Переворот экспромтом

iday — whale

      Чимин застывает на месте.       — Я… — шепчет Чонгук, упираясь ладонями в землю и отчаянно впиваясь пальцами в густые травинки. — Всё в порядке, я просто… — дышит тяжело, будто лёгкие забило вязкой жидкостью. Поднимает голову и мокрыми глазами рассматривает шокированного друга. Губы дрожат, Чон еле выговаривает слова, часто моргая. — Понимаешь, я не знаю, что мне делать.       Слёзы в уголках глаз родного человека вскрывают Чимину сердце. Младший не выдерживает: брови взметаются вверх, веки плотно смыкаются, а следом поток горечи описывает жгучими слезами его лицо.       Вдруг ладони расцепляются, и Чимин не успевает подхватить Чонгука, который ослабевает на глазах и падает на колени, судорожно дыша. Чон держится за живот, касается лбом холодной земли и беззвучно кричит, глотая раздирающие горло слёзы. Когда Пак следом падает на землю, пытаясь поднять младшего, его слёзы обжигают кожу, и Чимин, беря себя в руки, всё-таки подхватывает тяжёлое тело напротив, мажет ладонями по зарёванному и измученному лицу.       Сил в дрожащих руках не хватает, и паника рвётся в самое сердце, взрывая каждую нервную клетку в напряжённом теле. Всё, что сейчас кажется важным, — это Чонгук, бессильно утыкающийся лбом в чужое плечо, заходящийся в немом крике и практически не дышащий. И Чимин, не поднимаясь с ледяной земли, вжимает младшего в себя, чётко фокусируется на происходящем и мгновенно предлагает себя как опору. Крепкую, твёрдую опору, и плевать, если он сейчас как тоненькая сухая веточка на умирающем дереве, плевать, если в собственной жизни всё идёт к чёрту, ведь чужое отчаяние заставляет крик рваться уже из своего горла. И Пак держится, ради Чонгука возвращает себе возможность здраво мыслить и хаотично гладит младшего там, до куда дотягивается, закрывает его от ветра, от холода, от всех проблем, с которыми они обязательно разберутся вместе.       Тремор, захвативший тело Чона, пугает. Он не издаёт ни звука, только впивается в пальцами в ошарашенного друга и больше не может двигаться, пока Чимин шепчет ему успокоиться, шепчет, что всё будет нормально, ведь всё в этом мире стремится к равновесию.       Видя сломленность обычно непробиваемого человека, видя отчаяние на дне искренних глаз, слабость в теле, что в любой момент бросало все свои дела и стремилось на помощь, хочется отдать в два раза больше, позабыв о собственной немощности. Пак крепко зажмуривает глаза, избавляясь от последних мыслей о своей бесполезности, сжимает Чонгука в объятиях и клянется, что никогда не выпустит единственного друга из плотного кольца рук, защиты и собственного сердца.       — Я… я… я прос-то… — захлёбывается младший, и боль вновь полосует его горло, заставляя судорожно тонуть в невысказанных и таких убийственных мыслях. Но Чон всё равно пытается, безудержно трясётся и глотает каждый слог, даже не предпринимая попыток встать. — Я… просто хотел чув… чувствовать себя нужным… просто рядом с Тэ, просто быть… Нич… тожный.       Мир сейчас перед его глазами — размытое пятно, схлопнувшаяся в бесполезную кляксу вселенная, из которой никогда не будет выхода.       — Чонгук-и, нет, нет, посмотри на меня, — с каждым разом всё громче просит Пак и пытается оторвать Чона от падения в бездну отчаяния, из которой выбираться невыносимо больно и сложно. — Посмотри на меня, Чонгук. Никто не ничтожен, слышишь? У жизни на всех свои планы, и ты прекрасно справляешься! Ты, твоя музыка пробуждают в людях надежду, ты несёшь в этот мир свет, и пусть он издевается, ты справишься. Ты знаешь это сам. — На выдохе Чимин прикладывает свою ладонь к чужой грудной клетке и старается не взвыть голос, ощущая сумасшедшее сердцебиение. — Мы справимся. Слышишь? Я рядом, я здесь, Чонгук-и, пожалуйста…       Голос буквально трещит, словно твёрдый стержень внутри наконец-таки поддался грузу всей реальности, и Чимин чувствует, как нечто горячее собирается в уголках глаз. Паника, истерика и выцветающие краски жизни огромной волной раскрашивают родное лицо