Переворот экспромтом

      Ладони Мина трясутся, словно вышедшие из-под жёсткого контроля, а сердце мелко гудит, проснувшееся от многолетнего сна, и заставляет учащать дыхание, стараясь не поддаваться мыслям. Он будто находится на тонком обрыве, спиной к раскинувшейся тьме и лицом к чёрному полотну неба, и эмоции не дают сделать и шага, обездвиживая. Не шелохнувшись, Юнги опускает взгляд на собственные руки и приказывает им перестать колотиться, но они не слушаются, лишь сильнее впиваясь в чужие плечи.       И впервые ход времени не чувствуется, течёт сквозь холодные пальцы и застывает где-то у ног, обволакивая непонятным спокойствием. Чужие волосы щекочут подбородок, и Юнги не сразу осознаёт, что впервые за долгие-долгие годы его обнимают. Так отчаянно, одновременно опасаясь и ныряя в непонятную консистенцию надежды и безысходности. Парень, которого секунду назад сгрызали всепоглощающая истерика и крошащий на осколки страх, парень, который умолял не подходить и исчезнуть, обнимает, ища место, где можно сдаться. Где можно остановиться и опустить руки, вверяя свою безопасность другому человеку, ведь собственных сил больше нет.       И Юнги тоже хочет сдаться.       Неприятный ком встаёт поперек горла, и Мин пытается остановить время, чтобы привести мысли и ощущения в порядок, потому что всё вышло из-под контроля, всё внутри устраивает анархию и вершит перевороты.       Минута, две, пять — неизвестно, но парень в руках перестаёт дрожать: его плечи расслабляются, а рваное и сбитое дыхание восстанавливается.       — Чимин? — зовёт Юнги, когда чужая хватка на грудной клетке полностью ослабевает, а руки соскальзывают по согретой ткани.       Легко подхватывая чужое тело, Мин рассматривает безмятежное лицо потерявшего сознание мальчишки, чьи щёки и глаза раскраснелись, и впервые впадает в лёгкий ступор, ощущая на руках тяжесть не снайперской винтовки. Побледневшие губы Пака приоткрыты, отчего горячее дыхание вырывается еле видимыми клубами на морозный воздух, мешая осознать действительность.       Недавно вырвавшиеся из его губ слова пульсируют в голове, смешиваясь с остальными, и ошмётки чужой истерики напоминают собственную: в тёмном подвале, среди металлических прутьев кровати и на ледяном полу. Вновь и вновь просыпаясь и заходясь в панической атаке, сердце снова и снова крошилось на кусочки, пятнаясь выглядывавшим из углов мраком, и Юнги кричал, срывая голосовые связки, драл на себе волосы, ломаясь. Но железная дверь оставалась прочно запертой на несколько крепких замков, что были не под силу восемнадцатилетнему парню, вынужденному принимать новую реальность. Вынужденному расплачиваться за свои безрассудные действия. И никто не пришёл; только под утро, когда опухшие глаза жёстко прожигали мужскую фигуру, а его вели в огромный зал, где приходилось сопротивляться из последних сил, чтобы не забили до смерти.       Крепко сжав зубы, Юнги вдыхает четыре секунды и задерживает дыхание на восемь, чтобы после выдыхать семь и мотнуть головой, выгоняя прочь все мысли из головы. Вновь вдох, пауза и долгий выдох — и Юнги легонько встряхивает бессознательного парня за плечи. Последний не реагирует и еле слышно дышит, заставляя замершего Мина прислушаться.       Исчезнувший шум далёких машин и дуновения ветра терзают чуткий слух, и чужое дыхание, такое слабое и незаметное, отчего-то зачаровывает. Мгновенно восстанавливая в себе иерархический строй, Мин дотрагивается ладонью до чужой щеки и пытается заставить мальчишку очнуться, однако тот вновь не подаёт никаких признаков, взваливая на плечи Юнги ещё и ответственность за сохранность его жизни. Фыркнув, Мин подхватывает Пака на руки и удивляется лёгкости его тела, успевая рассмотреть побелевшую от мороза шею.       Этот мальчишка — одна огромная и большая проблема, которая тащит за собой неприятности и не пропускает ни одной, даже самой мелкой, успевая поставить себя в любую ситуацию. Хотя для него Юнги — проблема покрупнее, масштабнее раза в четыре, с вагоном опасности и револьвером смерти за пазухой. Однако как бы старательно Чимин ни выводил границы между ними, между их мирами, их настоящие и старые жизни переплетаются.       Стоило Юнги столкнуться с красными глазами, из которых одна за одной текли слёзы, и с хватающимся за любую возможность выжить взглядом Пака, он сразу узнал в Чимине свои давние эмоции. И мгновенно замер, с неверием глядя в чужие глаза, потому что самое неожиданное и самое страшное — это заметить повторение собственной судьбы в другом человеке. Чимина секунда за секундой атаковывала истерика, но он держался, уверенно сжимая кулаки и вставая даже против того, кого больше всего боялся. Он всеми силами пытался справиться с темнотой, раз за разом нападавшей и оставлявшей глубокие раны, и хотел убежать прочь от происходящего. Хотел и попал в руки именно в самый источник тьмы: в руки Мина, который видит в глазах напротив свои и оказывается единственным, кто может помочь Паку сейчас.       Его ладони окунались в кровь достаточно, чтобы не бросать этого парня, борющегося с самим собой, наедине с пожирающей темнотой. Мину чертовски знаком этот вязкий мрак, эта раздирающая боль в сердце и грозящая снести голову истерика. Он чувствует терпкий запах алкоголя, понимает, что именно он выдал все чиминовы страхи наружу, облекая их в форму, выдал все неприятности, которые ему приходится терпеть от чужих и собственных рук, и вылил их на того, кто этого вполне заслужил.

