Переворот экспромтом

      Взгляд то и дело натыкается на крепкую спину, секунду задерживается на лопатках, избегая собственного имени, а после размывается в окружении, чтобы через пару мгновений вновь сконцентрироваться на бинтах, где еле заметно выступила кровь. Уставшие глаза ещё не сдаются, буквально прожигают каждую вещь в этой квартире, но на самом деле погружены во внутреннее созерцание, не дающее Чимину покоя. Он сидит, прижав руки к повреждённой метке, и буквально каждой клеточкой кожи чувствует, как вместе с кровью оттуда вытекает вся желчь, вся ненависть, еле видимыми чёрными разводами смешивается с каплями крови. Звуки чужого голоса до сих пор стоят в голове, словно позволяют проще взглянуть на ситуацию и поддаться спокойствию: сейчас за ним никто не гонится, убить не пытается — можно выдохнуть. Грудь и затылок неприятно щипает от тёплой ткани джемпера и начинает жечь, стоит взгляду вновь пройтись по чужой спине.       Расслабленные руки продолжают покоиться на груди, а сознание отпускает само себя, наконец-таки успокаиваясь. Всё тело будто бы становится в разы легче, ноша в сердце не давит так сильно, а глаза уже практически ничего не видят перед собой. Чимин дьявольски устал и выдохся, однако повторяет себе под нос несколько дел на ближайшие минуты и выравнивается, откидываясь спиной на кожаную обивку дивана и вытягивая ноги.       Как по команде, тело расслабляется вслед за разумом, а теплота пола слышна даже сквозь плотные носки, и Пак сполз бы туда, вниз, если бы не мешающие обстоятельства. Разум держится последними остатками сил, и он на автомате протягивает ладони к благородно выставленной перед носом аптечке.       — Я сам, — загребущие пальцы крепко вцепляются в пластмассовую коробочку, но она не поддаётся, заставляя злобно сверкнуть взглядом и поднажать. — Отдай, — бурчит Чимин и даже не смотрит на подошедшего Юнги, чья грудная клетка вздымается лишь в десятке сантиметров от лица. Чимин дышит через раз и вкладывает все силы, чтобы поскорее отделаться от неприятного покалывания на коже и от горящей огнём метки.       Прикладывая все остатки сил, Пак упирается в диван и плечами на вытянутых руках дёргает аптечку к себе, но тут же цыкает от разочаровывающей безрезультатности. В глазах игривость и раздражённость, от которой в полностью уставшем теле появляется желание препираться до победного.       — Отдай, ну, — отчеканивает обиженно и всё ещё держит коробочку крепко, рассматривая резко оказавшееся напротив лицо. Взгляд проскальзывает по знакомому шраму на линии челюсти, и Чимин от неожиданности отпускает аптечку, выставляя руки к своим же плечам в примирительном жесте. Тут же решает подняться, чтобы не оказываться так опасно близко, но Мин одним касанием ладони к чужим ногам закидывает их на диван, словно они ничего не весят, чем приводит ещё не отошедшего от одной неожиданности младшего в ещё большую.       Чимин по инерции опускается спиной на подушки у подлокотника, но не опускает рук, замирая в смешной позе, потому что сердце вновь пробивает виски́ и падает в горло, продолжая стучать там. Сейчас он находится в шокированно-опасном положении, зажатым между спинкой дивана и Юнги, что присаживается на край. Мгновенно реагируя, Чимин отползает вверх, но в одну секунду оказывается прижатым ещё и аптечкой сверху, которую не хочется развернуть верх дном, поэтому приходится угомониться и проглотить грохот пульса и жар из грудной клетки.       Оставляя аптечку стоящей на чужом животе, Юнги копается в ней и смотрит невыносимо сосредоточенно, стреляет глазами к младшему, который весь сжимается как под прицелом и молится, чтобы этот взгляд действительно не сжёг его к чертям. Юнги выглядит таким же сосредоточенным, как хирург, что готовится к операции, от которой зависит не только его карьера, но и жизнь. Чимину неудобно, неловко и спрятаться хочется от такого человека от греха подальше, что одним видом заставляет смирно лежать и не дёргаться, делая, как сказали. Но Чимин — не Чимин, если не пойдёт наперекор всему, что его касается, отчего в следующую секунду уже было уставшие руки тянутся к аптечке, стремясь её убрать и сесть по-человечески, отыскав предварительно где-нибудь зеркало. Это действие вызывает выдох со стороны старшего, и Чимин загривком вновь чувствует, что ни к чему хорошему это сегодня не приведёт. Однако не сдаётся, шустро выхватывая пластыри из чужих ладоней, умудряясь даже не касаться пальцев своими.       Джемпер неприятно задевает особо глубокую рану, и Чимин резко шипит, но очухивается и прикусывает язык, стоит лишь услышать совсем рядом ещё один выдох, старающийся скрыть раздражение.       Юнги медленно наклоняется, сверкая глазами:       — Если я сказал тебе, что не кусаюсь, это не значит, что у меня нет клыков, — точно говорит с маленьким ребёнком и вскидывает брови вверх, одним лишь выражением лица задавая риторический вопрос, понятно ли Чимину. Последний смотрит в ответ сначала взбудораженно, а потом с вызовом в глазах, что не ускользает от старшего. — Лежи смирно и не дёргайся, дитё.       И одним жестом выхватывает пластыри у Чимина из ладоней, которые пришлось буквально выдрать — с такой силой этот мальчишка цеплялся за них, — чтобы следом закрыть аптечку и отставить её от греха подальше.       