напротив, и Пак раскачивается взад-вперёд, больше не зная, что предпринять. Внутри сходятся и расходятся миры, и Чимин вновь крошится, раскалывается по кусочкам и заставляет себя не делать этого, ведь в этот раз под удар попадёт не он один, а вместе с Чонгуком, никогда никому не желающим зла, добрым, искренним Чонгуком, с которым обязательно всё будет хорошо, Чимин уверен. Он отдаст всю свою уверенность младшему, отдаст всё, что ему необходимо, лишь бы Чонгук больше никогда не сотрясался в такой знакомой и беззвучной истерике. Самой сильной, разъедающей изнутри, которая забирает из твоих рук любое оружие и пинает в бездну к вековым монстрам, имена которых — апатия, отчаяние и самоуничтожение.       Чонгуку нужно выплакаться, нужно разодрать голосовые связки в оглушающем крике, но он держится, водит ногами по земле и вымазывает обоих парней в грязи. А Чимину больно. Разглядывая исцарапанные пальцы, он плачет вместе с младшим, следом обращая взор к небу, немым вопросом в глазах проходится по полотну этой вселенной, что каждому человеку дарит испытания.       Ворох одежд дёргается.       И Чон кричит во всё горло. Стайка птиц на берегу реки взмывает в воздух.       Чимин тоже кричит: безмолвно, сжимая зубы, смыкая веки, пряча Чона в себе и стараясь не сломаться ради того, кто уже сломан. Рассекая слёзным взглядом мрак, окутывающий из каждой тени, пробивающийся из сердца рядом, Пак подтягивает Чонгука выше, садит к себе на колени и позволяет ему дробить рёбра, вспоминая о собственной одинокой истерике в четырёх стенах, о вое в подушку и желании сбежать в другой мир. Вспоминая о мрачном, закрытом и трещащем по швам Юнги, который безмолвно сгибался под тяжёлой атмосферой и изничтожал себя изнутри, не показав на лице ни одной эмоции, не вздохнув лишний раз. И вспоминая о твёрдом, но загнанном взгляде Чонгука, который молил самого себя держаться, но не смог, поддаваясь гнёту.       У каждого в головах ведутся войны: кто-то защищает свою территорию с копьями и арбалетами, кто-то захватывает новые океаны на реактивных самолётах и флотилиях военных кораблей. А кто-то терпит до последнего, стараясь погасить конфликт, но в один прекрасный момент «нечаянно» ставит кружку на красную кнопку и даёт приказ о выводе ядерной бомбы.       Она взорвалась, яростным криком окольцовывая лунный свет на кромке водной глади. Мощная атомная волна прошлась по всему периметру, оставляя после себя дотлевающий прах всего живого. Чонгук не двигается, всхлипывает тихо и почти не дышит, отчего Пак пугается, плавно, но как можно скорее открывает вид на зарёванное лицо и замирает, не видя напротив ни единой эмоции.       Пустота с вальсирующими частичками радия и полония в радиоактивной атмосфере.       — Ёба-ный… ад, — всхлипывает младший, а Чимину хочется удавить самого себя за маленькую, совсем незаметную улыбку, потому что Чонгук всё тот же: защищает себя нецензурщиной.       Далёкий шум реки становится надёжным свидетелем, который возвращает в реальность, позволяя почувствовать щекой чужое сбитое дыхание и ощутить, как дрожь младшего через долгие минуты отступает. Такие нужные слова убегают из мыслей, пока сердце забивается в грохоте, и Чимин чувствует себя той самой тоненькой верёвкой на венике, что опоясывает соломенные прутья и крепко поддерживает всю конструкцию. Одна она — всего лишь верёвка, как Пак, беспомощный, сейчас не находящий слов поддержки, однако отчаянно старающийся самостоятельно завязаться в узел, чтобы скрепить Чонгука. Последний дышит загнанно, тянется рукавом к покрасневшему носу и этим действием убивает последние остатки живого в Чимине, который тут же вытирает чужие щёки и пытается передать глазами всю поддержку, чего сейчас не могут голосовые связки.       Страшно — это не когда над тобой издеваются в школе, подстрекая у туалета, а когда на родном лице догорают лепестки угасших эмоций. Страшно — это не когда в своей жизни крах, а когда чужая рассыпается прямо в собственных руках.       