In Reverse — Tsundere

      Когда Юнги снимает автомобиль с блокировки, тот пару раз мигает фарами и приглашает в плохо прогретый салон. Мин открывает двери практически без рук, с ворчанием укладывая на заднее сидение ослабшее тело и кидая рюкзак на переднее. То, что Чимин вырубился, вполне предсказуемо, но то, что он позволил себе сделать это в руках Юнги, кажется чем-то из ряда фантастики. И его дыхание сзади оказывается неким ирреальным звуком, резко выделяющимся в мерном гудении двигателя иномарки. И его светлая макушка, контрастирующая с чёрной кожей салона.       Захлопывая водительскую дверь и обхватывая ладонями руль, Юнги выдыхает и всматривается в далёкие звёзды, невидимые в салонном свете, а после словно щёлкает рычагом внутри себя и переходит в автоматический режим: включает ближний свет, дворники, выключает, выезжает с заправочной станции и переключается на дальний.       Мысли выветриваются из головы, заглушаясь шумом города, сигналящими машинами и тикающими светофорами, а после нападают, стоит выехать из центра и вдавить педаль газа в пол, сверля взглядом раскинувшуюся дорогу. Что-то бьётся в груди, отвлекая, и хочется приложиться головой об руль, замечая в себе миллионы «впервые».       Когда автомобиль заворачивает в заваленные мусором подворотни, первые капли дождя бьют по стеклу и исчезают в темноте улицы. Хлопок двери должен отрезвлять, как и на плече — чужое тело, которому точно место пробуждения не придётся по душе.       Тысячи замков на двери впервые кажутся бесполезными, а глаза отказываются фокусироваться в привычной тьме. Ключи с громким стуком об деревянный паркет проезжаются по нему, отлетая в сторону ванной комнаты, а собственная квартира встречает безэмоциональной атмосферой, сквозь которую пробивается свет далёких домов в большом окне. Он пятнает комнату голубым свечением с вкраплениями охристых оттенков, попадает на идеально заправленную кровать, на сверкающие кухонные тумбы и тёмный пол. Кажется, что ступни касаются затягивающей в себя чёрной бездны, и неживая квартира лишний раз напоминает о безрезультатных попытках обратить её хотя бы во что-нибудь, отдалённо напоминающее дом.       Глаза наконец-таки привыкают к темноте и позволяют рассмотреть мелкие детали, не меняющиеся здесь уже на протяжении года, но вдруг взгляд останавливается на всему противоречащем Чимине. Ладони аккуратно опускают его на кровать, и Юнги снимает с плеча чужой рюкзак, отставляя его на диван.       Безлюдная атмосфера комнаты отторгает этого мальчишку, уже во второй раз оказывающегося в его квартире. Он словно из другого мира, где ещё остались яркий солнечный свет и живописные пейзажи эмоций, заставляющие сердце порхать в радости. И это — правда, невыносимо жестокая правда, которая вновь и вновь полосует сознание, возвращая на несколько часов назад и вырывая последние корни веры из сердца.       Смотря на Чимина, Юнги начинает злиться, потому что каждый взгляд на него цепляет вместо образа нечто, что заставляет сердце оживать и слепо болеть в груди, что заставляет убивающие мысли возвращаться в сознание, разрывая его на клочки. Какого чёрта этот парень такой? Какого чёрта его железные устои рушатся словно по щелчку пальца, а внутри всё выходит из-под контроля? Какого чёрта он притащил этого мальчишку к себе в квартиру, а не отвёз в его собственный? Так безопаснее?       Откидывая с уставших плеч куртку и оставаясь в водолазке, Юнги садится на диван и массирует зудящие виски, стараясь обхватить всё произошедшее за один раз и не вмазать себе по лицу кулаком. Выходит из рук вон плохо, и он зарывается ладонями в волосы, упираясь локтями в колени, пока барабанящий по подоконнику дождь приводит в чувство и позволяет через несколько минут поднять голову, рассматривая квартиру и то, во что превратилась жизнь Мина. Он чувствует, что подходит к точке невозврата из экзистенциальной бездны, и вновь злится на свою беспомощность перед самым главным оружием человечества — умением размышлять, которое раз за разом уничтожает внутри всё живое. Потому что Чимин возвращает к давно и глубоко похороненным желаниям и надежде, возвращает Юнги к самому себе, заставляя его становиться участником той нормальной жизни, от которой Мин был вынужден отречься. И забыть, как неисполнимую, далёкую мечту, чтобы сейчас она рухнула на голову и прибила к земле, обезоружив и лишив возможности хоть что-то поменять.       Если бы не система соулмейтов, решившая вдруг втянуть в себя и Юнги, то он бы не вспомнил про несмирение и ту тяжёлую борьбу с жизнью, на которую он сам себя обрёк. Не встретил бы парня — старшеклассника, ещё даже не высунувшего нос из своего гнезда, — который вновь и вновь напоминает Мину об одной чудовищной и фатальной ошибке, которую уже не исправить. Напоминает о нормальной жизни обычного подростка, о родном доме и городе, о покинутой семье. И раздирает душу. Душу, смирившуюся с реальностью несколько лет назад, навсегда замолчавшую и заснувшую под щелчки предохранителей и точные выстрелы, под тяжестью чехла со снайперской винтовкой и горой трупов. Эмоции, давно убитые эмоции пробуждаются внутри только лишь из-за одного взгляда на Чимина, на чёртового Пак Чимина: настырного, потерявшегося и борющегося в надежде отыскать себя. На мальчишку, что сопротивляется всему всеми фибрами души, пока не разберётся и не удостоверится в происходящем.       Цыкнув, Мин замечает засохшую на костяшках Пака кровь и заставляет себя вырваться из оков мыслей за аптечкой, в следующую минуту забирая из неё оставшийся бинт и перекись водорода. Он, уставший и еле видящий в темноте, промывает стёртую кожу и раны, чтобы перебинтовать ладонь Чимина, и вдруг замечает шлейф синяков из-под задравшейся на животе блузы.       Темнота комнаты давит на виски и заставляет щуриться. Она нападает непрошеными воспоминаниями о многочисленных побоях и своем израненном теле, вновь и вновь падавшем на холодный кафель около тренировочной комнаты между складом с оружием и длинным коридором. Однако воспоминания тут же размываются неясной тревогой, стоит Чимину в полусне отреагировать на чужие касания и съехать вниз, ещё больше задирая ткань блузы.       Уже сходящие кровоподтёки и ссадины как доказательства причин истерики Чимина будят нечто странное внутри и заставляют вспомнить его слова о стычках в школе, о чужой просьбе научить драться и несгибаемой уверенности на дне его глаз. И Юнги достаёт из аптечки нетронутый тюбик с заживляющей мазью, вскрывает его и осторожными движениями, чтобы не навредить, касается особо сильных синяков Чимина, расцветших на рёбрах. Тёплая кожа отрезвляет, и Мин представляет, какую взбучку может устроить этот парень после пробуждения и перед тем, как уйти, но даже не реагирует, заканчивая с перебинтовыванием ладони и укрыванием мальчишки одеялом. Потому что он знает, каково это: быть наедине с собственными и чужими демонами и не иметь никаких спасительных якорей, способных вытащить тебя со дна.       Вся жизнь Юнги — это взбучка, и ещё одна уже не сможет пошатнуть его сильнее, чем…

