Переворот экспромтом

      Громкий топот ног по спортивному залу барабанной дробью залетает в задремавшее на скамье сознание. Уставшие тела напряжены в ожидании подачи перед волейбольной сеткой. Приоткрывая один глаз, Чимин опирается головой на турники и мысленно болеет за команду их класса, стараясь подавить в себе горящее желание сорваться на поле прямо в школьной форме.       Раздаётся мощный хлопок, и все игроки на удивление молниеносно реагируют, тут же срываясь с мест и разыгрывая летящий в воздухе мяч. Полностью прогоняя сонливость, Чимин всё-таки не может сдержаться и садится на скамейке ровно, сжимая ладони в кулаки. Мяч летит к связующему, тот посылает его прямо над сеткой, и в момент, когда один из игроков высоко подпрыгивает около неё, Пак кричит «давай!», практически вскакивая. От чужой ладони мяч отскакивает и несётся мимо ставящих блок игроков, тут же приземляясь на поле противника. Чимин победно тянет кулак вверх, и команда даёт друг другу пять, меняясь зонами.       Медленно переводя взгляд на команду баскетболистов в другом зале, Пак пытается утихомирить порхающее в груди сердце, что так и подначивает вырваться из оков освобождённых от физкультуры и тех, кто забыл форму. Они сидят, как в темнице, на скамейке, и только один Чимин всеми глазами впивается в происходящее на игровом поле, пока некоторые одноклассницы отсаживаются от него от греха подальше и запирают взгляд в телефонах.       Неожиданно свист баскетбольного мяча раздаётся прямо около уха, и Чимин резко нагибается вперёд, чуть не сваливаясь с низкой скамейки. Увесистым камнем мяч отскакивает от турника позади него и прилетает прямо в затылок, за который Чимин хватается ладонями так же, как пытается схватить ртом воздух. Давно он не получал по голове баскетбольным мячом, который по ощущениям весит столько же, сколько и наковальня.       Резко поднимая голову в сторону виновников, Пак сканирует испепеляющим взглядом пространство и выискивает либо виноватое, либо ржущее лицо, чей обладатель точно двинется вперёд за мячом. Девушки где-то сбоку удивлённо ахают, в то время как Пак приходит в себя больше от неожиданности и вскакивает со скамейки, идя вперёд. Позади раздаётся скрип подошв от бегающих игроков, а парень бредёт в сторону мяча и подхватывает его, высматривая виновника.       — Ты, мелкий негодник! — голос Чимина гремит хлеще, чем шум от игры, когда он узнаёт в небольшой толпе ржущего на коленях Чонгука. Младший хватается за живот и тянет свою кроличью улыбку, пытаясь посмотреть на разозлённого Пака, что сейчас опасно держит в руке мяч.       Баскетболисты даже не протестуют, посылая в адрес Чона смешки и даже расходясь в стороны, когда Чимин резко срывается с места, заставив младшего тоже подорваться. Чонгук спотыкается несколько раз, несясь в противоположном направлении, и старшему ничего не остаётся, кроме как запустить в него этот несчастный мяч, крича вслед обзывательства.       — Как это «почему ты дружишь со мной»? — возмущённо протянул Чонгук и нечаянно столкнул локтем коробочку от молочного коктейля. — Разве не ты покупал в столовке последние пян-сё, прорываясь сквозь оравы голодных школьников? Разве это не ты тащил меня на своём горбу, когда я еле живым выполз из-под чужого тела, попробовав сыграть в футбол? Разве не ты носил мне чуть ли не каждый вечер конспекты, когда я второй раз за месяц слёг с ангиной, а потом мёрз, тащась по холоду?       Пак мельком вспоминает то, как чужие щёки окрашивал лёгкий румянец возмущения и недовольства от «глупых вопросов», и видит, как сейчас перед ним бежит их обладатель и нарушает правила игры, пересекая волейбольное поле и получая в ответ несколько недовольных криков. Что-то в груди медленно теплеет, и Чимин вновь мягко улыбается, тут же скрывая улыбку в ладонях и в беге, чтобы скорее добраться до скамейки, потому что вышедший из подсобки тренер с теннисными мячиками в руках может ругаться хлеще Чонгука.       Тот Чонгук, которого Чимин таскал на спине, казался взбалмошным малым, который носился рядом ураганом и постоянно подначивал на безумные деяния, от которых Пак отмахивался. Иногда младший получал оплеуху за излишнее посягательство на учебные будни и получал суровые взгляды, пробирающие до костей. На лице Чимина постоянно играло выражение пренебрежительности, отталкивая всех в радиусе нескольких километров. Однако Чонгук, который казался обычным простофилей, продирался сквозь барьер чертовски смело и уверенно, каждый раз мотался рядом и смотрел прямо в глаза, раздражая Чимина ещё больше. Пак не замечал глубоких взглядов из-за плеча, хмурых бровей на лице одноклассника, а после они не заметили уже оба, как начали сближаться. С каждым сантиметром врываясь в чужую жизнь, Чонгук казался Паку кем-то совершенно отбитым в упёртости и в достижении своих целей, а своим поведением выводил из колеи за считанные секунды. Из-за чего Чимин даже упускал из виду искренне грустное выражение лица и синяки на руках Чона от его отца, потому что считал, что если бьют, то, значит, есть причина, а справедливая или же нет — это уже не его ума дело.       Но всё это время Чонгук ошивался не просто так, оказываясь внимательным малым, который каждый шаг свой рассчитывал для того, чтобы стать ещё на несколько миллиметров ближе к чужому сложному взгляду, чтобы встретиться с ним своим. Потому что видел в нём то, что гложет его самого, запрятанное за семью замками. Потому что, возможно, ощущал в Чимине присутствие другого нутра, которое тот умело скрывает или сам ещё не знает о нём.       Чужой топот Пак замечает сразу, а следом и смешное выражение лица младшего, что кривит губы и показывает язык, уносясь на баскетбольное поле и поправляя спортивный джемпер. Игра практически сразу продолжается, и Пак присаживается прямо на границе двух спортивных миров, глазами исследуя каждый без возможности в них оказаться. Скамья освобождённых как приговор в зале суда на целых два урока, в течение которых Пак жмётся к окну всё ближе и ближе и прощально следит за садящимся солнцем.       Через несколько минут нещадная трель звонка закладывает уши даже сквозь шум спортивного зала. Половина из учеников рвутся кто к раздевалкам, кто к душевым, пока Чимин продолжает сидеть на скамейке ещё минут пятнадцать и следить за расписными всполохами неба, где день подходит к своему завершению. Слабость после учебного дня и наполовину исписанной толстой тетради ощущается во всём своём объёме и стойко держится из-за недостатка сна и последних событий.       