Расфокусированный взгляд проходится по округе и совсем не захватывает разворачивающуюся картину, не давая понять, что происходит. Слова со стороны кажутся обидными, и Пак тут же отвечает на них с возгласом:       — Ты сам ещё дитё! — мгновенно затихая под полученный в свой адрес взгляд, а следом выходя в ступор от насмехающегося:       — А ты уверен?       — Мой считыватель возраста с лиц других людей ещё никогда меня не подводил, — стреляет глазками Чимин и моргает часто-часто в попытке словить размывающееся изображение перед глазами. На то, как Чимин блефует ради своей издёвки, Юнги хмыкает.       — Мне точно не семнадцать, как некоторым, — беззлобно тянет старший и ухмыляется, откидывая ненужные обёртки от широкого пластыря, пока пытающийся сообразить Чимин борется со сном и всклокочивается на риторический вопрос.       — Мне, вообще-то, почти девятнадцать!       — А что, «восемнадцать» сказать взрослая гордость не позволяет? — ухмыляется Мин и смотрит на горящего праведным огнём младшего, что сложил руки в замок на груди и глядит мстительно. — Если ты сейчас не оттянешь ворот твоего любимого джемпера, то не успеешь оглянуться, как его на тебе вообще не будет.       Чимин раскрывает глаза в полнейшем непонимании и хочет подорваться, стоит Мину просто дёрнуться, но происходящее размывается, обязав откинуться затылком на подушки и прикрыть глаза. Растерзанные изнутри за этот день внутренности воют стаей волков, в то время как уставшее сознание голосит не хуже оперной певицы, покоряя своим сольным концертом расслабившееся тело. И сил нет больше перечить, только приоткрывать глаза и выдыхать расслабленно, ладонями оттягивая ворот. Эфемерные касания сквозь неплотную толщу сна ощущаются слишком мягкими, слишком аккуратными, но Пак всё равно шипит легонько сквозь зубы.       Мин Юнги читает его, как раскрытую книгу, пусть та и на иностранном языке, подправленная сносками к детским рассказам и скандинавской мифологии. Одного взгляда достаточно, чтобы понять состояние Чимина, а следом пригвоздить к месту и усмирить подростковую упёртость, которая продолжает пробиваться сквозь сонное наваждение на сознание мальчишки. Характер младшего подобен самому неординарному подростку из американских фильмов, а движения являют себя отточенными, словно доведёнными до мастерской искусности, которые подкрепляются многочисленными знаниями и желанием опробовать их на практике.       Когда угомонившийся парень с удачно продезинфецированными «боевыми» ранениями прикрывает глаза и оставляет вопрос со стороны старшего повисшим в воздухе, то позволяет свою сущность схватить беззащитной цепким взглядом. Умиротворённый снаружи, изнутри этот парень будто бы пестрит, выделяется многогранностью и пробуждает желание отдать всю свою жизнь на его расшифровку. Переменчивый характер, мелькающее осознание сосредоточенности и сообразительности, неразборчивость в собственных мыслях — всё это выдаёт разностороннюю личность, которая цепляется всеми силами за мнением общества и старается понять себя, такую многоукладную. Но никак не может найти ответ, даже близко не подбирается к его разгадке, беря за основу совсем не те факты и идеи.       Сколько бы Юнги ни повидал стеклянных, таких пустых глаз, сколько бы ни сталкивался с каменными стенами со стороны чужого взгляда, сколько бы ни окунался в чужие эмоции — их можно уместить на одной ладони, смешать так, что перестанет быть ясностью, было ли когда-нибудь всё это отличающимся. А этого мальчишку невозможно смешать, невозможно слить с толпой, не превратить в кашу, как косые взгляды из-под густых бровей, безразличные загорелые лица и лицемерные физиономии. Эта каша из них мешается каждый день, каждую неделю, каждый год и не даёт черпнуть чистой, изящной воды. Не даёт сделать и глотка, окончательно погружая в свою пучину и позволяя иногда слышать из-под толщи щелчки предохранителей и глухие выстрелы. Позволяет изредка чувствовать отдачу в твёрдые плечи, пальцами очерчивать переливающуюся гладь металла, что упирается в бедра или же дожидается своего часа в тяжёлом чехле.       Звуки, редкие эмоции, ощущения и чужие лица изо дня в день варятся в адском котле на девятом круге ада, пока твёрдая поступь разносится по тёмной крыше дома, пока собственные ладони настраивают прицел, чтобы через пять минут выполнить своё дело. И уже через одну минуту и тридцать секунд спускаться по металлической лестнице вниз, вливаться в поток обычных людей и натягивать солнечные очки на нос, скрываясь в подворотне.       Изо дня в день: лица, щелчки, отдача, голоса и наличные. Изредка аэропорты и фальшивые документы.       Чтобы следом в один-единственный день вынырнуть из плотной толщи и узреть розящую, громовую боль меж лопаток, что въедалась ядом под кожу насильно и выдавливала лёгкие. Из-за неё работа срывалась, бледнеющие с каждым днём ладони дрожали, сбивая прицел, а отдача в плечи врезалась молниями Зевса. Впервые ситуация заставила выживать, скрести ногтями об асфальт и сдирать ладони в кровь, лишь бы разрешить ситуацию, оставшись в живых и не убив кого-нибудь не по заказу. Сбиваясь, слабое дыхание терзало глотку, а струйка крови стекала из сухих губ, заставляя биться в боли и перекатываться на живот, вставая и заставляя себя идти. Идти к чужому дому, где горел свет и одиноко маячила макушка, после выдавливать из плывущего сознания слова, стараясь донести суть ситуации.       