Отстранившись, Чонгук вдруг тянет в конец убитое и расстроенное «ой», рассматривая серую толстовку Пака, на которой тёмными разводами отпечатался поток слёз, и вновь сводит брови вместе, а в глазах собирается влага. Успокаивающе размыкая ладони за чужой спиной, Чимин реагирует мгновенно и водит ими по лопаткам, всеми силами улыбается:       — Всё в порядке.       — Ты разочарован во мне, да? — неожиданно выпаливает младший, перебирая свои нервно дрожащие пальцы. И Чимин со скоростью света выхватывает причину его слов, но не успевает открыть рта, как Чон продолжает: — Я должен быть сильным, но я не могу. Я правда хочу быть таким, как ты, практически пуленепробиваемым… — Чонгук берёт паузу, чтобы выдохнуть, пока у Пака расширяются глаза. — Ты не обращаешь внимания на плевки за спиной, умеешь отшить, первый по успеваемости в школе, быстро сходишься с людьми…       — Чонгук-а, стоп. Не бывает силы без слабости, понимаешь? — ошарашенный, немного с нажимом произносит Пак и чувствует, как от пылающего крутостью и вредностью младшего не остаётся и следа, как хрупко сейчас его искреннее и чувствительное нутро. Одно неправильное слово — и конец. — Каждый человек показывает себя таким, каким хочет быть, — как можно теплее проговаривает, — но внутри мы все ломаемся, умираем и вновь восстаём. Никто не может полностью заглянуть другому в сердце, но одно я точно знаю: ты сильнее меня. — Чонгук начинает яростно мотать головой и хмуриться, секунда на секунду готовый выстрелить аргументами, однако Чимин его прерывает: — У меня за спиной ничего нет. А у тебя — борьба за свою мечту, за своё место в жизни, за искреннее желание наслаждаться каждым днём. Ты через свою музыку воодушевляешь сотни человек, ты не сдаешься, ты ломаешься, но всё равно поднимаешься. Ты не только сражаешься за свою жизнь, но и пытаешься покорить её. А я... — Пак горько смеётся, — я выживаю. И всё. Ты ведь знаешь, что оценки — не показатель внутреннего мира человека. Это просто то, как он заучивает разные предметы и как нравится учителям. Ты можешь победить на республиканской олимпиаде, а за душой не иметь ничего.       Он говорит искренне, затрагивает каждую из ниточек своей души, но задевает каждую болевую точку, высказывая одновременно спасающую Чона и уничтожающую Чимина правду. Выгрызающая изнутри апатия продолжает своё увлекательное занятие, однако Пак не даёт просочиться наружу ни единой эмоции, сглатывая ком тошноты.       — Я не знаю, что мне делать. У меня просто, блять, ни единой мысли, — признаётся младший и медленно отодвигается назад. Со сломанной улыбкой перебирает травинки между пальцев, срывая их. Дыхание прерывистое, а ветер забирается под куртки двоих друзей, воющих от досады и несправедливости, выстуживая поясницы. — Столько всего, мне хочется драть на себе волосы, хочется выть, но я ничего не могу сделать. Я так устал бороться.       Он смотрит ровно в глаза, а кажется, что падает на дно экзистенциальной бездны. Забирается грязной рукой в волосы, пытаясь не измазать лицо зелёными разводами и гримасой ужаса.       — Почему… Почему всё вечно становится с ног на голову, почему в этом мире мы сами не выбираем тех, кого любить? Почему такое мощное чувство, как любовь, заранее предопределено для каждого? Почему?! Какого чёрта?!       Размахиваясь, он бьёт землю кулаком, а Чимин даже не дёргается, внимательно глядит в подол чужой толстовки, пытается напрячь каждую извилину мозга, чтобы включить красноречие, чтобы сказать хоть что-нибудь, что ответит на эти вопросы. Однако всё оказывается не так-то просто: губы, словно налитые вольфрамом, не размыкаются, а в голове потерянно воет сумбур сталкивающихся друг с другом мыслей, оставляя Пака ни с чем.       Тишина кричит громче их сердец, которые каждую секунду взрываются болью, пониманием и отрицанием.       Чимин открывает рот, закрывая глаза:       — Так не должно быть. — Цветные пятна кружатся в ярком вальсе под плотно сомкнутыми веками. — Так не должно быть, но так оно есть. Мир наполнен противоречиями и несправедливостью, и единственные, кто могут бороться, это те, кто осознаёт всё это.       