— ✗ —

      Чернильные пятна размываются перед глазами, точно Пак забрался в палитру к художнику, который рисует на протяжении шести часов и знать не знает, что такое подняться со стула. Резвая кисточка собирает краску, окуная в неё Чимина, бьёт больно по голове и раскручивает в разные стороны, из-за чего темнота становится всё ярче и невыносимее. Она сгущается, надвигается и обрушивается на сознание, потерявшее нить с реальностью, чтобы пробудить его, гудящее и раскалывающееся.       Чимин чувствует свободный полёт, а следом — резкий удар, выбивающий из него весь сон и разрастающийся по телу неприятными покалываниями. Ресницы дрожат, глаза грозятся открыться, однако Чимин держит себя в руках, будто знает: если он сделает это, то почувствует невыносимую тошноту. Слабость расползается по каждой клеточке тела, прибивает его к чему-то мягкому, из-за чего не получается сбежать от ядерной головной боли. Сквозь сон он просит прекратить в него стрелять, раз за разом не жалея калибра, но слова оказываются не услышанными. Собрав все силы в кулак, он переворачивается на бок и вдруг тихо стонет, ощущая, как мир в распахнувшихся глазах вертится с сумасшедшей скоростью и заставляет падать ничком. Когда тошнота гонгом ударяет по голове, он еле откидывается на спину и тяжело дышит, вновь открывая глаза и пытаясь определить себя как человека, но чувствует себя лишь размазанной кляксой.       В горле, кажется, сейчас заревут коршуны, летая над жаркой пустыней, и Пак слышит, как становится жарко и невыносимо холодно одновременно, не давая подняться, не давая сгрести мозг в кучу. Всё, что он может, — это вытягивать ладонь в сторону непонятных шорохов и глубоко дышать, пытаясь не сгореть.       Неожиданно какая-то неведомая сила словно по мановению волшебной палочки усаживает его ровно и подносит нечто прохладное к сухим губам. Чимин чувствует, как почти падает, но нечто держит за шиворот, помогая оставаться в сидячем положении и большими глотками опустошать чашку с водой. Почувствовав, что последняя капля из кружки, кажущейся сейчас священным сосудом, исчерпала себя, он отдаёт её в неизвестную сторону света и пытается лечь обратно, разглядывая перед собой светло-голубые и чёрные оттенки пятен.       И, стоит коснуться подушки и накрыться с головой одеялом, спасительная темнота тут же укутывает сном, чтобы через несколько часов прекрасных дремоты и тишины распахнуть глаза под громкий стук капель дождя.       А в голове — плотная туманная завеса и тихий писк от осколочных гранат, которыми кидалось в него похмелье. Выползая из духоты одеяла, Чимин вдруг сталкивается нос к носу с редкими огнями ночного города вдалеке и со знакомыми маячками на крышах близких домов. Одинокие, они мигают, чередуются с дождём и будто соревнуются, завораживая сознание только что нормально открывшего глаза Пака. Неторопливо сев на кровати и укутавшись в одеяло, он рассматривает панораму и убаюкивается, вглядываясь в мерцающие огни на горизонте и затянувшееся чёрными тучами тёмно-синее небо. Голубой свет уличного фонаря на стене дома попадает в глаза и даёт возможность рассмотреть странно низкий подоконник, который бывает только у современных многоэтажек.       Поднимая сонный взгляд выше, к стенам, Чимин вдруг натыкается нос к носу со знакомой наклейкой. Сон выметается из головы со следующим выдохом, и он больше не дышит, стараясь не застонать от мгновенно нападающих воспоминаний. Как можно медленнее переводит испуганный взгляд налево и пытается вернуть в голову все события вчерашнего вечера, что получается очень уж удачно.       Лучше бы не получилось. Лучше бы он не просыпался.       Тошнота подступает к горлу, когда он погружается в те события, которые с треском переломили его надвое, и сердце стучит в последний раз так громко, насколько способно, чтобы в следующее мгновение затихнуть и утопиться в жестоком осознании. Чимину кажется, что это последнее его действо, ведь в грудной клетке словно дыра. Словно та истерика выжрала все его внутренности и саму себя, оставив с руками, полными разочарования к своей жизни, к людям, к миру и к самому себе, совершившему за один вечер ошибок больше, чем за всю жизнь.       Ему не нужны никакие воспоминания, чтобы понять всё безрассудство тех сумасбродных действий, совершенных в состоянии аффекта, под действием эмоций. Он напился, хотя Намджун, проницательный Намджун предупреждал не делать этого, и из-за алкоголя его чуть не изнасиловали, а потом откуда-то появился Юнги.       И не нужны никакие слова, чтобы понять, какую боль он принёс человеку, и так знающему об ужасах своей вынужденной деятельности, что когда-то открыл себя плюнувшему в его душу одному придурку, который сделал это ещё раз. Да так, что метка, передающая лишь физическую боль, пронзила саму себя убийственным пламенем, заставляя опуститься на колени.       Этого придурка под именем Пак Чимин успокаивали вчера все, начиная от Чонгука, а заканчивая, чёрт возьми, Юнги, но он всё равно сорвался, учиняя полную анархию в себе и вокруг себя. «Придурок, — думает. — Какой же придурок».       Мириады вопросов вкрадываются в зудящее сознание, обязывают Пака соображать, почему Мин не ударил его, почему принял сломанное состояние абсолютно чужого ему человека, не ответил взаимностью на жёсткие слова. Почему вновь вытащил зад проблемного подростка, мешающего жить, из очередной неприятности?       