И гоняться за этим ребёнком, лишь бы не умереть, разлагаясь живым трупом от боли и от нескончаемых порций лекарств.       Сползая в подворотне по стене и провожая чужой силуэт затуманенными глазами, Юнги усмехался от отступившей боли и чувствовал всем телом, как мальчишка яростно и безжалостно его отвергал. Заставлял отдавать все силы на то, чтобы только смочь дышать ещё несколько секунд, и даже не подозревал, что убегал от серийного убийцы, одновременно становясь им. Ненависть этого парня в двойном объёме прожигала Юнги, накручивала на кулак внутренние органы и давала отдышаться лишь несколько десятков минут в день. И Мин осознавал, давя в себе рвущиеся хрипы, что это — его наказание за все ошибки в жизни, за все проступки и чужую кровь на собственных руках. Это его мучительная награда из ядовитого металла за озеро чужих тел и пустых пуль под ногами. За отобранные жизни, которыми Юнги не имел права распоряжаться, какими бы они ни были.       Его очередное наказание, заставляющее с хрустом переламываться надвое и стараться выжить, чтобы исправить неисправимое.       Как ураган срывает крышу родного дома, оставляя лицом к лицу с опасностью и чуждым миром, они ворвались в жизнь друг друга и изорвали всю мебель в клочья, сорвали все полки с петель. Принесли с собой свою собственную атмосферу и порядки, но, в отличие от урагана, были вынуждены остаться на месте покушения. Чтобы сейчас искать выход в месте и грызться по любому поводу: Чимин сталкивается со взрослым, серьёзным человеком, а Юнги тонет в той самой чистой воде, о которой так давно мечтал.       Однако теперь предоставленная вода не кажется живой, а Юнги не обитает в древней Греции. Пожелав избавься от выжирающего одиночества, что в разорвано в клочья и вместе с ошмётками всего остального валяется по округе, сейчас Мин смотрит на сонное лицо напротив и понимает, что отныне прошлые желания не имеют никакой ценности. Хочется расшифровать мальчишку, что каждый раз заставляет кашу, в которой варится Юнги, расходиться в стороны, что заставляет не отрывать глаз от своих, таких глубоких, в которых звёзды взрываются и новую галактику образуют. Хочется нырнуть в них глубже и узнать то настоящее нутро младшего, что манит так же, как Аполлона ахиллесова пята.       Он клянётся, что его мёртвая жизнь вдруг трепыхнулась.       В то время как судьба прожгла каждого из них копьями Париса и теперь ожидает, к чему они сами себя приведут.       Смаргивая пелену сна, что забирается по голым плечам к сознанию от чужого, Юнги встаёт и молниеносными движениями наводит порядок, расставляя вещи по своим местам, вновь ругает себя за дурацкую привычку ненужного перфекционизма. Выравнивая каждую вещь вплоть до миллиметра, Мин клянётся, что скоро такие мелочи сведут его с ума. Он сам же их и делает: наводит чистейший порядок раз за разом, отточенными движениями приводит комнату в рентабельный вид, будто только что с аукциона в своём первозданном виде. Он ненавидит это, но ничего не может поделать с выжирающими голову мыслями, которые не убить метким выстрелом в сердце.       Несколько минут назад сканируя выражение лица Чимина на, казалось бы, уютную проектировку квартиры, он отчётливо видел на нём отторжение и дискомфорт из-за явной необжитости. Юнги обосновался здесь уже как долгие месяцы, но старается не трогать идеальный порядок, надеясь, что последний арендует место и у него в сознании. Тщательно вытирает пыль, иногда вытирает кровяные разводы на раковине в ванной, потому что приходится латать себя в самых неожиданных местах, надраивает глянцевую поверхность кухонных тумб до роскошного блеска, который не может достучаться своим сиянием хотя бы до глаз.       Спиной упираясь в барную стойку, Юнги не отрывает своего уставшего взгляда, который теперь можно явить свету, от чужой и такой взлохмаченной макушки. Она вечно маячит где-то на уровне носа и позволяет наконец-таки чувствовать себя выше чужих голов хотя бы на десять сантиметров. Пусть и в физическом плане, уже хоть что-то.       Красный плед ловко вынимается из шкафа и мягко ложится на плечи мальчишки, что тут же вцепляется в него мёртвой хваткой и сворачивается клубочком. Густые волосы приходят в ещё больший беспорядок, сползают на глаза, закрывая лицо. Воспоминания тёмного вечера захватывают мысли и дают возможность увидеть пакову гостиную в приглушённом свете торшера, почувствовать тепло его запястья и услышать его учащённое дыхание, которое он старался спрятать. Сейчас же он лежит на чужом диване и держит крепко в ладонях приятную ткань, избавляясь от синяков под глазами и стеклянных от усталости глаз с лопнувшим капилляром.       Юнги позволяет себе на пару секунд выдохнуть, чтобы после натянуть маску сдержанности и холода обратно и коснуться клавиатуры ноутбука, желая заказать ещё одну порцию болеутоляющих лекарств. Лишь теперь для этого ребёнка, что переворачивается набок и чуть не валится с дивана, вовремя пододвигаясь ближе к спинке. Даже не просыпается, и спокойное дыхание другого человека вытесняет одиночество квартиры, наполняя её комфортом и заставляя чувствовать тот самый, необходимый порядок.

