в руки, пока жмурится от душераздирающего визга массивной железной двери и через минуту уже шмыгает в ещё более густую темноту.       Гремя ботинками по металлической лестнице, Чимин идёт впереди, впивается в перила одной ладонью, а второй поддерживает Мина рядом, что выше на полголовы и сильнее раз в шесть, но сейчас нуждается в чужих силах. Чимин хочет стукнуть себя, когда они петляют и идут куда-то по наставлениям Юнги, а он лишь смотрит то себе под ноги, то на профиль Мина, у которого желваки на лице ходят. И вовсе не запоминает дорогу.       Рядом с этим парнем у него вечно всё идёт наперекосяк, из рук всё валится и Пак несуразно носится в панике, как последний дурак. Всё потому, что глаза задерживаются на чужом лице дольше положенного, руки сжимают бережнее обычного и мозги выносятся куда-то слишком далеко, оставляя Чимина как прокажённого. И теперь он стоит перед высоченной стальной дверью в полной темноте, сжимается от духа опасности и старается разглядеть ещё кого-то: паранойя преследования не планирует отпускать его в ближайшие дни так точно.       А Мин Юнги ведёт себя слишком спокойно, слишком сдержанно для того, у кого в боку зияет рана, пока Чимин изводится беспокойством и уже который десяток минут терзает внутреннюю сторону щеки до крови. Старший тянет ручку двери на себя, перебрав и перещёлкав связкой ключей раз восемь, но Чимин не удивляется махинациям, вновь перекидывает его руку через плечо и отодвигает тяжеленную дверь сначала ногой, а потом коленом.       Свет вспыхивает перед глазами острым клинком. Пак щурится и не прекращает идти, высматривает в черноте мебели диван и как можно осторожнее перекладывает туда Юнги, но выходит из рук вон плохо, из-за чего последний шипит ругательствами сквозь зубы и скалится. Он отшвыривает куртку, пока Чимин возится с внутренними замками и пытается привыкнуть к сумасшедшим мыслям, начинающимся с «Эта квартира выглядит вполне… прилично?» и заканчивающимся «Я правда решился латать его рану?».       Послав к чёрту добрую половину замков, Чимин кивает сам себе и, щёлкнув выключателем, уносится в направлении кухни, чтобы прошарить ящики в поисках аптечки или хоть чего-нибудь полезного.       Светлые пакеты, упакованные коробки, не распакованный набор столовых принадлежностей.       — Сверху у правой стены.       Как по команде, Чимин подлетает к указанному месту, распахивает дверцы и глаза, полные удивления от увесистости чемоданчика, который полка выдерживает неизвестно как. Запинаясь о ворсистый ковёр угольного цвета, Пак тащит всё это к подстреленному и задевает бедром стол, шипя сквозь зубы, чем вызывает сдавленную ухмылку, которую в мгновение хочется стереть с лица.       Но придётся стирать кровь. Стоит Чимину открыть аптечку, как в его запястье впиваются уже знакомой хваткой и останавливают:       — Брысь.       Мин смотрит в полные неопределённости глаза напротив, отпускает запястье и, отточенными движениями пройдясь по кровоточащему боку, задирает свитер до груди.       Чимин ахает, не смея сомкнуть веки. В то же время Юнги опять шикает на него и выискивает что-то в аптечке, но Пак не может очухаться от молниеносных действий. Он следит за ними, следит за сосредоточенным взглядом, но вдруг порывается вперёд и выдаёт:       — Сам брысь. — Голос — увереннее, решительнее. Глаза будто сканируют кровоточащую рану — Чимин не намерен сдаваться на очередном поле битвы. Вытащив из груды коробочек обеззараживающую салфетку, Пак тянется к страшащим багровым разводам и вдруг с решимостью вопрошает: — Пуля прошла навылет?       