За эти несколько дней Чимин успел отвыкнуть от ненормального количества учёбы, сброшенного на плечи каждого ученика. И теперь приходится с новыми силами, с новым восприятием и новыми мыслями заново проникать в этот сумасшедший процесс, при этом пытаясь сделать так, чтобы тебя не завертело и не вышвырнуло.       Выбегающий из раздевалки Чонгук салютует одноклассникам и рвётся сквозь толпу к уже подпирающему косяк двери Чимину с одной лишь тетрадью в руках. Чон кренится набок от рюкзака, в который он успел впихнуть форму, и держится на последнем адреналине, растягивая бодрую ухмылку. Растрёпанный, Чимин хлопает его по плечу, и они вместе спускаются со второго этажа, пока не оказываются у главных дверей и пока вечерняя прохлада не атакует их расслабленные лица.       Они словно читают мысли друг друга и движутся в одном направлении: идут на парковку для велосипедов, о которой Чон обмолвился в разговоре на крыше, потому что чужой велосипед охранник унёс в свою подсобку, где хранятся и другие потерявшие своих хозяев. Охранник вредный — бородатый мужчина европейской внешности, вечно бурчащий себе под нос о негодяях-старшеклассниках и не отдающий велосипеды и через полчаса. Пока ты не опишешь хотя бы диаметр их колёс, он не пустит тебя даже на порог, а знания кода от замка недостаточно. Чимин хмурится, вспоминая Чонгуково «я не успел его забрать, потому что ты не предупредил меня о том, что тебя не будет целую неделю».       Мягкий, но холодный ветер со спины подкрадывается и встрёпывает волосы обоих, отчего Паку приходится держать их одной рукой, чтобы не закрывать обзор. Они огибают очередной навес, проходят мимо автомата с газировкой и топают по покрытому росой газону, в каплях которого отражается карминный закат. Розовое небо нависло над их головами и чередует переливы охры с лазурью, не позволяя оторвать взгляд даже тогда, когда охранник отчитывает обоих парней непонятно за что и выпытывает у Чимина подробное описание велосипеда и причину его пребывания на школьной парковке.       Спустя минут двадцать он замечает сосредоточенный взгляд младшего, что привалился к каменной стене здания. Время от времени поглядывает на наручные часы, переводя взгляд на Чимина. Последний стоит на пороге будки охранника и ждёт, пока он принесёт какие-то бумаги, чтобы, в случае чего, Чимин нёс ответственность за кражу транспорта.       На каштановых волосах отражается небосвод, а в глазах сияют нетерпение и взволнованность. Пак первый открывает рот, невольно отбивая ритм ногой:       — Если тебе надо куда-либо идти, то иди, — произносит, заражаясь чужой нервозностью, и отстраняется от дверного косяка, уставшими глазами рассекая силуэт напротив.       — Мать сказала к шести вечера быть дома, семейный ужин, — раздражённо шипит младший, которого явно не устраивает идея его родителей. Чонгук тут же отстраняется от стены и пинает лежащий на выбоине асфальта камень.       — Ужин продлится около часа, а недовольство родителей твоим отказом — несколько дней. Меньшее из зол проблематичнее, но результат того стоит, — заверяет его Чимин и не позволяет себе раздражаться, чтобы успокоить другого человека.       — Хотят мне мозги вновь прочистить, отвечаю.       — Ты ведь сам знаешь, чего тебе хочется. Ты говорил, что они долбят тебе одно и то же изо дня в день и даже слушать тебя не хотят, поэтому лучше игнорировать и кивать, а после делать так, как считаешь нужным. Если не можешь до них достучаться словами, то достучишься действиями. — Пак кивает в ответ на чужой кивок и с мягкой улыбкой вытягивает вперёд кулак.       Колеблясь несколько секунд, младший задумчиво тянет свой и стукается им о чужой, следом вновь кивая:       — На завтрашнем концерте оторвёмся, — будто бы уверяет сам себя, и его лицо приобретает невыносимо серьёзный вид, сливаясь с мельтешащими там тенями от листьев.       — Несомненно.       Отдаляющиеся шаги стучат в такт сердцу Чимина, что задирает голову вверх и дышит полной грудью, закрывая глаза и распуская цепочку из мыслей. Позволяет себе втянуть осенний воздух и скорое приближение морозов, что витает в воздухе и являет себя во всей красе. Горизонт пестрит акрилом, а со спины подбирается тёмная ночь, расписывая небо чернилами, создавая невероятный контраст как снаружи, так и внутри, в груди, где теплеют приятные ощущения от уходящего дня. Замотанность нападает двукратно от бездействия, а холод бежит вверх по ладоням, но в следующее мгновение из проёма высовывается бурчащий что-то себе под нос охранник. Он машет рукой в сторону, и Пак безмолвно ликует, понимая, куда они направляются.       Наконец-таки никакого общественного транспорта. Наконец-таки приятное изнеможение в ногах и ветер в лицо, полный дыхания движения. Родная вещь оказывается в руках уже через несколько минут, и никакое противное бурчание бородатого охранника не способно затмить ликование, с каждой секундой разрастающееся в сердце. И сознание яснеет, стоит почувствовать тяжесть с правой стороны и выйти на раскинувшуюся пустотой парковку. И внутри успокаивается морская гладь, сливаясь с горизонтом, отчего Пак останавливается и впервые чувствует такую лёгкость, полностью отдаваясь в объятия вечернего города.       Далеко впереди — огни каменных джунглей, шум машин и бурлящая ночная жизнь, которая увидит свой рассвет через пару часов, когда городом завладеет ночь. Тогда Чимин уже будет дома, укутываясь в плед и извиняющимся взглядом перебирая разбросанные конспекты, книги и учебники.       Но сейчас Чимин слышит за собой несколько пар ног и мгновенно приходит в себя, оборачиваясь и напрягаясь.       Это они.       Шаг тут же ускоряется, а свист в спину летит незамедлительно. Чимин слышит бег за спиной, пока сам он перекидывает ногу через транспорт и не сдвигается с места, пытаясь сохранить равновесие. Велосипед разгоняется медленно, а кровь в висках пульсирует, кажется, со скоростью света, сливаясь в унисон со стуком сердца. Чимин сжимает в руках руль и уверяет самого себя, что это не от испуга покрываются фиолетовыми пятнами его ладони. Это не от вида четырёх крепких тел все внутренности меняются местами, а он шипит сквозь зубы, матеря всё, на чём свет стоит.       Свист повторяется. Вдруг его спину прорезает тупая боль, и Чимин совсем не успевает понять, когда он валится на землю, а за ним — уже настрадавшийся велосипед. Пары мгновений достаточно, чтобы морская гладь внутри сменилась цунами, дрожью проходясь по позвонкам.       — Вы охуели? — рычит Чимин, вскакивая с земли.       