 — ✗ —

      Сквозь тёмные разводы сна проникает необычная атмосфера, заставляя пространство в собственной голове рассеиваться. Веки мягко подрагивают, и Чимин совсем не желает открывать глаза, только плотнее укутывается в мягкую ткань и не может перестать крутиться, чувствуя непонятную боль в районе рёбер. Приходится тяжело вздохнуть и следом вновь сменить позу, уже размыкая веки и жмурясь от солнечного света, который пастельными тонами заполнил тёмную обитель.       Красный плед невероятно мягкий, а запах до сознания долетает быстрее, чем свет до земли, отчего лёгкая улыбка играет на губах Пака, который щурится и смотрит в окно напротив, чуть приподняв макушку. Спину неприятно тянет от неудобного дивана, и Чимин вдруг задумывается, по какой именно причине он решил поспать в своей гостиной и прикупить красный плед.       Голова, в которую наконец-таки прибыли мысли с минутным запозданием, резко дёргается, и опешивший Пак вертит ею в разные стороны, по кусочкам собирая реальность: чужие апартаменты, чужая рана, вечер, машина, Юнги. Огромный табун воспоминаний набрасывается голодными пираньями на свежую голову и заполоняет её пространство, заставляя губы размыкаться и смыкаться, пока глаза сканируют происходящее, а тело старается вновь не упасть на неудобный диван. Свесив ноги, Чимин упирается взглядом в вновь тёплый пол и отмечает, что ночью ему нужно было туда упасть с дивана, чтобы сейчас не мучиться, но большая проблема, однако, не в этом.       Проблема сидит за барной стойкой в очках и задумчиво тянет кофе, держа в руках телефон. Металлическая оправа приветливо встречает солнечные блики.       Всё ещё качаясь после сна, Пак сидит замерев и пронзает взглядом человека напротив, пытаясь сопоставить все произошедшие события в единую логическую цепочку, стараясь при этом не распрощаться с адекватным состоянием. Вопросы в сознании борются за первостепенность и лупят друг друга куда приходится, в то время как Чимин откидывает плед от себя и ёжится от прохладного воздуха. На что Юнги даже не реагирует, упершись взглядом в телефон, и Чимин решает воспользоваться ситуацией, приводя волосы в порядок. Краем глаза замечает свой телефон, что лежит на подлокотнике с другой стороны, и берёт его в руки, растягиваясь через весь диван.       Первое, что он делает, это использует его как зеркало, всё ещё пытаясь перестать щуриться и ловить экраном блики рассветного солнца, которое восходит за горизонтом и освещает верхушки потрёпанных домов.       На самом деле, Чимин всегда любил рассвет и считал его нечаянную поимку невероятным везением, никогда не вставал специально, чтобы посмотреть его, так как хотел оставить для себя рассветное небо тем, что называется «неожиданным чудом». Это чудо прекрасной чарующей магией каждый раз растекалось по венам и заставляло не отрывать от себя взгляда, желать коснуться пальцами и навсегда отдаться карминовым облакам, что мерно плыли по тёмно-синему небу. И сейчас они плавно рассекают небосвод и затягивают его пастельного цвета вуалью, резонируя с ещё не проснувшимся от ночи фиолетовым небом.       И Чимин обязан отвести взгляд, отложить телефон на подлокотник и сконцентрироваться на изгнании из своих рёбер тянущей боли, встряхнуть головой и игнорировать за окном полотно художника, именуемого природой. Поднявшись на ноги, Чимин даже не дёргается, когда краем уха цепляет еле слышный вздох, только продолжает складывать чужой плед. Скрывает собственные вздохи, ведь не знает, куда себя деть, но находит взглядом пальто и решает собраться, чтобы наконец-таки выполнить свой план, обещанный самому себе несколько часов назад.       Спину в чёрной футболке прожигает чужой взгляд, от которого Чимин всё-таки вздыхает и желает спрятаться в мобильнике, наконец-таки узнавая, что сейчас шесть утра и замечая несколько сообщений от Чонгука. Думает, что проверит их потом, и разворачивается, вдруг замирая.       Сердце отчего-то тянет, будто вместо злосчастной метки оно заходится чем-то неприятным, и Пак сглатывает, разглядывая чужой, такой уставший силуэт. Юнги из-за накинутого коричневого пледа на его плечи практически не видно — лишь кружка и отчётливо серьёзный взгляд, полный тяжести.       — Почти шесть утра, — рот младшего раскрывается без разрешения, но он уже не может его захлопнуть, — ты не ложился?       Его слова разлетаются по комнате, такие тихие, спокойные, будто бы вновь прощупывающие границы, и Чимин старается не зевать, ладонью прикрывая рот. Юнги, что сидит к нему лицом, переставив стул к кухонной тумбе, поднимает на младшего свои чернильные глаза и будто бы ими отвечает, тут же переводя его на экран смартфона. Брови нахмурены.       А Чимин всё-таки зевает, смаргивает пелену в уголках и смотрит голодным взглядом на чёрную кружку кофе в ладони Мина, чей запах и заставил Пака восстать из мёртвых. Как и Юнги, что вдруг незаметно приободряется, делая глоток, пока Чимин смотрит только на кружку. Да, лишь туда и никуда больше, никак не на чужую шею и теперь тёплого цвета ладони, которые заставляют вышвырнуть из головы мысль, что тому стало лучше.       