Хмурясь, Чимин пытается восстановить точно пропавшие кусочки памяти и вспомнить, что было после всеобъемлющего страха, который вспыхнул в груди от чужой хватки. Учиняя теперь и в своих мыслях полный беспорядок, Чимин сдаётся от бессилия и хочет исчезнуть из этого мира, убраться прочь от навороченных ошибок и просто забиться в угол, но не позволяет. Не позволяет себе вновь погрузиться в отчаяние, смешанное со злобой ко всему живому и неживому, сжимает крепко кулаки и отвлекает себя болью на разодранных костяшках, пока мёртвые ошмётки сердца заходятся в раскаянии.       Он бы задался вопросом, почему его вообще волнует, что почувствовал Юнги, но не задастся, потому что ответы лежат на поверхности, куда смотреть не хочется. Не хочется вновь сталкиваться лицом к лицу с реальностью, в которой от каждого брошенного наспех слова есть последствия. Страшные, глобальные последствия, имеющие возможность перевернуть всё вверх ногами. Прямо как Чимин. Вновь злящийся Пак Чимин, который никак не может перестать жалеть себя и которому от осознания своего поведения становится противно.       От страха люди творят глупые вещи, постоянно убегая сломя голову и круша на своём пути всё в поле зрения.       Паку отвратительно осознавать, что он был одним из них.       Резко дёргая головой и чуть не вылетая из реальности, Чимин старается взять себя в руки и вдруг сталкивается с тусклым светом настольной лампы. Приглушённое свечение от экрана ноутбука мягко ложится на несколько белых листов бумаги и их хозяина. Не дыша, Чимин обводит взглядом комнату, будто не веря в происходящее, и вновь возвращается к рассматриванию мирно заснувшего, сидя за столом, Юнги. Он положил голову на руки так, что его тёмная макушка торчит из-за экрана, и Пак немного приподнимается, удерживая себя в равновесии, чтобы убедиться в происходящем.       И правда спит: очки в металлической оправе сползли на кончик носа, брови, еле видные из-под растрёпанной чёлки, нахмурены. Не отдавая себе отчёта в действиях, Чимин осторожно выбирается из кровати и старается не снести ничего по пути, чтобы беззвучно проскользнуть к дивану. Щурясь, он разглядывает рядом брошенную куртку и хочет протянуть ладони к рюкзаку, но вдруг возвращается к спящему Юнги и заметно расслабляется, опуская напряжённые плечи. Потому что Мин выглядит в своём большом стуле так, как выглядят коты, забравшиеся в огромную коробку и обмотавшиеся его содержимым.       Удивление мягко полосует сознание, и хочется подойти поближе, чтобы рассмотреть настоящего серийного убийцу тихо спящим за своим рабочим местом. Паку приходится ещё несколько раз проморгаться, чтобы поверить в реальность и удавить в себе не пойми откуда взявшуюся улыбку. А потом вспышка воспоминаний о вчерашнем — и он начинает медленно умирать.       Знакомые клочки сожаления и беспокойства ведут его ближе, и чужая беззащитность очаровывает, позволяя подойти так, чтобы взглянуть на безмятежное лицо Юнги в тёплом свете лампы, под звуки равномерных капель дождя. И резко выдохнуть, больше не имея такой возможности, потому что от Мина впервые не исходит опасность. Атмосфера не истончает терпкий страх, только вновь и вновь окунается в некую тоску и домашний уют, в некое неизвестное чувство, что легко оседает на языке и заставляет попятиться, облокачиваясь на спинку дивана.       И Чимин думает. Думает долго, принимая барабанную дробь капель за секунды, анализирует себя и раз за разом окунается в убийственную боль, от которой сводит конечности. Он погружается в жестокость прошлого и реальность настоящего, осознавая, наконец, свою трусость.       Вдруг экран ноутбука начинает светиться изумрудным, и Пак, борясь с головокружением, подходит к нему сбоку, рассматривая тысячи цифр и различных бегущих символов. Сверху виднеется строка загрузки, остановившаяся на девяносто девяти процентах, и Чимин вдруг осознаёт, что как только эта линия дойдёт до ста, то раздастся оповещающий системный звук, который превратит спящего кота в проснувшегося цербера.       Бегло выискивая колонки и максимально щурясь, Чимин вскоре плюёт на это дело и начинает искать клавишу выключения звука, но не успевает. Он как в воду глядел: уведомление сотрясает комнату и кажется адским колоколом, оповещающим о чиминовой гибели. Пак в ту же секунду отскакивает и перелетает расстояние от стола до кровати. Он не знает, за какое ощущение ему хвататься, чтобы оставаться в адекватном состоянии и сообразить, что делать, поэтому тошнота всё решает за него. В мгновение выбивая землю из-под ног, она на ровном месте подкашивает Чимина, который пытается не влететь носом в пол и тихо сохранить равновесие, но проигрывает в этой глупой схватке. Он запинается бедром о стул, делает несколько шагов, пытаясь в темноте зацепиться за любой другой предмет, однако в следующую секунду в комнате раздаётся грохот, способный и мёртвого из могилы поднять.       Хочется сматериться грубо и хорошенько на свой законченный дебилизм, но повреждённую спину тянет так сильно, что даже на прижимающий его сверху стул Чимин не обращает никакого внимания. Распахивая глаза и собираясь подняться, он отсчитывает секунды до самоликвидации и хочет умереть, когда в поле зрения возникает чужой растрёпанный силуэт, скрещивающий руки на груди.       Пак, будто уже в ответ на все будущие вопросы, вытягивает ладонь вверх и указательным пальцем рассекает воздух, говоря, что сейчас поднимется, стоит только немного подождать. И замерший Юнги терпеливо ждёт, в то время как Чимин чувствует его закатывающий глаза взгляд и правда старается встать, снимая с себя стул и переворачиваясь на бок. Выдыхая, он переносит вес на локти, но тошнота играет свою заключительную роль в этом фееричном падении и скашивает ослабшего парня на корню.       — Ты придурок? — слышится хриплое сбоку, от чего хочется беззвучно засмеяться, улыбаясь безнадёжно.       — Да, — шепчет и растягивается на полу, чувствуя его тепло и вспоминая про своё желание приобрести такой же, с подогревом.       — Видно.       — Хотя, вообще-то, нет. Я просто прилёг на свой любимый пол с подогревом.       Грустно хмыкая, Чимин тыкает в него пальцем и поворачивает голову в сторону Юнги, что присаживается рядом на корточки и прикрывает рот рукой, зевая. Взрыв на его голове просто фатальный, и Чимин бы обрадовался, наконец-таки заприметив нечто похуже, чем у него обычно бывает, однако замирает, смотря Мину прямо в его отдающие блеском глаза.       Ещё не проснувшиеся, без каких-либо защитных стен глаза, в которых можно прочесть любую его эмоцию, к чему Чимин абсолютно не готов. Он не готов встретиться с горечью и выбивающей из колеи отрешённостью, заполонившими Юнги — обычно пуленепробиваемого, в глазах которого ничего, кроме убийственности и уверенности. Тот образ, что предстаёт перед распластавшимся посреди ночи на полу Чимином, пугает больше, чем образ хладнокровного убийцы.       Потому что чувство, что в любое мгновение иллюзия может сползти и нечто точно произойдёт, не выпускает из тела настороженность и опасение. Потому что образ кровожадного убийцы разорван в клочья с потрохами, а в груди что-то странное судорожно колышется и заставляет ещё внимательнее смотреть в оба.       И Чимин чувствует, что это с ним уже происходило.       — Долго собираешься валяться? — спрашивает Мин и вытягивает из размышлений, заставляя мгновенно среагировать и использовать ещё одну безуспешную попытку подняться. И ещё одну. В конце концов его рывком ставят на ноги, а следом его спину пронзает тупая боль, которую Чимин успешно скрывает и ковыляет до кровати, гипнотизируя загнанным взглядом рюкзак.       Чужая спина, утопающая в свитере, маячит в поле зрения, в то время как Пак, не зная, как себя вести и куда себя деть, комкает край одеяла, стараясь прийти в себя от увиденного и прогнать головокружение. Желая съёжиться до размеров муравья, он аккуратно садится на краешек постели и осторожно поглядывает на неторопливые движения старшего. Переводит взгляд на вновь горящий ноутбук и пугается, когда рядом вспыхивает синее свечение — электрический чайник с подсветкой. Лицо Юнги прячется словно в отражении океанических волн и пропадает из виду, стоит тому облокотиться спиной о стол.       Гудение разрезает привычную тишину мясницким тесаком под аккомпанемент скворчащего чайника и тихого дождя. Пока Мин прожигает взглядом тьму в углу комнаты, Чимина прожигает желанием что-то сказать, как прожигает сожаление его внутренности. Он будто ломается во второй раз, трещит по швам и еле удерживает свои осколки на местах, ища в атмосфере этой квартиры спасение, возможность, что всё решится само по себе. Волнение захватывает всё сознание, как и чужой незащищённый взгляд, потому что Чимин понимает, что не вина его сейчас гложет, а беспокойство от увиденного. Человек, который, как казалось, не способен сломаться, трещит по швам. Или это сломан считыватель эмоций в Чимине?..       Выискивая ответ в чужой фигуре, скрестившей руки на груди, Пак сжимает между пальцев одеяло и тянет с ответом, наблюдая за Юнги, достающим из верхнего шкафчика две кружки и какую-то коробочку. Чимин выпадает из реальности, погружаясь в нескончаемые размышления, и не замечает, как приходит момент, когда Мин ногой пододвигает стул ближе к Чимину, ставя на него чёрную кружку.       Нужно что-то сказать, как-нибудь прогнать эту давящую тишину, разъедающую последнюю надежду. Нужно что-нибудь сделать, чтобы горечь в глазах Мина, отчего-то не дающая покоя Паку, покинула их. И Чимин бродит в поисковых экспедициях с фонариком в своей голове, погрузившейся во мрак, однако ничего не находит. Лишь пустоту и клочки убийственных воспоминаний, самых жутких и кошмарных, от которых горло мгновенно сдавливает.       Сколько бы Чимин ни загружал голову раздумьями, он всё равно из раза в раз ни к чему не приходит, не находит адекватный выход из этой ситуации. Нужно просто расслабиться, выпустив её из когтей рационального мышления, которое подводит уже в который раз, и отдать в руки чему-нибудь другому. Сердцу, например.       Хуже уже не будет. Он вытерпел смерть отца, побои, столкновение с реальностью и осознание, что его убийца — его соулмейт, чего ему сейчас бояться вообще? Этого минного поля, засекающего даже тихое дыхание? Определённо.       Раздражение на самого себя поддаёт смелости действиям, и Чимин, сосредотачиваясь на произошедшем, раскрывает рот, даже не подготовив свою речь.       К чёрту всё.       — Знаю, что то, что я скажу, совсем не меняет дело, — начинает и вздрагивает от звука собственного голоса, но пути отступать уже нет. — Этим я ничего не верну, не изменю, но… — Вдох. — Прости меня.       Глубокий выдох и пауза, когда Пак боится даже шелохнуться, чтобы посмотреть на чужое лицо. Пытаясь скрыться от безумного сердцебиения, он продолжает, вновь и вновь захлёбываясь в собственных словах:       — Я вообще не имею права судить тебя. Кто я такой, чтобы делать это? Чтобы приносить другим боль? Я же не возьму нож в руки и не стану в себе им копаться, так почему в других можно?       Вытянутые из самых глубин сердца, слова разносятся по комнате и эхом полосуют сознание Чимина, который замирает и неверяще уставляется взглядом на входную дверь. А потом делает глубокий вдох и резко поворачивается к Юнги, во взгляде которого наконец-таки плещется другая эмоция: удивление. Удивление, которое всаживает в Пака тысячи маленьких иголок секунда за секундой, дожидаясь, когда же они достигнут сердца. Эта эмоция тут же гаснет, но острая боль никуда не уходит — похоже, одна из игл уже достигла цели, — из-за осознания искреннего недоумения Юнги, когда дело касается извинений в его адрес.       «Конечно, он ведь убийца, — думает Чимин и следом тушуется: — Но он ведь и человек».       — Ты как раз это и делаешь. Берёшь нож и ковыряешь им в себе, — произносит он, и Чимин впадает в ступор, наблюдая, как старший забирается на противоположный край кровати и подносит кружку к губам, всматриваясь в окно. Уличные фонари своим светом касаются его отчуждённого лица, и Чимин, сам того не понимая, в его манере садится по-турецки, разворачиваясь полным корпусом.       — Это все равно не даёт мне права ковыряться им в других, даже если я ковыряюсь им в себе, — признаётся и отводит глаза, боясь чужой реакции. — Но… наверное, ты прав? В последнее время я вообще не понимаю, что я делаю.       — Знаешь, — выдыхает Мин и рассматривает ободок своей чашки, где играются крошечные блики, — я тоже не понимаю, что я делаю.       В тихих поисках убежища в рассматривании стула, Чимин выискивает в себе ответную реплику, но с треском проваливает экспедицию. И треск этот, кажется, разнесётся сейчас шумом по всей комнате, заполонит каждую трещину в его сердце, поэтому Пак сбегает от него, еле слышно дышит и прячет взгляд в панораме тёмного города. Наблюдает за мелкими каплями, стекающими по плотному стеклу, скрывается в светло-голубых бликах, пропадающих в очередной темени ночи. И даже не дёргается, замечая, что Мин смотрит туда же, но кажется, будто сквозь, будто в другую реальность, которая находится внутри него.       Опустошение. Из глубины его глаз будто выдрали всё, что там находилось, испепелили широкие поля, над которыми раскинулась звёздная ночь, — всё это пряталось за непробиваемой стеной, куда было не заглянуть даже одним глазком, куда Юнги не пускал никого. А сейчас у него нет сил корпеть над останками этого барьера, который словно рассыпался и разлетелся прахом над опустошённой глубиной. Чимин заглядывает дальше, глубже, не отводит взволнованного взгляда от чужого и вдруг понимает, что Мин сдался. Открылся, плюнул на любые барьеры, притащил мальчишку, которому требовалась помощь, к себе и видит в темноте улицы собственную темноту, касаясь макушкой стены. Он не дал сдаться Чимину, но опустил руки сам.       Сердце сжимает, простреливает, и оно даже не думает затихать, как и вихрь размышлений, безумных идей и сумасшедших мыслей, будто резонирующих на фоне прошлых. Но на это становится наплевать, потому что перед глазами находится чужой сломанный силуэт, и плевать, чей: убийцы, смерти, да хоть короля ада. Плевать.       Это так удивительно: ещё с утра собственные проблемы занимали на передовой главную позицию, но стоило увидеть чужие, как свои стали казаться ничтожно малыми. Чимину требовалась помощь, а теперь он готов оказывать её другим, ведь в ней нуждаются больше, а со своими трудностями он справится сам. Потому что опасности больше не чувствуется, потому что она, исходившая от Мина, на самом деле — очередная иллюзия, за которой скрывается обычный человек, а не ужасный монстр.       Осознание этого глупого страха, захватывавшего Чимина каждый раз, стоило в поле зрения появиться Юнги, внутри оседает противной тяжестью и разочарованностью. Чимин ощущает себя тупым кроликом, у которого нет не то, что смелости, но и мозгов не следовать за остальным стадом кроликов, остановиться и посмотреть, наконец, вокруг себя. Увидеть в убийце человека, который, несмотря на свою деятельность, смог пересилить себя и рассказать о своём прошлом. Смог открыться, смог, даже несмотря на свою боль, помочь избавиться от неё другому человеку.       Чимину. Который ничего, кроме своего носа, и не видит.       Он всё ещё такой эгоист. Противно от самого себя. Трусливый, слабый эгоист.       — Прости меня ещё раз, — твёрдо, искренне, зарываясь свободной рукой в волосы и зажмуривая глаза до ярких пятен.       — Тебе не за что просить прощения, — легко и тихо, всматриваясь в панораму оживлённого города, пестрящего красками далеко за горизонтом. Что-то в воздухе ломается. — Думаю, я могу понять, что ты чувствуешь, — устало произносит Юнги и делает глоток из кружки, отчего очки мгновенно запотевают. — Сидеть в квартире у наёмника… такая себе перспектива.       Юнги хмыкает, в то время как Чимину хочется схватиться за грудную клетку, в которой молнии наравне с раскатами грома сотрясают сердце. Потому что Юнги выделяет одно-единственное слово и намеренно делает себе ещё больнее, пока перед глазами пробегают все ужаснейшие кадры из его жизни.       Чимин как будто всё ещё не может поверить: Мин, казавшийся каменной стеной, сейчас крошится и даже не имеет сил скрыть свои эмоции. Чимин бы посмеялся, свёл всё в шутку, поругался бы на своё умение считывать то, что чувствует человек, но в голове словно ядерная ракета взорвалась, словно что-то хрустнуло, рассыпалось, отрезвляя.       Однако контроль Юнги над своими движениями поражает: он стойко держится, в то время как у Пака бы уже во всю тряслись ладони, и говорит размеренно, обыденно, так, будто это очередная дождливая ночь в году:       — Если чувствуешь себя нормально, могу отвезти тебя до дома.       — Почему сразу не отвёз? — тут же выпаливает Чимин и наблюдает, как Мин неопределённо двигает плечами и уходит от ответа в тишину, оставляя Пака наедине с неопределённостью. Он тоже уходит от ответа, тянется замёрзшими пальцами к горячей кружке и вздрагивает, когда касается её поверхности. Мягко обнимая её, он вдыхает аромат листового чая и ненароком цепляет мысль, что вообще сейчас происходит. Однако она испаряется так же быстро, как и запах, что становится привычным, с нотками цитрусов. Грея нос, Чимин впитывает в себя частички тепла и всматривается в одеяло, выискивая там невидимые узоры.       — Спасибо, — шепчет вдруг Пак, — что не бросил одного на улице. Я даже не помню, когда и как я вырубился.       И смотрит на чужой профиль, на чужие растрёпанные волосы, и вдруг узнаёт во всей этой картине уже давно потерянные спокойствие и размеренность. Они покинули Пака так давно, что он забыл об их существовании, об этом приятном ощущении, об этой плавной атмосфере, которая прерывается мягким свечением. И присутствием здесь человека, в доме которого в принципе не должно быть так умиротворённо, будто бы неуютная квартира преобразилась, заставив сомневаться в собственном зрении.       Чимин ведь правда благодарен. Искреннен и раскрыт, не увидев защитных барьеров в Мине, сжимает кружку сильнее и выдыхает тихонько, отпуская все переживания благодаря кивку со стороны Юнги. Юнги, который встрёпывает своё гнёздышко на голове и словно хочет что-то сказать, но сомневается. Поэтому, только завидев сомнения напротив, Чимин говорит за него:       — И спасибо за это.       