Мощный поток ветра целится в лицо, отрезвляет, заполняя собой лёгкие, и заставляет воду изойти рябью, пока Чонгук смотрит ненавидящим всё вокруг взглядом и вспыхивает ежесекундно каждой эмоцией.       — Как можно с этим бороться? — повышает голос младший и впивается своими красными глазами в луну. Встаёт, покачиваясь и отряхиваясь, еле держится на ногах и пытается в ночи найти свой тёмный рюкзак.       — Так же, как мы боремся со всем остальным.       — Ты же понимаешь, что это невозможно?       Если бы сейчас Пак открыл рот, подтверждая или отрицая, его голос бы неизменно сломался, как и натянутый оптимизм, как и чувство восстановившейся жизни. Всё произошедшее за последние недели резкой волной обливает с ног до головы, оставляя содрогаться в противной промокшей одежде и слезах, которых на замерзающем лице хотя бы не видно.       Чимин понимает, и это понимание отпечатавшимся клеймом всплывает у него во взгляде, точно затонувшая подлодка, которая наконец решила напомнить о себе. И обо всех замурованных в ней трупах экипажа.       — Боль будет усиливаться, — продолжает Чонгук, пиная свой рюкзак, пока Чимин даже не предпринимает попыток подняться с земли. — Метка уже горит, — голос становится тише, почти невесомой вуалью долетает до ушей друга. — Я так… я всё ещё глупо надеялся, что на ней будет имя Тэхён-и или что она никогда себя не явит, но… Я не боюсь, что именно я буду чувствовать боль из-за расстояния за двоих. Я боюсь, что... что буду чувствовать боль из-за расставания с Тэхёном.       Не выдержав, Чимин мгновенно вскакивает, чуть ли не теряя равновесие:       — Чёрта с два, — отчеканивает и глядит в чужие глаза своими серьёзными, больше не терпящими принимать реальность такой, какая она есть. — Ты не прогнёшься под этой чёртовой системой соулмейтов, хватит. Хватит подчиняться, хватит ломать то, что ты так кропотливо выстраивал, только из-за одной надписи у тебя на теле. Она ничего не значит. Может, этому Джерому вообще будет по-барабану, может, у него уже есть девушка или парень? К чёрту всё это. Хватит убивать себя, всё будет нормально, слышишь? Всё разрешится. Да, будет тяжело, но ты справишься, — буквально рычит и уверяет их обоих, а сердце проламывает грудную клетку болью, доходя ею по нервам до кончиков пальцев. С каждым новым словом злость обливает себя горючим, чиркает зажигалкой и рассматривает искры, летящие во все стороны. Ещё секунда — и Чимин взорвётся к чертовой матери, разлетаясь по кусочкам от ненависти к этому чёртовому миру, который заставляет Чонгука идти по стопам Чимина.       Хочется разодрать этот звездный небосвод, поджечь луну, утопив её в реке, похоронить на зыбучем дне, чтобы принести в жертву хоть что-нибудь, кроме человеческих сердец.       Злость так и не выпускает зажигалку, так и не вспыхивает вместе с Чимином, потому что проницательный взгляд разбитого Чонгука пригвождает к земле. Они еле-еле различают очертания друг друга, но глаза напротив блестят, в них плещется понимание, а потом Чон вздыхает, давя в себе очередной порыв истерики.       — Хочу татуировку, — шепчет неожиданно и маниакально. Чимин отрывается от наблюдения за россыпью сейчас раздражающих звёзд, проезжается взглядом по асфальту и переводит его, непонимающий, на Чонгука.       У Пака горечью на корне языка оседает ощущение, что эти слова точно не те, которые крутились у младшего в голове. Однако тот ведёт пятернёй по волосам, отбрасывая длинные пряди, и их хочется сзади завязать в хвост, чтобы не лезли и дали видеть чуть больше, чем кончик собственного носа. Но длина подходит только для пальмочки.       Выстрадавшееся сознание не хочет мыслить по-человечески, и Чимин переспрашивает, наблюдая за полыхающим желанием в глазах напротив.       — Татуировку. — От хрипоты в голосе и его низкого тона становится не по себе, пока Чон подходит ближе и резво соображает, выглядя более потрёпанным, чем если бы за ним гналась орда буйволов и догнала.       — Какую?       