Когда Юнги изгибает одну бровь в немом вопросе, Чимину хочется вскрыть себе глотку, чтобы больше никогда ничего не говорить. И развернуться на сто восемьдесят, чтобы не видеть и не осязать эту лёгкую, неожиданно уютную атмосферу, что витает вокруг Мина вместе с ароматом молотого кофе.       Чимин горло не вспарывает, потому что нечем, но голос есть:       — Я пойду, — секунды тянутся нарочито медленно, и Пака очень смущает это непривычное молчание. Что-то вертится на языке, и он уже хочет открыть рот, но вдруг передумывает и лишь молчит, неловко глядя на чёрный глянец чужой кружки.       — Есть будешь?       Самый негаданный вопрос вырывается из уст старшего, и Пак застывает на месте, не понимая, какой для того был повод. Всё, что Чимин хочет, это поскорее уйти из этого места, оставив всё, что преследовало его до сегодняшнего утра, здесь. Развернуться и окунуться в новое, свежее дыхание рассвета, который Пак отныне созерцает иначе, и очередного дня, воспринимающегося по-другому. Эти чувства будоражат кровь и заставляют продирать глаза, хочется броситься за теми вслед и узнать, куда его забросит сегодня. Некое любопытство ярким фитильком горит на кончике чиминового носа.       — Нет, я пойду всё-таки, — полный неловкости, тянет и опасается чужих глаз, всё ещё не полностью раскрыв свои.       — Ты знаешь, что ты в южном районе около «Деливри»?       Глаза широко распахиваются.       — Серьёзно, — здесь должна быть вопросительная интонация, но Чимин лишь вздёргивает брови и пытается осмыслить, что сейчас он находится в самом небезопасном для поездок районе. Автотрасса «Деливри» знаменита своими сумасшедшими гонками под покровом ночи и своими известными бандами, которые держат её под контролем. Пак не совсем уверен, из-за неё ли сюда не ездит общественный транспорт, как и ветка метро, заканчивающаяся отсюда за полкилометра или около того. Если бы только Чимин, конечно же, мог до неё добраться без всяких приключений, стычек и неизвестных машин… Только вот произносит он совсем другое: — Только не говори… что мы вчера гнали на скорости под двести километров по, чёрт возьми, самой известной гоночной трассе города? О, чё-ё-ёрт, — он тянет последний слог с безумной улыбкой, которая с каждой секундой становится всё шире, и с характерным блеском в глазах, закидывает голову назад, вспоминая сумасшедшую скорость.       — Не преувеличивай, не было там двухста, — Юнги лишь делает глоток кофе, пожимая плечами.       — Это… просто… о, чёрт возьми. Теперь я могу гордиться самым сумасшедшим достижением в своей жизни.       Юнги вдруг хмыкает, кивает головой, всем своим видом выражая сарказм, и Чимин кусает нижнюю губу, вдруг отчётливо вспоминая о своём безумном похождении: раненый серийный убийца под боком, который известнее самой знаменитой автотрассы, где разгонял иномарку на бешеную скорость по просьбе Пака. Кому расскажешь — упекут в психбольницу. Сначала на следствие, дачу показаний, после в суд за сотрудничество с убийцей, а потом да, к другим весёлым людям.       Метка на груди сейчас как бы поддакивает, будто говоря, что вот она, ещё одна проблема, с которой теперь нужно быть очень осторожным. Ныне придётся скрывать метку от чужих глаз, но это, конечно, не сравнится с тем, что Чимин вновь чувствует себя беспомощным и загнанным в угол перед вереницей сюрпризов.       Он смотрит на поднимающегося со стула Мина в чёрной футболке и нечаянно проходится взглядом по шрамам на его предплечьях, тут же оказываясь выбитым из колеи. Молчание после первого вопроса уже затягивается непозволительно долго, которое Чимин оставляет без спутников. И в следующую секунду чужой вздох разносится эхом в голове младшего:       — Значит, будешь есть. У тебя глаза голодные, — заявляет и разворачивается всем корпусом к холодильнику, успевая наблюдать за столпотворением мыслей у Пака в голове. — Не бойся, я тебе не злая мачеха, чтобы яблоки отравленные давать. Сам их терпеть не могу.       — А я, вот, люблю, — тянет зачем-то Пак и кладёт пальто на диван.       Юнги достаёт непонятные контейнеры из высокого холодильника, на удивление тихого, и Чимин хотел бы такой же вместе с этим полом, а не того раздражающего монстра, который поселился у него на кухне и чьё бурчание иногда достаёт аж до второго этажа. Наблюдая за ловкими махинациями парня, Чимин порывается помочь чем-нибудь, делая маленький шажок навстречу, но вовремя останавливается, решая не мешать чужой сосредоточенности.       Но чужая открытость всё же сметает Чимина на ближайшие двадцать минут, сметает преследовавших его монстров, которых он хотел оставить здесь, которые сопротивляются и нависают за спиной, пока Пак с осторожностью садится на высокий стул. Они грозятся швырнуть в него всю свою ярость, обещают показать, на что они способны, но Чимин набирается сил от чужого взгляда, с которого своего не сводит, и палочками цепляет непослушный рис. Ощущает себя каменной стеной и даже не думает прогибаться в страхе, наконец-таки выравниваясь, старается не развернуть тарелку с панчханом и одновременно слушать нетерпеливые удары собственного сердца.       