Он немного вытягивает свои перебинтованные ладони с зажатой в них кружкой и даже не думает выпускать её из рук, не реагируя на жжение и зуд от затягивающихся ран. На одну секунду лицо Чимина озаряется мелкой улыбкой, которая исчезает, стоит беспокойству выйти на передний план.       И следующие минуты они сидят в тишине и метре друг от друга, бросают отрешённые взгляды на большое окно и думают каждый о своём, иногда вслушиваясь в шум дождя и следя за большими каплями, убегающими от света фонарей.       На район, где живёт Юнги, опустилась густая темень, поглотив каждое окно и каждый угол, укрыв в себе каждый искрящийся провод и порванные коробки с дырявыми мусорными баками. Пустая узкая улочка снизу освещается возвышающимся над ней фонарем, словно грозный хищник, задумавший одним взмахом когтя покуситься на разбегающийся в страхе мрак. И Пак не может не подумать о той тьме, что скрыта в том, кто сейчас находится напротив и погружен в себя, и задумывается о том, что тьма иногда тоже боится. Боится яркого, слепящего света, который расщепляет её и заставляет исчезать, скрываться в потёмках.       Темнота же в Юнги с треском переламывается пополам.       — Чимин, — вдруг зовёт Мин, и названный мгновенно вскидывает голову, — если ты когда-нибудь почувствуешь, что нужно что-то сделать, то, чего бы это ни стоило, — сделай. Потому что потом может быть поздно. Даже под угрозой расправы. Просто сделай это.       Отрешённый голос резонирует на фоне тишины, которая вдруг кажется частью атмосферы в заброшенном здании, в огромном, давно покинутом и забытом пространстве, где мечется одна-единственная душа. Погребённая в темноту и забитая отчаянием, она вынуждена вновь и вновь смывать кровь с собственных рук и убиваться в немом крике, стараясь болью отплатить за чужие смерти.       Чимину хочется спросить, о чём тот говорит, что имеет в виду, однако он лишь утвердительно кивает головой и даже не дёргается, когда Юнги медленно отрывает взгляд от окна и смотрит прямо в чужие глаза.       — Даже если последствия будут необратимыми. Потому что лучше разбираться с ними, чем жалеть о несделанном. Спроси себя, будешь ли ты до конца жизни терзаться о невозможности повернуть время вспять. Услышь не только свою голову, но и то, что в грудной клетке, — выделяет каждое слово Юнги, и Чимин не отводит взгляда, не сгибается под осколками чужой обречённости, чувствует искреннюю просьбу и запоминает её, без конца начиная повторять в уме. — И, даже несмотря на страх, сделай то, что считаешь нужным. Сделай.       — Ты не сделал? — тихо спрашивает и не замечает, как чужая ладонь сжимает край одеяла, как где-то далеко завывает ветер, стучась в закрытые двери. Паку кажется, будто он оказывается на перепутье прошлого и будущего, уже сделал шаг в первое и секунда на секунду пожалеет, что нельзя повернуть время вспять.       — Не сделал.       Горечь на кончике языка как остриём копья в лёгкие.       Ещё раз оглянувшись на развилку, Чимин на выдохе перешагивает границу, вход на которую строго воспрещён, и заносит ногу над минным полем. Нечто рациональное в разуме просит остановиться и больше не срывать каждым словом замки с дверей, которые в этот вечер хлипкие и еле держащиеся. Это двери Юнги, и неизвестно, какие скелеты они скрывают, но их точно больше, чем в каком-нибудь шкафу. И Пак, видящий нечто секретное, куда есть доступ, всё равно перелазит через колючую проволоку, чтобы очистить и собственную совесть, однако это определение кажется отвратительным, лживым. Кажется клеветой, которую хочется искоренить, предложения — переписать, и он не собирается останавливаться, даже если его разорвёт в клочья.       — Что-то очень важное, — утверждает Чимин с толикой вопроса и осторожно выглядывает из-под растрепавшейся чёлки, медленно отставляя наполовину пустую кружку на стул.       Юнги вздыхает, и Чимин замирает, ощущая себя участником чего-то более масштабного, чем политические дебаты о вопросе войны и мира, потому что перед ним сейчас находится раскрытая вселенная, куда страшно врываться. Однако Пак чувствует: нужно. Необходимо. Прямо сейчас.       — Хочешь, чтобы я рассказал? — с подозрением спрашивает Мин и подставляет ладонь под подбородок.       Единое мгновение — и Чимин лишается дара речи.       «Хочешь стать участником моих проблем?»       «Хочешь переступить порог моей жизни?»       «Хочешь узнать об этой буре в моих глазах?»       — Да, — еле слышно, а потом увереннее, словно эта секунда, словно эти несколько слогов — ключи к переворачиванию всей истории. Нечто стоящее, невыносимо важное, которое отливает позолотой в чернильном пространстве и спрашивает Чимина, будет ли он жалеть, если схватит это порхающее свечение. Будет ли он жалеть, вторгаясь в чужой мир, от которого он стремился держаться подальше? Будет ли он жалеть, принимая безрассудное решение узнать что-то большее о серийном убийце?       Нет, об этом человеке. О Юнги.       — Этим вечером узнал, что моя мама умерла.       Последнее слово взрывает в сердце обоих парней напалм. Всё вмиг разлетается ошмётками, и дыхание Чимина вдруг прерывается под убийственной тяжестью, в то время как Юнги имеет силы продолжить:       — От затянувшейся болезни. Я знал о ней, но из-за контроля… с верхушек не смог взять ситуацию в свои руки. Блядство, — шипит он, сжимая в кулаке ткань свитера, и впервые оттенки злости опаляют его лицо.       Как бы Мин ни был закалён, как бы ни сопротивлялся падающим валунам, его голос становится всё тише, а острая боль в сердце, захватывающая тело, сильнее. С каждой проносящейся секундой, которая жёстко впивается в кожу, нечто тёмное вокруг разрастается, погружает во мрак и заставляет захлёбываться.       — Самое ужасное здесь в том, — с каждым словом ненависть просачивается сквозь дымку темноты, — что она скончалась неделю назад, а узнал я об этом только вчера, перед тем как пересечься с тобой.       