Он слышит выдох, цепляет краем глаза кивок головы, а следом — шумный вдох, когда ладони смывают кровь сырой салфеткой, затем прижимают ворох бинтов к рваной ране на самом боку, стремясь остановить слабое кровотечение. Понимая, что оно не хочет подчиняться, Чимин сбрасывает с плеч пальто, закатывает рукава до локтей и, уткнувшись коленями в пол, замирает на пару мгновений. Перед взором -- страницы учебников, буквы, фразы, в ушах — их шелест.       Пак заставляет Юнги сменить положение и лечь повыше. Вновь прижимает ладони к боку — валик полностью пропитывается чужой кровью, пачкая кожу. Ситуация удачная: можно избежать отсроченного первичного закрытия ранения.       Мгновенно сориентировавшись, Чимин, убирая руки от раны, несётся на кухню и выискивает любую глубокую ёмкость, находит какой-то непонятный маленький тазик и набирает туда тёплую проточную воду. Быстро идёт обратно, плюхает всё это рядом, загребает из аптечки подобие мягкой губки и набирает ей воду, прикладывая к ране.       Неприятная дрожь вновь и вновь бьёт по нервным окончаниям от вида разорванной кожи на самом боку, от проглядывающих изнутри тканей и стекающей струйкой вниз крови. Когда вода становится мутной, Чимин меняет её и вновь промывает рану, абсолютно сосредоточенно продумывает план действий в голове и позволяет себе немного расслабиться.       Мир будто бы суживается лишь до единственной цели: обеззаразить рану и залатать чужой бок, и Пак находится уже на половине решения проблемы, откидывая губку в воду и отодвигая ёмкость. Ныряет в аптечку.       — Да у тебя есть даже изотонический раствор натрия хлорида, — присвистывает Чимин и тянется к бутылочке, достаёт из упаковки шприц, но иглу не использует. Только вбирает из баночки раствор на максимум и приставляет к ране, промывая её напором.       Пальцы даже не думают дёрнуться ни на миллиметр. Чимин не раз проделывал это на занятиях по медицинской подготовке вне школы, на которые пошёл ради интереса и ради галочки, поэтому ладони знают своё дело, следуют плану без возражений и подчиняются Чимину.       Всё под контролем. Под его контролем. Наконец-то.       Отложив шприц в сторону после трёх промываний и полного опустошения сосуда с раствором, Чимин вытирает руки об первый попавшийся в аптечке кусок ткани. Краем глаза замечает ампулу с лидокаином, смотрит на неё опасливо, потому что за иглу младший ещё ни разу в жизни не брался, но спросить на всякий случай нужно:       — Тебе больно? Местная анестезия нужна?       — Не глупи, сам видишь, что рана несерьёзная.       — Ну, знаешь, если бы у меня такая была, я бы уже грыз ламинат на полу и рвал себе голос, — Чимин пожимает плечами, ментально выдыхает от облегчения и тут же хватается за бинты.       — Не первая и не последняя, — бросает Юнги под руку. Пак, совсем расслабившись, стягивает с одного его плеча этот злосчастный свитер и просто продолжает рыхло тампонировать рану марлевой салфеткой, пропитав её солевым раствором. В конце-концов выдыхает и перебинтовывает, буквально собственным загривком чувствуя, как Мина так и подмывает что-нибудь выдать, но он молчит, за что Пак ему благодарен, продолжая свои хитрые махинации.       Чимин честно старается не смотреть на бледную кожу с россыпью шрамов: мелких на плече и одного рваного в районе грудной клетки; старается не слышать чужое дыхание и сосредотачиваться на перевязке, но в сердце что-то клокочет, вновь и вновь расходясь бурей внутри.       — Как повезло, что рана оказалась не сильно страшной, — на одном выдохе говорит Чимин. Делает вдох и пытается не задеть пальцами кожу на шее, через которую разматывает бинт, и вновь опускает ладони. — Я не умею накладывать ни скобы, ни швы… — Во второй раз всё-таки задевает кожу, пальцами соскальзывая по грудной клетке. Голос сбивается. — Точнее, не пробовал, может, и получилось бы…       Завязав подобие бантика и убедившись, что повязка наложена крепко, но не перетянута, Чимин отпрыгивает от Мина от греха подальше и тут же сгребает всё использованное в руки, чтобы навести порядок и больше никогда не смотреть на это кровавое зрелище, где в памяти отпечатывается и рваная рана, и бледная кожа. Ноги подгибаются от одной лишь всплывшей в голове картинки, и Паку хочется хорошенько себе врезать, чтобы пришёл в себя и больше не занимался ерундой. Компромисс найден. Чимин и так сделал намного больше, чем вообще планировал. Стоит около чёрных глянцевых тумб, прожигает взглядом отражение собственных растрёпанных волос, а после моет руки, споласкивая и тазик. Он даже не помнит, где его взял. Под раковиной, что ли?       — Давно меня так тщательно не латали.       Чимин распахивает от удивления глаза, всё ещё всматриваясь в своё отражение, потому что в голосе теплится какое-то своеобразное уважение вперемешку с удивлением, и Пак мелко кивает. Он сам от себя не ожидал, то пойдёт на подобное после неприятного разговора и для избавления себя от вины. Уставший, вымотанный, в чужой квартире в чёрт-пойми-каком районе, возможно, на другом конце города с одним мобильником и побрякивающими ключами в лежащем на полу пальто, но впервые восторженный самим собой. Это чувство светится в нём буквально, но Чимин всё равно разворачивается, упираясь копчиком в тумбу, неожиданно впивается своими глазами в чужие и взгляда не отводит.       — Я могу принять это за благодарность?       Тишина в ответ будто утвердительно кивает. Однако Юнги многозначительно молчит либо же просто не хочет отвечать на вопрос, где ответ и так очевиден, в то время как Чимин съезжает на пол и оттирает кровавое пятнышко около сгиба локтя. Глядит на свои руки, замечает, что фиолетовых пятен нет, и от сердца почти полностью отлегает.       Черные краски небольшой квартиры вырисовывают свою историю в голове Пака, который рассматривает барную стойку, заменяющую стол, ламинат из тёмного дуба и край кровати по правую сторону, что отливает иссиня-чёрным в холодном освещении. Переводит глаза на раскрытую аптечку, которую надо было бы убрать и положить на место, но сил не хватает, и Чимин обещает самому себе, что ещё несколько минуточек спокойствия — и он точно поднимется.       Однако проходит минуты четыре, а он всё ещё сидит, пытаясь даже не смотреть в сторону Юнги, что вновь влез в свой пропитанный кровью свитер и теперь улёгся на подушки, сверля взглядом небольшое окно в студии. Шкаф за его спиной кажется больше его раза в четыре, а еще дальше, слева, виден какой-то угол, который завешан чёрной ширмой и так и манит Чимина, который удержаться от вторжения в ближайший час точно не сможет.       Вновь глядя на ладони, что резко контрастируют с собственной одеждой и красками этой студии, Чимин чувствует, что здесь он чужой. Возможно, он ощущал бы себя менее странно, если бы Мин Юнги привёл бы его в небольшую каморку, где валялся бы мусор прямо как на улице, где обоев бы не было на стенах, покрытых кровавыми разводами, и лампочка свисала бы с потолка на проводах. Но здесь — каменная кладка стен и тёплый пол, настоящие апартаменты, и, кажется, реальное местообитание этого человека, такого далёкого, как и эта квартира, однако такого откровенного.       Чимин знал, что ошибался насчёт Мин Юнги, но теперь ему хватает смелости это признать. И сейчас это волнует его больше всего, потому что образ кровожадного убийцы разорван в клочья с потрохами, а в груди что-то странное судорожно колышется и заставляет ещё внимательнее смотреть в оба. Прежде всего — за самим собой.