Думать о чём-либо впервые действительно не хочется. Не хочется отвечать на извечные вопросы в стиле «зачем», «почему», «как», под рёбрами лишь желание созерцать каждую секунду жизни пригревается, скручивается приятным комком и прогоняет прочь все размышления. Взгляд касается чужих чёрных волос напротив, следом падает на чужие ладони, а после Пак не выдерживает непонятного напряжения, созданного им же самим, и устремляет глаза к окну, наконец заканчивая завтрак.       Лиловые оттенки небесного покрывала постепенно растягиваются и светлеют, пробираясь в самые чувствительные уголки души.       Его жизнь, кажется, точно сошла с ума, но двигаться больше не планирует. И Чимин, кажется, привык.       Младший понимает, что Юнги уже встал и убрал всю посуду в раковину лишь тогда, когда из крана послышалось быстрое журчание воды. Дёргается от неожиданности и от невероятно тихих движений Мина, а следом проглатывает свой пульс, вновь застрявший в ушах. Откровенно не понимает, что творится сегодня с ним с утра, поэтому принимает решение игнорировать всё плохое и подставить лицо под скромные солнечные лучи, вставая из-за стола.       И чужая искренность больше не кажется страхом под номером один, чужие действия не несут в себе смертельной угрозы, и Чимин готов, чёрт возьми, стоять и тупо улыбаться, отключая последнюю способность расшифровывать значение своих и чужих действий. Не хочется думать. Хочется действовать.       Он двигается к своему пальто и закидывает его на плечи, всё же усиленно думая о том, как выйти из этого района незамеченным. В принципе, можно слиться с тёмными переулками, прошмыгнуть несколько километров быстренько, добравшись до автобусной остановки. Ухмылка ловко касается его губ, когда Чимин вспоминает, что «незаметность» — это то, с чем у них вражда и односторонняя ненависть. Чимин уже не раз сдавался в этой вражде и махал белым флажком, показывая, что всё, достаточно, сдаюсь, не ненавидь меня. Однако незаметность всё ещё питает к нему определённую ненависть, которая обостряется в особо опасных местах. Прямо как неловкость, когда Пак находится рядом с этим парнем, который откидывает плед в сторону и натягивает на себя чёрную куртку, следом такого же цвета медицинскую маску. Чимин смотрит непонимающе, замерев около дивана, не знает, что сказать, пока Юнги встрёпывает волосы и взмахивает рукой в сторону двери. Отмёрзнув, Чимин быстренько перебирает ногами и плетётся в коридор, проверяя наличие ключей и мобильника.       Леденящий внутренности холод нападает, когда Пак пересекает порог входной двери. Глаза начинает щипать, но он лишь отходит в сторону, вновь оказываясь в кромешной темноте, будто и не утро вовсе. Удивляется, стоит за ним выйти Мину и буквально вслепую закрыть двери на многочисленные замки.       Как только настаёт тишина, сердце дрожит в предвкушении опасности, а ладонь тянется к телефону, чтобы активировать фонарик, но планы оказываются разбиты в пух и прах. За локоть цепляется чужая ладонь и тянет на себя, отчего Чимин дёргается и чуть не влетает в стену. Настороженный до предела, младший машинально отпрыгивает от чужой ладони, становится в боевую стойку, чем вызывает со стороны лишь смешок.       — Здесь ровная поверхность, — раздаётся где-то сбоку ровный голос Мина, — идём.       — Не, я, конечно, понимаю, что ты даже в темноте видеть умеешь, но я как-то здесь не очень преуспею, — полной неловкости, Чимин делает шаг вперёд и без способности видеть что-то кроме темноты ощущает себя в невесомости, окружённый враждебностью, ведь не знаешь, когда угол или какой-либо предмет решит покуситься на твоё здоровье. Однако Пак ступает прямо, и твёрдые шаги разлетаются по площадке, вверяя ему уверенность в словах старшего.       Вновь дёргается вместе с собственным сердцем, когда Юнги берёт его за локоть и тянет вперёд, направляет. Хочется машинально вырвать руку, ляпнуть злостно что-то о самостоятельности, но младший лишь идёт следом и решает не выказывать свои недовольства, пока не полетел в стену без чужой помощи. Через несколько секунд кромешная темнота начинает раздражать, и Чимин теперь еле поспевает за быстрыми шагами. А спустя несколько мгновений сам несётся на свет, который расстилается мягко по каменному полу и открывает вид на металлическую лестницу: узкая, она скользит вниз как змея и не шипит ни о какой безопасности. Чимин игнорирует её молчание и вспоминает вчерашний момент, вспоминает её и думает, что если она не убила его вчера, значит, не должна убить и сейчас.       Мягко проводя по металлическим перилам, Пак спускается по ней и даже не смотрит назад, уже зная примерный путь возвращения к тому переулку, в котором Юнги оставил свою машину. Когда лестница покорена, Пак мгновенно оставляет неслышно идущего старшего позади, заворачивая за угол и мысленно выстраивая схему этого здания. И хочет победно хлопнуть в ладоши, когда через несколько поворотов он оказывается у той самой железной двери.       Оборачивается, видит Мина сзади и налегает всеми силами на тяжёлую дверь, что скрипит противно и еле подчиняется. Чимин не желает сдаваться, налегает ещё сильнее и наконец-таки протискивается на свежий воздух, вздёргивая подбородок к расписному небу.       