С каждый секундой взгляд всё больше разгорается твёрдой непоколебимостью, прожигает ненавистные силуэты, раскачивающиеся в нескольких метрах. Брови дёргаются вверх, когда Пак понимает, что перед ним трое, а тело не успевает среагировать на захват сзади. Его руки сжимают под локтями, адреналин в голове резко разгоняет все мысли, не давая спокойно себя контролировать. Чимин дёргается, стараясь вырваться из чужой хватки, пытается развернуться и тут же вовремя цепляет краем глаза чужое движение. Он успевает оторвать ногу от земли и с размаху ударить ею в живот, пока не влетело ему.       Рядом возникает второй персонаж. Он движется к Паку, который не раздумывая отрывает от земли вторую ногу. Повисает в воздухе, опирается на чужой захват — и под всем весом его тут же выпускают. Боль в копчике — звёздами в глазах. Удар в бок — лезвием по внутренностям. В голове ни одной мысли; идеи бросаются врассыпную, оставляя Чимина наедине с отчаянием и злобой, с четырьмя ублюдками и расходящейся по телу болью.       — Сука, — выкрикивает, не успев вовремя отползти и получив пинком в ребра. Пытается встать на ноги, проезжается ладонями по земле и чувствует хватку на воротнике пальто. Выныривает из ненужной ткани, ровно встаёт на ноги и шипит от боли сквозь зубы, еле делая несколько шагов.       Он, чёрт возьми, никогда не участвовал в серьёзных драках и не знал, что в фильмах о силе ударов безбожно лгут: героев швыряют об стены, а их лица даже не искажаются в отвращении и боли, пока в жизни каждая клеточка вопит так, что хочется слечь на землю. Разодранные ладони вновь кровоточат, но Чимин сжимает их в кулаки, ощущая присутствие за спиной. Приходится подорваться и собраться.       Что же, он не в фильме, но его секунда на секунду отметелят, если он не нападёт первый.       Пак с разворота заезжает кому-то в челюсть. Побелевшие костяшки разгораются такой болью, что впору оторвать себе руку и взвыть, однако на это нет времени. Со спины опять пытаются схватить, Чимин практически закрывает глаза и размахивает кулаками, брыкается, пока ему не заезжают в живот. По крайней мере он попытался.       Никакая злость не может затмить разочарование от всего, что могло породить на свет таких существ. Никакой адреналин не поможет справиться с эмоциями в несправедливой драке, причины которой ты даже не знаешь. Они пришли отомстить за стычку около лестницы?       — Вы пришли отстоять гордость своих свинских задниц? — вновь рычит и выискивает глазами того самого индивидуума, чью горловину рубашки он сжимал. Прямо сейчас ему хочется голыми руками разодрать ему горло за оставленные травмы, которые придётся залатывать самостоятельно. Какое вообще право он имел посягать на чужое здоровье? Чимин не намерен разбрасываться им и свободно ходить по рукам, готовых его похоронить. — Четверо на одного? — хрипит с придыханием, хватает ртом воздух, отлетая на землю от грубого удара. Спина воет от боли, а сердце — от злости, что слезами в уголках глаз позорно пробивается наружу. — Вы мне льстите.       Разочарование достигает пика, застревая в горле вместе с кашлем. Он знает, что не сбежал бы. Просто не смог. Это не волейбольный матч, не баскетбольная пробежка. Это был бы побег от четырёх головорезов.       — Вот и оказался в ногах напыщенный котёнок.       Хочется сплюнуть от отвращения и подорваться, но чужая хватка за грудки тянет вверх. Чимин дышит сбито, губы дрожат наравне с бьющимися в болевых судорогах ладонями, но Пак держит лицо и хочет одним взглядом стереть этих придурков с лица земли. Как она их носит, как этот мир выдерживает скопления таких мразей, которые плодятся с безумной скоростью, распространяясь, как чёртова чума?       Ненависть ещё больше прожигает горящие лёгкие.       — Чего язык проглотил? Растерял все свои громкие слова?       Чимин плюёт в это отвратительное лицо. Пользуется моментом и тут же заезжает кулаком со всего размаху, припечатывая свою слюну к чужому лицу. Гневный рык тут же разносится по парковке, и Чимин анализирует ситуацию, вспоминая, что под навесом есть камеры наблюдения. От этих придурков он не убежит, но сможет засветиться на них, чтобы после предоставить доказательство в милицию. Они так хотят административную ответственность? Они её, блять, получат.       Передохнуть ему не дают. Удар прилетает в подбородок, и слезы брызгают из глаз так же, как и губы кровоточат от следующего удара, уже слабее, потому что Чимин перекатывается на другой бок. Но тут же попадает в очередной захват: его прижимают к земле, усаживаясь сверху, и Пак брыкается на исходе всех сил, рычит сквозь зубы и материт грёбаного охранника, что жопы от стула оторвать не может, услышав возню на парковке. Правильный, блять, такой. Все они правильные, все они вершат собственное правосудие и гребут под себя власть, по сути, являясь никем. Они — просто немощные кусочки общества, не желающие принимать других людей, поэтому предпочитают решать всё силой и ставить на ноги кулаками, кровью расписывая асфальт.       — Пошёл нахуй от меня! — кричит Чимин и бьёт с размаху в чужое кровоточащее лицо, ставя очередной фингал и переворачивая, сплёвывая горячую жидкость.       Слёзы застилают его лицо, и он еле скребёт ногами по земле, полностью рухнув на неё из-за чужого ботинка. Руки горят, тело сводит болью, а голова пульсирует. Кровь застилает глаз из-за удара об землю, и он начинает невыносимо щипать, но тут же забывается на фоне остальной боли.       — Ублюдки!       — Что-что?       Хочется яростно орать, вырываться, биться, но всё, что Чимин может, — это стараться вытерпеть боль от ударов и беспомощно рычать, пальцами впиваясь в грязный асфальт и чувствуя его щекой.       — Блядские гниды, — выпаливает и тут же ощущает хватку в волосах. Дёргает головой. — Пытаетесь поставить меня на колени? Так вы же, блять, ничего не стоите. От того, что вы избиваете меня, ваш статус помойного ведра нихуя не изменится, — хватка усиливается, но он сжимает зубы, краем глаза цепляя рядом нависшее чужое лицо, перекошенное от злобы.       — Котёнок умеет гавкать? Хотя выглядишь ты не лучше помойной шлюхи.       — А я гляжу, ты часто с ними встречаешься, — кровь льётся из рассеченной губы и мешает говорить. — Наверное, на досуге подрабатываешь?       — Ты, блять, понимаешь, кому ты это говоришь? — рычат в лицо, пока Чимин собирает все мысли в кучу. Крупная дрожь охватывает всё тело, и Пак не может поверить, что попался на такую блядскую удочку, не успев вовремя уехать с парковки, совсем расслабившись, абсолютно забыв про ту стычку. Даже Чонгук, блять, предупреждал, а теперь лежи, Чимин, вспоминай его слова, глотай собственную кровь и вой от боли, убивая себя ненавистью.       — Я с помойными вёдрами не разговариваю, — цедит он и собирает кровь вперемешку со слюной на кончике языка, в следующую секунду сплёвывает в чужое лицо и обмякает на земле, когда его волосы отпускают. Всё оружие, что у него есть сейчас в арсенале, — это слова. — Вы серьёзно настолько отбитые, чтобы нападать на меня на школьной парковке? Вы серьёзно думаете, что после всего этого я не пойду в милицию и не сдам вас, всех четверых?       — Попробуй, сука, и эта ситуация повторится. Вновь и вновь, — голос приближается к самому уху, — пока я не заставлю тебя отсосать, как ты отсасываешь своему дружку.       Внутри щёлкает. Злость вспыхивает в нём, а вмиг воспламенённые внутренности сжигаются в всеобъемлющей ненависти. Грудь разрывается на части от боли, от чужих слов и от собственного положения, и Чимин на последнем издыхании приподнимается и разворачивается, локтем заезжая ублюдку в челюсть.       — Да вас, уродов, только могила исправит, — рычит Чимин и отхаркивается от вставшей крови в горле, лежит на спине и от болевого шока осязает лишь лёгкость, с которой ногой пинает ещё одно тело.       Моментально отползая, Чимин собирает расплывшееся в две гавани сознание и хочет позорно разреветься, когда его поднимают за грудки и ставят на ноги. Холод морозит горящую огнём шею, и краски заката кажутся кровавыми ошмётками собственных сил и самообладания. Чимин ненавидит всех этих людей, ненавидит себя и этот проклятый вечер, когда он решил, что с этого дня всё будет по-другому, что всё будет лучше. Нельзя строить никаких планов, потому что сама жизнь уже ставит тебя на колени, и ты вынужден обирать его крупицы, валяясь в луже собственной крови.       Чимин твёрдо стоит на ногах и мертвенно-стеклянным взглядом смотрит сквозь четверых ублюдков, на лице одного из которых вдруг расцветает лукавая ухмылка. Хмуря брови, Пак делает шаг назад и закрывает ладонью растянутое горло джемпера.       — Так-так, у этой шлюхи появился соулмейт?       Чужие губы безмолвно двигаются напротив, а Чимин впивается ладонью в ткань одежды, стараясь подавить чёртов гонг в пульсирующих висках. Приближающееся движение заставляют глаза в панике расшириться.       Нельзя.       Ни в коем случае.       Жизнь Чимина превратится в ад, если эти мудаки узнают имя на его груди.       Паника тут же подхлёстывает, и Пак, молниеносно соображая, делает шаг назад. Его жизнь уже в полном дерьме и катится по наклонной, лишая Чимина всякой надежды, а если они узнают, то ему можно готовиться самому сдаваться в милицию и получать уголовную ответственность.       Глаза расширяются ещё больше.       Ему нельзя в милицию. У него на груди чёртов символ, грёбаная карта, с помощью которой можно выйти на серийного убийцу. Снимая побои, как доказательства, они наверняка попросят оторвать пластырь с груди и будут очень насторожены парнем, который будет всячески оправдываться, почему этого нельзя делать. Да корейские департаменты и глазом не поведут, используя мальчишку, а потом подгоняя под трибунал вместе с убийцей, что не раз контактировал с Чимином.       Четверо замечают мельтешение в глазах напротив, и Пак может поклясться, что видит, как они хищно облизываются, словно зверьё в прыжке на жертву. Они увидели чужое слабое место и готовятся атаковать, в то время как Чимин хочет ёбнуть себя самостоятельно. Но он резко срывается с места, игнорируя ноющую боль в рёбрах, перебирает ногами со всей возможной скоростью. И слёзы катятся из полных последней надежды глаз, и горящее небо подгоняет своим пожаром, кровавыми осколками разлетаясь по асфальту. Чимин бежит, и ему кажется, что каждый из них впивается ему в ноги, пока он перепрыгивает через выступы и несётся по траве, жадно глотая воздух. Он перестаёт слышать топот ног и мат за спиной, перестаёт чувствовать вспышки боли и тяжесть дверей у запасного выхода.       Он впрыгивает в неё, как люди запрыгивают в последний самолёт, взмывая в воздух и оставляя на земле оравы зомби, которые желают сожрать и похоронить. Дверь громким стуком закрывается, и Чимин срывается с места в сторону медпункта, рассекая залитые солнечным светом коридоры. Тени от жалюзи растягиваются по каменному полу, а через несколько секунд белизна медпункта ударяет по глазам, заставляя беспомощно опуститься на пол пустого кабинета.       На мгновение мир останавливается, расползаясь красками заката по белизне мебели и занавесок у кроватей. Ничего, кроме крови на рассеченной губе, не ощущается: ни едкий запах бинтов и хлоргексидина, ни размеренный стук настенных часов. Боль на единое мгновение покидает тело, и мысли возвращаются в сознание Чимина, что подпирает собой дверь и переводит взгляд на стёртые в кровь ладони.       Пустая школа глухими стенами вновь приветствует в своей обители и не выражает ни капли сочувствия. Вновь Чимин один в огромных стенах этого пространства, где каждое действие имеет свои последствия. За свою безрассудность он получил сполна, и его огрели по макушке собственной беспомощностью, в который раз напомнив о ней. Избитое тело ноет, и в этот раз Чимин не знает, избивали его те придурки или сама жизнь. Хочется смеяться истерически, распластавшись на холодному полу, и слезами собирать всю грязь на лицо, однако это ещё раз ткнёт его носом в чёртово бессилие.       Рык из кровоточащих губ эхом распространяется в голове и тихо — по кабинету, прерывая лишь слабое тиканье. Чимин опирается на ручку двери и с рывком поднимает себя на ноги, мгновенно делает шаг и морщится, вытирая кровь с раны на лбу, когда оказывается около стеклянного шкафа. Он кривит губы своему отражению, осматривая повреждения и сдерживая порыв разразиться в истерике и всё здесь разгромить. Нельзя.       Распахнув дверцы шкафа, он вынимает оттуда бинты, баночки с хлоргексидином и подхватывает со стола ножницы, следом торопливо хватая всё это добро с собой. Открытые двери медпункта могут означать лишь то, что кто-то сюда всё ещё планирует вернуться. Но не Чимин, выныривающий из-за косяка и идущий в туалет, чтобы постараться через несколько минут не разбить настенное зеркало, рассматривая поцапанную физиономию.       — Ублюдки, — шипит и открывает кран, подставляя ладони под холодную воду.       Раскрученный и порезанный на кусочки бинт уже покоится рядышком на тумбе, и он добротно смачивает лоскуток раствором, принимаясь вытирать побоища на лице. Ненависть со злобой закручиваются в нём ураганом, когда он вспоминает об оставленных на парковке пальто, в котором ценные вещи, и велосипеде. Если эти мудаки хоть что-то тронут пальцем, тогда, что же, он придумает способ, как затерроризировать это зверьё до психбольницы.       Красные глаза в отражении так и говорят, что ничего он не сможет. Лишь бросаться словами, пытаясь достучаться до железобетонных стен, и уносить ноги в надежде больше не быть покалеченным. Даже стражи порядка сейчас кажутся глубинами океана с мегалодоном, в которые сунься — разорвут.       