Тьма схлопывается и писком врезается в уши Чимина, который неожиданно оказывается в одном из самых страшных цунами, когда океан захлёбывается дождевой водой и раскачивается могущественными ветрами. А тучи, громовые и чёрные тучи нависают над потерявшимся в океанических волнах плотом, на котором находится Чимин с одним-единственным веслом, зажатым в руках. Молния сверкает перед глазами, а следом раскаты грома разрывают пространство, заставляя зажмуривать глаза. Но не от страха, а от понимания всей безысходности человека, застрявшего среди волн и острых скал, среди мрака и убийственной глубины. Чимин попал туда же, где находится Юнги, согласился на разделённую между двумя людьми боль. А теперь щурится от жестоких капель и пронизывающего насквозь холода, чтобы найти хоть единый проблеск солнца в чернильном небе.       Казалось, в чужих глазах была пустота. Но это есть океан, сокрытый во тьме.       — Столько крови на моих руках, столько смертей, которыми я распоряжался не по своей воле. И единственное желание уберечь самое ценное от этого мира. Единственное, но... неисполнимое. — Слова, наполненные убийственной горечью к несправедливости, взрывают в сердцах ядерные заряды, отчего кровь вскипает от могущества вмиг рухнувших в груди чувств. Юнги смотрит на свои ладони, дышит через раз, впервые позволяя лавине выплеснуться потоком горящих болью слов. — И чувствовать, что что-то не так, чувствовать, но не знать, не иметь возможности связаться напрямую…       Резко прерываясь, Юнги закрывает глаза и сжимает кулаки до белеющих костяшек, отчего вздутые вены ползут по его запястьям тонкими молниями. Он дышит на счёт, открывает глаза и сталкивается с таким искренним взглядом схватившегося за край бомбера мальчишки, что хочется то ли взвыть, то ли замереть, не веря. В Чимине плещется какое-то понимание, и Мин хмурится, считывая с застывшего лица состояние парня.       Догадка вмиг подкрепляется чужими словами:       — Я не знаком с этой тяжестью, которую ты встречаешь каждый день, но… Твою боль я понимаю. — Пульс через раз гремит в голове. — Понимаю эту убийственную боль, разрывающую сердце в щепки. И разочарованность, и горечь, и чувство, будто всё, что у тебя было, вмиг рухнуло.       Чимин смотрит прямо ему в глаза. Смотрит и не отводит взгляда, и ни капли страха не просачивается на его лицо, ни капли закрытости и отчуждённости перед чужими словами. Понимает, сжимает ладонь около сердца и на эмоциях наклоняется вперёд, выныривая из темноты в лёгкий свет. Потому что чувствует, что если сейчас отторгнет этого человека, то он сломается до конца. Его и так тяжёлая жизнь разойдётся трещинами, раскрошится с последним погасшим огоньком, и Чимин не понимает, как Юнги ещё держится. В то время как он сам, потеряв самое ценное, разбивал кулаки о белую плитку больницы, полосуя её кровавыми разводами и заливая слезами, которые прекратились лишь спустя несколько дней, отдав место пустоте.       А Юнги — держится. Чимин не может осознать, как, не может поверить в то, что этот человек, испытав на себе последствия собственной ошибки, всё ещё рвётся их исправлять. Всё ещё имеет силы сохранять хрупкое равновесие. Однако в Мине постепенно угасает огонёк жизни, и почему-то сердце гремит ещё сильнее, стоит подумать о том, что будет, если он затухнет. Ведь Чимин знает, что будет, он ведь испытал это на собственной шкуре и не смог восстановить испепелённое в прах. И прямо сейчас в его руках сильнейшее оружие человечества — слова, — которым можно сражаться, но он не может понять, как им воспользоваться.       А может, иногда не надо думать? Может, иногда не нужно стараться подобрать слова?

The Pack A.D. — Needles

      Стоит сделать лишь одно движение, как тошнота подбирается к горлу, а рёбра простреливает ноющая боль, однако Чимин сжимает зубы и пытается сквозь свет улицы пробраться к Юнги в темноту. Он чуть не сталкивается лбом со стеной, но медленно прислоняется к ней спиной и дышит через раз. Воспоминания набрасываются голодными хищниками, ищущими новую жертву, но ладони Пака комкают край сбитого одеяла и поднимают его в воздух, накрывая их двоих словно щитом. Пока писк в ушах прерывается гулким рокотом сердца, Чимин, ни секунды не медля, чтобы не поддаться страху, накрывает одеялом Юнги, уже не имеющего сил удивляться. Мелкая дрожь проходится от кончиков пальцев к запястьям, и Чимин, рассматривая чужое лицо, в последний раз отрекается от страха следовать за сердцем. Потому что он чувствует, что находится на пути к чему-то правильному для него, чему-то действительно правильному, и, вспоминая просьбу Юнги, он размышляет о том, будет ли он жалеть.       Ответ возникает перед взглядом так же, как мелкий лучик солнца пробивается из-за плотного полотна могучих туч над бушующим океаном. Он всматривается в золотистое сияние, подставляет лицо редким лучам и откидывает хлипкое весло в сторону, наконец вдыхая бриз спокойствия.       И кладя голову на плечо Юнги.       Чимин разделяет его мгновение слабости, но не поддаётся ей. Вспоминает собственную, и горло раздирает от невыплаканных слёз, от противоречий, столпившихся в каждой клеточке тела, которая кипит и кипит, вновь и вновь. Пак чувствует, будто сейчас загорится, однако чужой, такой тяжёлый выдох отрезвляет и будто разрешает выдохнуть следом, без опасений и тревог. И Чимин выдыхает, вслушиваясь в чужое дыхание и редкий стук дождя.       И они сидят, объятые ночью, иллюзорным теплом и мнимым спокойствием, ведь сложности в жизни никогда не закончатся, проблемы будут лишь прибавляться одна за одной, всё сложнее и труднее. А страх будет твоим вечным спутником в этом адском кругу. Ведь жизнь — это колесо, которое даёт тебе передохнуть лишь единожды: в мгновение смерти.       И Чимин не отрицает этого. Поднимает глаза на чужие растрепанные волосы совсем рядом, рассматривает тонкую полоску шрама и принимает реальность такой, какая она есть: жестокая, противоречивая и парадоксальная. Однако дающая вторые шансы принять верные решения, отстроить себя заново столько раз, сколько потребуется, и помочь это сделать другим. Принять страх, принять себя и принять других, к чему предстоит ещё долгий, длинный и ухабистый путь.       И об этих моментах плечом к плечу с Юнги, кажущихся конечной стадией безумия, он не пожалеет никогда. Ведь Мин касается щекой макушки Чимина и прикрывает глаза, пока Пак улыбается одним уголком губ и позволяет себе окунуться в сон, окружённый чужой тьмой. Потому что даже она иногда может ломаться.