Рассвет всё ещё являет себя в самой красе, позволяет глазам пробежаться по своим краскам, а сознание — утонуть в себе. Чимин очухивается только от повторного скрипа двери, замирая рядышком и смотря на плавные, но быстрые движения с чужой стороны.       — Ты куда? — спрашивает неожиданно Пак, ловя отголоски эха от своего голоса. Полосует взглядом по шикарной иномарке и её лакированной поверхности, тонированным стёклам, отчего хочется провести по ней и ладонью, впервые оказываясь так свободно перед дорогой вещью.       — Обеспечить безопасность твоему непутёвому заду, — спокойно бросает, и Пак слышит, как снимается блокировка на машине.       — Ничего не непутёвый, — перечит и хмурит брови, не отрывая взгляда от макушки, которая вдруг ныряет в салон, а следом высовывается. Мин смотрит в ответ, читает там недоумение и лишь вздыхает, обходя машину.       — Ты же горазд вляпаться во всё, что только может быть на твоём пути.       «В тебя», — хочется ответить, но Пак молчит, кусая губу и решая играть по чужим правилам. Горящее на кончике носа любопытство охватывает всю голову, младший вдруг ухмыляется и выгоняет из тела всю прошлую слабость, которой он на несколько дней дал доступ. Ухмылка становится ещё шире, и Чимин пожимает плечами, ловко подходя к передней двери машины и наконец-таки дотрагиваясь до её роскошной двери, чувствуя какую-то окрылённость.       — Значит, подвезёшь, — стреляет словами на поражение и тут же запрыгивает в салон, оставляя сбитого с толку Юнги стоять на улице. Дверь захлопывается, и Пак припадает к окну, которое будто приветствует воспоминаниями. Видит Мина, который не показывает никаких эмоций и быстро идёт к водительской двери, видит покрытую синевой улицу и валяющийся неподалёку хлам, вновь задирает голову, как вчера, и сталкивается с многочисленными проводами.       Даже не вздрагивает, когда слышит хлопок другой двери, продолжает рассматривать округу и решает пристегнуться, вертясь на месте и пытаясь отыскать ремень безопасности в тусклом свете автомобильного освещения. Слышит какие-то щелчки — и машина заводится, бодро гудит, в то время как Юнги вновь проводит какие-то непонятные Чимину манипуляции. Снятые с носа очки отлетают на бардачок. Мин следом жмёт на педаль, тянется к коробке передач, вновь жмёт — и автомобиль сдвигается с места.       Свет фар расчерчивает узкое пространство между домами, стелется контрастом на фоне рассвета, и Чимин глядит в переднее стекло, рассматривая улочки и непонятный хлам. Вновь проверяет телефон и ключи, нечаянно кидает взгляд на Юнги — и всё, не может отмереть.       Тот выглядит чертовски надёжно. Крепкая хватка на руле и проглядывающие на коже вены, сосредоточенный на дороге взгляд и сильная атмосфера, в которую Чимин неожиданно окунается и не способен вынырнуть. И выглядит чертовски пугающе: буквально чёрный силуэт окатывает пространство опасностью, словно цедит сквозь зубы быть осторожным и думать о своих действиях, даже мельчайших, ведь у всего может быть неожиданный исход.       Неловкость будто бы канет в лету в угасающем рассвете, а на её место приходит какое-то оживление, да ещё и с предвкушением на пару. И весёлое осознание, что сейчас младший похож на важного дипломата со своим собственным водителем, который, однако, разрешил сесть в свою машину и который может пригвоздить к стене одним взглядом. Из Чимина важная персона никакая, а вот дипломат — возможно. Он улыбается этой мысли и, переведя взгляд с чужих волос на лобовое стекло, вдруг оживляется ещё больше, понимая, что они выезжают на какую-то широкую дорогу, за которой виднеется трасса. А за трассой — нормальные дороги, следом — утренний и оживший город.       Чимин выуживает из кармана телефон, хмурит брови, сосредотачиваясь на ощущениях и мыслях. Тыкает на иконку сообщений, видит несколько от Чонгука ещё после его ухода и отводит взгляд в сторону, раздумывая.

От кого: чонгук-и ты чертов игнорщик

      Кому: чонгук-и       хэй, прости, я вырубился. сегодня мне уже лучше, иду в школу. приду и на дополнительные, захвати мне чистую тетрадь и хоть какую-нибудь ручку, но не пожёванную тобой. буду благодарен.       Свет от горящего экрана слепит, и Чимин уменьшает яркость, ещё несколько раз перечитывая сообщения, прежде чем отправить. Машина быстро несётся по пустой автотрассе, давая Чимину хорошую возможность насладиться видом за окном, особенно догорающим красками небом, которое постепенно смешивается с голубыми оттенками. Сегодня будет солнечно.       Телефон в руках практически мгновенно разрывает тишину, и Чимин дёргается от неожиданного звука, думая, что отключил его. Шипит сквозь зубы, показывая, что и сам не ожидал потревожить повисшее между двумя парнями молчание, и включает экран.

От кого: чонгук-и ты зараза и я не прихвачу будешь сидеть и мучиться

      Кому: чонгук-и       приходи на дополнительные?

От кого: чонгук-и обойдёшься

      Кому: чонгук-и       мне будет одиноко и больно. и вообще, чонгук, надо переговорить.