Ненависть распространяется вокруг него клубами ядовитого газа, пока он возится с ранами на лбу и губой, а синяк на подбородке не располагает ни к чему хорошему. Ладони продолжают кровоточить, поэтому приходится перевязать их бинтом, прежде чем расстёгивать рубашку и рассматривать расцветающие на рёбрах синяки. Сердце в испуге замирает, когда пальцы ощупывают их и надавливают, Чимин дышит глубоко, но, кажется, сильных повреждений нет. Он выгибается и чуть не падает, потому что в глазах всё вдруг плывёт, и резко хватается за край раковины, выравниваясь. Всполохи злости заставляют пальцы побелеть так, отчего кажется, будто они сейчас раздробят твёрдую поверхность.       Всё, никаких больше экспериментов и приключений. Нужно лишь избавиться от следов пребывания, сбросив их в мусорное ведро, и незаметно положить ножницы на место, в которое он возвращается, как тень, через несколько минут, а потом резко передумывает. Он обхватывает их покрепче и твёрдым шагом ступает к той же двери, в которую он залетал. Вдох, выдох — и он глотает уже воздух из сумерек, осторожно закрывая за собой дверь и внимательным взглядом осматривая окрестности до самой парковки.       Округа поглощена тёмной дымкой, но опасности не предвидится, и Пак сглатывает, беззвучно крадучись к потоптанному пальто и неподалёку валяющемуся телефону. Руки дрожат от злости, когда поднимают его и пытаются включить, а глаза упираются в разбитый экран. Хочется воткнуть ножницы в этот чёртов асфальт. Или в их глотку.       Белеющие от холода пальцы дрожат, поднимая с земли, кажется, нетронутый велосипед. Чимин укутывается в грязное и местами порванное пальто, в подкладку которого провалились ключи, и всё равно дрожит от холода — и даже расползающаяся по венам злость не помогает.       Кучевые облака серыми пятнами размазываются по тёмно-фиолетовому небосводу и гасят в себе последние всполохи заката, когда телефон с ножницами отправляются в ту же дырку, где и ключи. Ноги отрываются от земли и напоминают о грубых ударах и оставленных побоях, болью отдаваясь в рёбрах.       Ехать предстоит полчаса. Главное — не сдохнуть.

— ✗ —

      Стоящая на пороге мать абсолютно серьёзным взглядом впивается в уставшего, потрёпанного и замершего в драном пальто сына, который не горит желанием отчитываться сейчас. Всё, что сейчас хочется, — это снять одежду и завалиться в родную постель, что примет молчаливо и без расспросов. Но проигнорировать полный битого и пылающего стекла взгляд невозможно, ведь дьявол во плоти рассматривает Чимина с ног до головы, в то время как последний предвкушает разбор полётов, уже закрывая глаза.       — Что с телефоном? — грозный взгляд, не терпящий возражений и лжи.       — Батарея на нуле, — в ответ натянуто виновно.       — Что с пальто?       — Упал с велосипеда.       — С лицом, как я понимаю, тоже.       Вдруг спокойный голос заставляет насторожиться и с подозрением распахнуть веки, хмуря брови.       — Да. Слетел с бордюра в кусты, — врёт беззастенчиво, а в голосе слышна одна безэмоциональность. Почему раздражённая мать не отчитывает его на весь район, он решает разобраться завтра.       Восприятие реальности покорёжено изнеможённым сознанием, и Чимин даже не чувствует, как поднимается на второй этаж и уже там скидывает с плеч пальто, следом отфутболивает к столу ботинки, где лежат конспекты и похороненные под ними прошлые планы. Раскрытая постель так и манит, и Пак уже берётся за пуговицы, но в который раз за день происходящее резко меняется: чужие шаги за дверью и ровный стук.       Заставляет себя подойти к ней и аккуратно распахнуть, сталкиваясь своим уставшим взглядом с родным и печальным, отчего Пак вновь оказывается в замешательстве, пропуская маму в комнату и позволяя ей презрительно глянуть на бардак на столе. Она складывает руки на груди, и в раздирающем ночную тьму свете видны её выбеленные локоны, аккуратно лежащие на плечах. А в глазах — осколки чего-то острого, и она смотрит ими прямо в чиминовы, но не ранит, а ранится сама.       — Через пару минут мне нужно будет уходить, — она вздыхает. — Два дня будешь самостоятельным, дом на тебе, продукты и готовка тоже, — шепчет и отводит взгляд на окно от ничего не понимающего сына. — Последние два дня…       Шёпот кажется громогласным, от которого Пак покрывается дрожью и берёт себя в руки, прислушиваясь к её словам всеми силами и стараясь не перебивать.       — Чимин-и, — она смотрит впервые печально, без напускной серьёзности, — через два дня меня увольняют. Не-…       — Что?! Почему? — взрывается Чимин, когда последние нотки самообладания гаснут в уголках глаз. Осознание бьёт кувалдой по кипящему мозгу, потому что Пак знает, насколько дорога матери её работа, насколько сильно она живёт ею. Жила.       — Не перебивай, — её голос вновь твёрд. — Я хотела тебе позвонить, но телефон был отключен. Говорю сейчас, потому что в следующие два дня мы с тобой не пересечёмся. Я уже в поисках нового места работы, возможно, некоторое время будут финансовые трудности, поэтому я прошу тебя не тратиться сильно.       — Я знаю, мам, — голос Чимина дрожит, и он сжимает кулаки, игнорируя боль, и ударяет одним по выключателю, следом щурясь от яркого света.       — Молодец, Чимин-а. Я знаю, что ты у меня умный, но, как мать, я не могла не сказать, — она смотрит на наручные часы и мягко встрёпывает волосы сына, что стоит и не может пошевелиться. — До встречи.       Яркий свет потухает от чужого прикосновения, и дверь мягко закрывается, погружая комнату в необъятную тьму и одинокую тишину. Она проникает внутривенно, смешивается с бурлящей на грани отчаяния кровью и достигает сердца, погружая его в бессилие.       Короткий разговор стал кротким выстрелом на поражение. Нечто внутри хрустит и с безмолвным криком надламывается, отчего глаза невыносимо щиплет. Очередная слабость, очередная бесхребетность, заставляющая ненавидеть самого себя, и эти чувства наваливаются неподъёмным грузом. Они поглощают, впитываются, и Чимин сгибается под их весом, руками обхватывая колени.       Ощущение, будто последняя надежда на жизнь отобрана с вырванными руками. Кровавые лоскутки колышутся в темноте, и лишь слабый свет фонарей освещает слёзы на лице, что так больно спускаются по шее. Вздохи редкими выстрелами разрезают тишину, и Чимин ползёт в кровать, на грани всего закутываясь в одеяло и даже не жмурясь от острой боли.       А через мгновение он взвывает. Топит крик в подушке, хватает воздух ртом, но хочет задохнуться в мягкости постели, вырывая из себя последние силы. Отчаяние расползается по всему телу и выходит наружу горячими слезами, вываливается истерикой, которая душит. Убивает, лишает возможности вернуть самообладание и раздирает на клочки. Избитый снаружи и с хрустом переломанный внутри, Пак кровью с вновь разодранной губы мажет подушку, смешивая ту со слезами.       Сотни ощущений, миллионы самобичеваний и мириады уничтожающих мыслей погружают его в глубокую пучину отверженности и горечи, что собирается на кончике языка. Выплёскивая в подушку всё то нутро, остатки которого ещё трепыхались под гнётом истерики, Пак даже не знает, по какой именно причине он собственноручно убивает себя. Стоило вновь пойти чему-то не так — и он срывается, беспомощный, бесхребетный, отвратительно слабый и растерянный. Ненависть встаёт поперек горла, и все убийственные события вонзают в него свои стрелы, заставляя проткнуть себя ими и через несколько секунд бессознательно отключиться. В измазанной подушке, с растрёпанными волосами и полнейшей анархией внутри.       Тьма сгребает его в свои объятия, мягко обволакивая беспокойным сном. За окном воет ледяной ветер, в пальто валяется разбитый телефон, и потолок нависает грозной тучей над происходящим, словно придавливая тяжело дышащего парня, чьи волосы разметались по подушке. Температура в комнате за несколько часов поднимается от горящего тела, а затем всё стихает.       И вновь ветер воет за окном, а в пальто валяется разбитый телефон. Мир не переворачивается с ног на голову, недельный бардак в комнате не оживает, а истерика уже давно медленно сошла на нет, оставляя спящее тело лёгким и полностью выпотрошенным.       Перед глазами встают оттенки ясной ночи, и потолок не свисает тяжёлым грузом, когда Чимин распахивает глаза и медленно расставляет кусочки воспоминаний по местам, выстанывая тихое «о, боже» и даже не пытаясь выйти из позы «звезды». Затёкшие запястья свисают с краёв кровати, а боль грудной клетки мягко просачивается сквозь пелену дремоты, в которую Чимин хочет заново забраться. Однако гонгом бьющие отголоски памяти не дают ему сделать этого, заставляя мгновенно подорваться на кровати и следом успокаивать головокружение, наблюдая за качающейся комнатой.       Тишина успокаивает, а ночь прячет в себе любые чувства, позволяя лёгкости распространиться по телу, но не на сердце. Оно глухо бьётся о ноющие рёбра, и Чимин подгребает ноги под себя, безэмоциональным взглядом всматриваясь в окно. Одинокий фонарь разгоняет тьму под высокими деревьями, чья листва спокойно колышется, заманивая любой взгляд. Если бы жизнь была фильмом, а Пак — режиссёром, то он бы сейчас включил на заднем плане что-то наподобие «Castle — 42», чтобы окончательно размазаться в мерклом свечении.       Мягкая мелодия из воспоминаний начинает проигрываться в голове, и Чимин легко поддаётся знакомым аккордам и неспешному бою, съезжая с кровати и ёжась от холода. Поступь босых ног становится ещё одним звуком в тишине, кроме собственного дыхания, когда Чимин подходит к шкафу и выуживает оттуда тёплый свитер такого же чёрного цвета, как и дыра в его душе. Моральных сил не хватает даже на лёгкую улыбку, и Чимин ловит свет из окна, чтобы понять, как надеть свитер, потом влазит в тёплые спортивные штаны и не думает ни о чём, поддаваясь действиям. Вспоминает музыку, проигрывает её в своей голове и на автомате натягивает носки, следом — кроссовки, ерошит ладонью волосы и шипит, когда нечаянно задевает рассеченный лоб.       Ноги несут его в комнату матери, а ладони впиваются в ручку двери, ведущей на балкон. Ночная улица смешивается с его отражением перед глазами, и после Пак дёргает ручку на себя, входя в раскрытые объятия лёгкого холода.       Улица погружена в сон, освещаемая редкими фонарями, а Чимин даже не знает, в котором часу он выкарабкался из кровати. Рана на лбу саднит, рёбра отдалённо напоминают мясорубку, но всё, что сейчас чувствует Пак — это раскинувшуюся ночь перед глазами, словно полный спокойствия сон, где Чимин ощущает себя свободно.       На краешке подоконника пригрелась зажигалка и чистая пепельница, а пачка сигарет лежит на полочке сверху, прямо над старым креслом, которое мать почему-то отказалась выбрасывать. Мягко плюхаясь в него, Чимин поднимает выше ворот свитера и обнимает себя руками, выглядывая из-за подоконника на спящие дома. Спокойствием окутана ночь, спокойствием окутывается и Чимин, медленно перебирая в голове меланхоличные воспоминания. Разбитый телефон лишь расстраивает, потому что нельзя включить хоть какую-нибудь музыку, а думать о том, что новый телефон будет дополнительной тратой в не очень хорошее время, не хочется. Хочется зарываться носом во что-то тёплое и пострадать, наконец, как сопливая девчонка-подросток, уткнуться грустным взглядом в луну и вынуть сигарету из родительских закромов, потом получая по зубам.       Ладонь тянется наверх, доставая небольшую картонную пачку. Чимин раскрывает её, высовывая сигарету, смотрит на неё несколько секунд и подносит к носу, вдыхая запах табака. Тут же кашляет от противного запаха, абсолютно не понимая, чем он привлекает курильщиков. Возможно, это не вкус, не запах, а сам процесс? Чимин не знает и, если честно, знать не хочет, поэтому кладёт пачку обратно и поднимается на ноги, утыкаясь носом в стекло.       Проходит несколько бездумных минут, и ему хочется прикрыть глаза, пригнать к мозгу сонливость, но сознание идёт наперекор всему и бодрствует, подначивая и тело. По какой-то неведомой причине пальцы щелкают замком на оконной раме и отодвигают окно в сторону.       Ночной воздух прекрасен. Чимин помнит слова Юнги в тот вечер на крыше, помнит то самое ощущение свободы и возвышение над всем миром, и ему хочется ощутить это прямо сейчас, хочется шагнуть во что-то неизвестное и дать, наконец, себя угробить, чтобы больше не мучиться. Но в далёко завывающем ветру есть своя надежда, которую он разносит до блуждающих сердец, позволяя вдохнуть её полной грудью и даже сквозь плотно закрытые веки видеть нечто хорошее. И Чимин облокачивается на ладони, высовывается в окно и прикрывает глаза, желая увидеть под ними образы и те самые чувства, однако тут же понимает, что если на них охотиться, то они не придут. Когда ты раскрыт сердцем, они сами мчатся к тебе и обволакивают, а когда твоё сердце разорвано и не знает, куда податься, жадно хватаясь за любую возможность, они молчат в ожидании твоей искренности.       «Это жизнь, ты же знаешь», — шепчет песня в голове, без конца повторяясь.       