От кого: чонгук-и лАдно

      Улыбаясь, Чимин не видит даже экрана и хочет написать ответ, но решает мысленно согласиться, поэтому в следующее мгновение телефон оказывается в своём безопасном месте. От сосредоточенности на ближнем расстоянии во время движения начинает мутить, отчего Пак быстро упирается взглядом вперёд и смотрит на высокие небоскрёбы вдалеке, на солнце, что отражается в их окнах, как они врезаются в утренние облака. Разглядывает и не прекращает улыбаться от слабой окрылённости в грудной клетке, от осознания нового дня и лёгкости во всём теле. Словно самые сложные этапы в жизни пройдены, и в будущем будут и другие, но именно сейчас Чимин осязает, как он справился со своими огромными страхами, что абсолютно неожиданно свалились на голову.       Теперь он смотрит на приближающийся город, мелькающий асфальт, что залит светом, и хочет чувствовать каждое его отражение на себе. Пак выбрался из своей домашней скорлупы, наконец-таки оказавшись лицом к лицу с огромной вселенной, которая не заканчивается одними проблемами и жестокими сложностями. Это именно они заканчиваются там, где начинается восторг от солнечных бликов на окне, умиротворение под размеренный ход автомобиля и яркие краски, что ждут впереди. Пусть последние будут и чёрными, но Чимин хочет их попробовать. Он оставляет свою скорлупу за собой и смело бредёт в раскинувшуюся перед ним неизвестность. Впервые без страха.       — Куда тебе? — Юнги невыразимо резко встревает в мысли и вновь наводит в них бардак одним лишь предложением. Чимин смотрит в ответ сначала полностью обезоруженный, но сразу же собирается.       — Итэвон. Выброси там где-нибудь около торгового центра. Открылся недавно, не помню, как называется, но на его месте был большой уличный рынок. Знаешь такой?       Последние слова звучат в кои-то веки уверенно, без напряжения, легко и звучно, и Юнги в ответ кивает и смотрит на дорогу, легко разминает плечо и прячет глаза за немного растрёпанной чёлкой. Чимин полностью копирует действия старшего и кивает тоже, после откидывается на кресло макушкой и вздыхает, чувствуя ноющие рёбра. Они покоя сегодня, похоже, не планируют давать. Чтобы отвлечься, Чимин продолжает созерцать искрящимися глазами город на горизонте, вспоминает о чём-то далёком и продумывает будущий разговор с Чонгуком, пытаясь в это время найти менее колючую позу.       Город приближается мучительно медленно, и через несколько долгих, протяжных минут Чимин аккуратно дотрагивается пальцем до стекла, ловя им скользящие в окне автомобили. Голову немного крутит в разные стороны — лёгкое головокружение от непривычных поездок на таком виде транспорта, — и Чимин, с выстреливающими каждые пятнадцать секунд рёбрами, поворачивается на другой бок, утыкаясь взглядом прямо в спокойного, как лежащий камень, Мина.       Его профиль скрыт под медицинской маской, глаза — под чёлкой, и Чимину не остаётся больше ничего, кроме как вновь смотреть на волосы, завидуя их послушности. Вероятно, сейчас Пак выглядит просто «шикарно», и он вновь вытягивает телефон, поворачиваясь на спину и смотря в его тёмный экран. Растрёпанные в разные стороны волосы, но здоровый вид лица и не помятый вид заставляют тихо порадоваться. Возможно, тёмный экран врёт. Прямо как эти чёртовы метки, за воспоминания которых Чимин цепляется и которые всё ещё готов разодрать. Он на собственном примере убедился, насколько они ошибочны, но два шрифта в написании собственных имени и фамилии обязывают напрягаться и раз за разом серьёзно раздумывать. Этот эффект может значить что-то важное, какую-то неопределённость, с которой Пак может согласиться, так как она частая гостья в его существовании. Так же, как и в жизни других людей, ведь никто из нас не может быть кем-то одним, следовать по какому-то одному пути и исследовать лишь одну тропинку. Значит, в ней может быть скрыто что-то важное для Чимина, но так же это может означать абсолютное «ничего», как в случае с Юнги. Несомненно, его деятельность под стать его метке, но никак не характер, однако Пак не исключает тот факт, что его глаза всё-таки не умеют читать людей и Юнги — тот ещё тип.       Словно следуя своей мысли, Чимин поворачивает голову на того, о ком раздумывает, и вдруг сталкивается с чужими глазами.       Сердце тут же начинает мелко колотиться от неожиданности, и Пак в какой раз оказывается обезоруженным одним лишь взглядом этого парня. Последний старше, сильнее и расчётливее; в конце-концов, его деятельность говорит сама за себя и за него, отчего мурашки по коже проходятся мгновенно. Атмосфера вокруг Мин Юнги всегда была и есть неоднозначная, точно смесь из нескольких, которые Чимин никак не может расшифровать. Однако теперь она является частой в его жизни: даже прямо сейчас он от неё в нескольких сантиметрах сидит, пытается не прекратить дышать и одновременно делать это не слишком громко. Осторожность всё ещё находится в первых, обязательных рядах, но взгляд Юнги, что уже отвернулся, заставляет Чимина неосознанно сглотнуть и уставиться в окно, глубоко задумавшись.       Город кажется ленивой черепахой, которая еле ползёт навстречу, разбуженная в шесть утра. Сейчас около семи, и Чимин впивается глазами в экран телефона, но видит в отражении чужие.       Поездка будет долгой.