Чимин ждать не хочет. Он уже сидел в ожидании своего чуда, и теперь настал момент выбивать его из мрамора собственными ладонями, которые хватаются за оконную раму и позволяют забраться на подоконник. Всего в нескольких метрах от него земля, первый этаж ещё больше подначивает спрыгнуть вниз и начать охотиться на эти ощущения, и Чимин не выдерживает. Садится на подоконник и следом разворачивается, держась на одних руках, свешивается вниз и висит, зажмурившись и пытаясь нащупать поверхность ногой.       Тогда открывает глаза. Всего в половине метра от его ступней ожидает трава, но с такими-то травмами, полученными за сегодня и как следует не осмотренными, даже такое расстояние может быть опасно.       Стук сердца ускоряется, но была ни была: резко зажмуриваясь и напрягаясь, Пак ослабляет хватку и тут же приземляется, чуть не оступаясь. По всему телу от напряжения звенят отголоски притупившейся боли, но Чимин ликует, победно вскидывая кулак вверх с абсолютно непроницаемым лицом.       Хочется посмеяться, однако наперекор всему Чимин делает несколько шагов вперёд, проверяя уровень боли, а затем осматривает высоту, с которой он спрыгнул, мысленно себя нахваливая. Ощущения такие, будто он лунатит, но боль и холод ночи чувствуются достаточно ясно. Сырая трава оставляет влажные разводы на кроссовках, и Пак выдыхает, абсолютно не зная, какого чёрта он творит, да и задумываться особо-то не хочется. Возможно, хочет застать собственную жизнь врасплох. Возможно, по нему плачет психбольница.       Но застают врасплох лишь его: чёрный автомобиль опасно возвышается неподалёку от входа в собственный дом, и под ярким светом уличного фонаря Чимин на близком расстоянии может рассмотреть незнакомый номер, выглядывая из-за угла.       Сердце пропускает удар, а Пак пропускает шаг, когда неуверенно бредёт к иномарке и прячется за невысокими кустами, рассматривая происходящее так, словно сейчас что-то должно произойти. Взгляд настороженно следит лишь за машиной, и парень в скором времени достигает её на корточках, подобравшись со стороны багажника. Немного высовывается из укрытия и замечает, что водителя нет, а после чуть не падает наземь, когда видит силуэт, стоящий на дорожке ко входу в дом. Незнакомый человек задирает голову, а потом вдруг разворачивается в сторону еле успевшего спрятаться Чимина, сердце которого отбивает третью по счёту чечётку. Лохматая макушка через несколько секунд вновь выныривает из-за фары, а ладони опираются о гладкое покрытие, позволяя контролировать вес тела, чтобы не вывалиться из укрытия к чёртовой матери.       Силуэт делает несколько шагов назад, к машине, и Паку приходится вновь спрятаться и даже замереть в испуге, но потом человек вновь разворачивается и всматривается в окна. Его руки тянутся к капюшону, и, стоит чужим ладоням откинуть его, как Чимин узнаёт чужие глаза и почему-то прыскает от смеха, скрываясь за автомобилем.       — Чёртов Мин Юнги, — шепчет Чимин собственному отражению в ровной поверхности и почему-то, пригнувшись, выбирается из укрытия и тихой поступью крадётся по траве.       Во все глаза следит за фигурой, что на каждый сантиметр становится всё ближе, а стук в ушах на каждый децибел всё громче и громче. В груди, в висках и во всём теле что-то заходится — адреналин, серотонин, чёрт знает, — и Пак улыбается, понимая, что его охота на ночные сюрпризы заканчивается весьма удачно.       Силуэт, вдруг сдвинувшийся с места вперёд, заставляет Чимина ускориться и сдержаться от очередного смешка и вопроса, реально ли Юнги не чувствует его присутствия. И вообще, а вдруг Пак ошибся и это кто-то другой? Хотя кто ещё может устраивать слежку за чиминовым домом глубокой ночью?       Чимин выравнивается и хочет схватить рукой ткань чужой куртки, как вдруг чуть не получает точный удар прямо по голове. Мгновенно отскакивает, чуть не оступается и ловит на себе невыносимо серьёзный взгляд таких знакомых чернильных глаз.       — Я застал тебя врасплох, — с гордостью тянет и плюхается на холодную дорожку, не сводя хитрого взгляда с полностью сосредоточившегося Мина. — Ты следил за моим домом, а я следил за тобой, я-…       — Ни черта подобного, — хриплый голос тепло отдаётся в районе грудной клетки, но Чимин сосредотачивается на хмуром взгляде Юнги, который пальцем стягивает с лица медицинскую маску, складывая её в карман.       Всё та же, кажется, наспех надетая чёрная куртка и всё тот же прожигающий до каждой косточки взгляд, после которого хочется бежать из любого места этой планеты.       — Ты выглядишь таким же потрёпанным, как и я, — продолжает тянуть гордо и не обращать внимания на холодную землю. — Просто признай, что я-…       — Я почти признал, что ты окочурился, — заявляет Мин и молниеносно подходит к рассевшемуся младшему, которого тут же тянет за шкирку и ставит на ноги.       Чимин ёжится от опасной близости: Мин практически впритык рассматривает удивлённое лицо, и Пак почти уверен, что он способен различить запах металла, как вдруг его подбородок стальной хваткой тянут к свету. Чимин моментально реагирует, морщась от боли, и пугается на секунду, вцепляясь ладонью в чужое запястье. Холод пробирается за шиворот тёплого свитера, а знакомые глаза беснуются в нескольких сантиметров от лица.       Мягкий стук в сердце сменяется чётким, притихшим ритмом.       Боясь выдохнуть, Пак сжимает запястья Мина крепче, трубя отпустить, и чужая ладонь тут же расслабляется. Несколько жёстких слоев льда во взгляде напротив теплеют.       Сердце замирает на ощущении чужого прикосновения так же, как и сам Пак, позволяющий рассматривать своё лицо под сумеречным светом. Дыхание учащается, и Чимин невольно размыкает губы под тяжёлый взгляд, бесконечно уставший и всё такой же глубокий, словно этот человек не раскрытая книга, а единственное издание библии на всех языках для последователя ислама.       Невыносимо пугающий, до неверия необычный и, чёрт возьми, убийца, кажущийся адекватным человеком.       Чимин тут же отводит чужое запястье в сторону, хмуря брови.       — С какими придурками ты влез в драку?       «Ни с какими придурками я не влазил!» — хочется воскликнуть и лезть наперекор, опровергая чужие слова. В груди крутится что-то неприятное, точно грызущее, и Чимин водит кроссовком по земле под изучающим взглядом. Плюя на анализ собственных ощущений, вновь усаживается на землю и тянет:       — Придурки из школы, — чистая правда, от которой взгляд Мина ещё немного по-своему теплеет, и Чимин поднимает свои уставшие глаза вверх, ожидая несколько тысяч бесконечных вопросов.       Однако Юнги садится на корточки и упирается локтями в колени, одной ладонью успев поправить растрёпанную чёлку. Даже ветер затихает, поглощённый безмятежностью, оставляя обоих парней в кромешном уединении под толстым ночным покрывалом, что скрывает каждое действие от непрошеных глаз.       Сглатывая, Чимин отворачивается и глядит куда-то вдаль, где высокими исполинами охраняют улицу от тьмы фонари, и осознание полной свободы крутится у него в сердце, отдаваясь покалыванием в кончиках пальцев. В спальном районе люди давно примостились в своих кроватях, и только далеко над головой шум листвы единственный свидетель разворачивающихся сцен. Никто не узнает, что происходит сейчас. Никто не узнает, что Чимин сидит сейчас посередине дороги и кажется последним придурком, из которого вытянули остатки сил. Никто не узнает, что взгляд манит чужое тепло, которое Пак ощущает от рядом сидящего тела, но не поднимает глаза, оставляя взгляд где-то около чужой шеи. Хочется отобрать эту тёплую куртку и закрутиться в неё, чтобы не промёрзнуть насквозь.       — Вставай, — хрипло тянет Юнги и уже собирается подниматься, но Чимин вдруг хватает его за карман куртки. В голове от осознания сделанного завывают сирены, но перебинтованная ладонь сжимает ткань, а глаза беспомощно утыкаются в чужие. И Чимин не знает, что хотел сделать, сказать. Ощущение неправильности действия Мина захватило с головой, и ведь тот совершенно точно хотел сказать что-то другое, но начал подниматься, а теперь остановился и выжидающе смотрит на младшего.       Чимин видит напротив неяркий блеск, буквально кожей ощущает, как Юнги ловит каждое движение с его стороны, внимательно рассекает пространство и бесконечно анализирует. Не способный на последнее, младший не желает мириться, хочет лишь разорвать между ними эту чёртову границу, чтобы этот Юнги так же спокойно, как и он, взглянул на атмосферу вокруг. Чтобы уселся рядом на промёрзлой дорожке и сказал хоть что-нибудь, однако только Чимин вновь пребывает на границе двух миров и стенается между ними, брошенный. Покинутый и отрешённый, он впивается в чужую куртку ещё сильнее и плюет на всё, что только можно, ведь если ломать что-то, так до конца.       — Ты почему здесь? — тихо бурчит Чимин, в ответ сканируя силуэт. Юнги хмурит брови, и в свете фонаря виден лишь его шрам на линии челюсти, а кожа в тёплом свете впервые кажется здоровой.       — Я уже сказал.       — Нет, — шепчет Чимин самому себе, оставляя между парнями звенящую тишину. Чувствует, как внутри вспыхивает коварный огонёк, а ладонь белеет в твёрдой хватке. Сердце колотится от безумных слов, что чуть не сорвались в языка, но всё ещё крутятся в сознании. Чимин отсчитывает до трёх, прикрывая глаза. Кажется, что если сейчас он этого не сделает, то нечто потеряется в глубине чужих глаз, сгинет в ошмётках всепоглощающей пустоты.       Так же, как он сам падал в непроглядную бездну, и ощущение продолжающегося сна никак не отпускает, не позволяет поверить, что прямо сейчас перед ним в молчаливом ожидании сидит Мин Юнги.       — Волновался, что ли? — на удивление без сарказма произносит Пак, пряча глаза в темноте.       В груди что-то странное судорожно колышется. Знакомое ощущение прибивает к полу вместе с чужим блеском на дне зрачков, и Чимин вспоминает, как заставлял себя каждую секунду смотреть в оба, внимательнее, осторожнее. Его обливает сверху, как ведром ледяной воды, когда становятся видны всполохи напротив и пока хочет долбануть себя по лбу. Отпрянуть от этого человека от греха подальше, чтобы больше не ощущать, как нечто внутри сходится и расходится; забраться обратно в дом и больше никогда не выходить.       Импровизированная охота оказывается американскими горками, и после комнаты страха Чимин не горит желанием пробовать новый аттракцион. Сердце глухо отбивает ритм, пока Юнги впервые усмехается и поднимается на ноги, оставляя младшего сидеть на холодной земле.       — Нет, просто стало интересно, выберешься ли ты ещё из одной передряги.       — Как видишь, ответ положительный, — заверяет старшего Пак и продолжает сверлить фигуру глазами.       — С несколькими минусами.       Чимин следит за тем, как Юнги окидывает взглядом рассеченное лицо напротив, и хочет усмехнуться, однако вздыхает лишь от фантомной боли в рёбрах. Словно чувствует, как пары кулаков безжалостно наносят удары и лупят в живот, попадают в подбородок, заставляют сейчас сводить брови к переносице.       — Терпеть не могу, когда твоя боль отражается на мне, — шипит Юнги, складывая руки на груди, и поток ветра мягко колышет чёрные волосы.       — У тебя, получается… — вслух думает Пак, следя за чужими движениями.       — Ага, — фыркает, — в двойном объёме.       — Хреново, — только и выдаёт Чимин, понимая, что Юнги здесь не единственный, чья метка на груди уже проблема. Эта боль, эта связь, эти метки — всё мешает нормально существовать, раздирает рамки прошлой жизни и заставляет выживать в новой, выходя из выстроенной зоны комфорта. Для Юнги Чимин такая же помеха, мелкий школьник, который мешает выполнять указанную работу, от которой зависит и жизнь Мина, и жизнь его семьи.       Но по какой именно причине Юнги оказался здесь, на пороге дома? Неужели смотрел в окна лишь чтобы проверить, избавила ли проблема сама себя?       Вновь упирается взглядом в землю. Он крутит эти противные мысли, в то время как злость вновь захлёстывает с головой, отправляя на растерзание во вчерашний вечер. Горечь на кончике языка сменяется раздражением поперёк горла, и Пак не знает, куда деть все бурлящие в нём эмоции.       — Четверо на одного, представляешь? Им тоже досталось от меня, но, чёрт… — шипит, когда пальцы впиваются в ладони. Боль расползается и будит все нервные окончания, и воздух становится в разы горячее, когда Чимин закусывает рану на губе.       Будто острым осколком впивается, и от прострела сознание светлеет, боль разгоняет захватившие тело сомнения, а Чимин не противится неожиданно возникшей идее в его голове. Абсолютно сумасшедшей. Безумной, глупой идее. Оттого и манящей, как чёртов затерянный сундук с сокровищами в глубинах океана.       Потому что ему уже осточертело сидеть и бояться, подбирая под себя ноги в безмолвной тишине одинокого дома, пока сердце разрывается от собственной слабости и сломленности. Перед ним сейчас стоит человек прямиком из преступного мира, резонансом разрезая чиминов, и это грех: страшиться шагнуть в неизведанное.       Он медленно встаёт на ноги, чувствуя, как чужой взгляд всё ещё изучает, отряхивает спортивные штаны и резким взглядом рассекает собственные ладони, а следом делает шаг вперёд. Недоумение напротив лишь подогревает изнутри горящее пламя, и Пак выдаёт твёрдо, уверенно:       — Думаю, я знаю, как сделать так, чтобы ты меньше чувствовал мою боль. Научи меня драться.