Чимин хлопает глазами и выравнивается, пытаясь обмозговать всю ситуацию и принять неожиданно бодрого младшего, который уже лезет в карман за мобильным телефоном и крепко задумывается.       — Трэш полька, — спустя секунду отвечает он и щурится от вспыхнувшего ярким свечением экрана.       Прищуриваясь и застёгивая кожаную куртку, Чимин настороженно оглядывает качающегося Чонгука, его бледные ладони, которые убирают пряди волос за уха, а через секунду их пробивает крупной дрожью, вынуждая Пака схватить одну из них и отрицательно покачать головой.       Отшатнувшись и горько сглотнув, Чон глядит на Чимина, как на предателя родины, и будто бы не верит собственным глазам.       И густой страх медленно затапливает, касаясь ступней, вязкой жидкостью цепляется и не даёт сделать и шага вперёд, только суматошно искать глазами точку, за которую можно зацепиться и собрать мысли воедино. Чимин знает только то, что от Чонгука сейчас нельзя отходить ни на миллиметр, что нужно быть чертовски аккуратным в словах.       — Давай так, — начинает, роясь по карманам в поисках денег с надеждой на то, что он не успел их где-нибудь высорить. — Для этого стиля лучше подробно разработать эскиз, — мягко проговаривает и берёт чужую ладонь в свою, получая задумчивый кивок головой в ответ. — Завтра можно будет позвонить Намджуну, а сейчас…       Резко остановившись, Чонгук прерывает эту сумбурно вырисовывающуюся идею:       — Точно. Намджун-хён. — Ладони вновь разблокировывают телефон, пальцы медленно ориентируются и часто жмут не туда, всё никак не попадая в нужную иконку. — Он мне задолжал одно желание. — Вскидывает голову и на ничего не понимающий взгляд отвечает: — Помнишь, мы были на его квартире? Ты когда был в отключке, а я под шумок свистнул его гитару. Он взял меня на слабо, светя своими поддатыми глазами, что я не смогу на слух подобрать ноты для той мелодии, которую он назовёт. Я согласился, и он проиграл, потому что мелодию из «Пиратов карибского моря» знают все.       Улыбка воцаряется на его лице, в то время как Чимин хмурит брови, достаёт свой телефон, рассматривая первый час ночи, и тянет друга за ладонь. Паника крошечными шажками вновь подступает к горлу, как и понимание, что Чонгук именно тот тип людей, который прячется от боли в сумасшедших решениях и максимальной активности, лишь бы сбежать от реальности.       Не успевает Пак адекватно среагировать, как младший уже подставляет телефон к уху и выставляет другую ладонь вперёд, чтобы задержать очнувшегося друга на расстоянии и не дать ему выхватить телефон. На той линии мгновенно отвечают молчанием, поэтому Чон начинает первым:       — Хён, привет, это Чон Чонгук, помнишь меня? — Гук разворачивается, радостью в глазах окольцовывая всё рядом стоящее в десяти метрах, на что Чимин хлопает себя по лбу рукой и вздыхает. «Чонгук, нет» остаётся проигнорированным.       — Тебя ещё не помнить, — отвечают в телефоне, и Чон специально включает громкую связь, давая Чимину услышать на фоне лёгкую музыку и непонятное жужжание.       — А помнишь, что ты мне проиграл?       Тон голоса младшего становится всё хитрее, однако Пак выхватывает эту поддельную эмоцию. Буквально загривком чувствует, как Чон прячет за этим разрастающуюся пустоту и как вся ситуация выходит из-под контроля.       — Помню, — вновь отвечает Намджун. А Чимину хочется выхватить телефон из чужих рук, захватить прямой эфир на линии и скорее закончить его, чтобы увести Гука домой.       — Так вот, деловой вопрос: когда и насколько долго можно занять твоё время как художника?       Опустошённый тон ещё раз выворачивает Пака наизнанку, из-за чего становится больше, чем нехорошо, больше, чем боязливо за состояние младшего. Чимин ещё раз взвешивает все «за» и «против», напоминая себе о том, что если любящего тишину Пака запереть в четырёх стенах — действенный способ помочь, то Чонгука это уничтожит до конца. И сдаётся, стремясь вернуть себе человеческий вид, вернуть обратно разбегающееся в стороны сознание, чтобы не спускать с друга глаз.       — Когда тебе удобнее всего? — спрашивает Джун, шелестом страниц оповещая об открытии журнала с записями.       — Например, сейчас? Как тебе такое время?       Удивлённое молчание в ответ.       — Без проблем, залетайте.       Чимин практически кожей ощущает улыбку Кима через экран мобильного телефона, стоит Чонгуку улыбнуться в ответ и осторожно взять ладонь Чимина, выводя последнего из раздумий. Взгляд фокусируется на длинных перилах, через которые Чон аккуратно перелезает, и тянет друга за собой, пряча в уголках губ крошечную, печальную улыбку.       Лунный свет провожает их опущенные плечи, а ветер затихает в кронах деревьев, объятых светом фонарей, когда Чимин сжимает всё ещё дрожащую ладонь младшего и глубоко дышит, задирая голову вверх. Там — россыпь блеклых звёзд, тоскливо рассматривающих целый мир с высоты, а здесь — тишина, прерываемая стрекотом сверчков и шуршанием песка под кроссовками.       Мысли разбегаются, ныряя во тьму, пока усталость обволакивает каждую клеточку тела, и лишь холод чужой кожи возвращает в реальность, напоминает о том, что её надо согреть, а её обладателя — оберегать от глупых поступков. Первый час ночи, а они идут в тату-салон к парню, с которым они познакомились несколько дней назад по счастливой случайности. Сейчас воспоминания кажутся неразборчивым фильмом с разочаровывающе грустным финалом, только вот тот длится максимум три часа, а у них впереди целая жизнь. В границы хронометража не способны вместить каждую мелочь, которая и составляет цельную картину сюжета, эмоциональную, чувственную и главное — живую.       Они влетают в стеклянные двери салона: если Чимин и входит, аккуратно становясь на белоснежный пол, отливающий в свете двух красных неоновых ламп, то Чонгук именно влетает: с разбегу, размаху и в прыжке. Паку хочется спросить, в любое ли место он приходит так же, как к себе домой, но предусмотрительно молчит, оставляя за собой холод осенней ночи и снимая с чужой макушки листочек.       Не понимающий резкой остановки взгляд сталкивается с чужой спиной, а следом — с расписанными чёрной краской по багровому стенами. Перед ними распахнул свои величественные крылья дракон: его глаза вспыхнули золотистой россыпью из баллончика и уставились, кажется, прямиком в душу. За одну секунду сонное наваждение слетает, как тонкий слой пыли с древесной поверхности, и Чимин дёргается, когда на его плечо ложится рука.       — Добрый вечер, — спокойно протягивает неожиданно появившийся работник этого салона. Чимин за одну секунду успевает обернуться, сталкиваясь с такими же проницательными и глубокими глазами, как и на стене — у дракона, — и резко отшатнуться от ожившей картинки. Ладонь пару раз хлопает его по плечу в приветственном жесте. — Куртки сюда, пожалуйста, на вешалки.       Иллюзия светящихся глаз размывается, представляясь Намджуном, и Чимин шумно втягивает воздух в лёгкие, пытаясь отойти от очарованности и неожиданности. Забирая верхнюю одежду из рук приоткрывшего рот младшего, он подходит к вешалке и ловит искреннюю, яркую улыбку Кима, адресованную ему. Отвечает кивком головы. Следом снимает свою кожанку и вновь тянется вверх, оставаясь в одной толстовке, оттягивает её ворот из-за тепла в помещении.       — Это всё твои работы? — тянет младший, завороженно рассматривая десятки фотографий в чёрных деревянных рамках, и проходит вглубь салона, продвигаясь вдоль длинной бардовой стены.       — Половина из них — да, остальные — работы второго тату-мастера, — отвечает Намджун и поправляет чёрную маску на лице, цепляет пальцами верёвочку за ухом, и Чимин нечаянно засматривается на фиолетовые прядки волос среди серебряных. В свете холодного верхнего света и люминесцентных ламп среди пестрящих постеров, они переливаются и бликуют, словно драгоценный металл на солнце.       — Красивый цвет, — не может не ляпнуть Чимин, указав ладонью, на что получает лёгкую улыбку и подмигивание. К лицу мгновенно приливает краска, в то время как Ким оставляет его у вешалок и идёт к своему рабочему месту среди обилия полочек из тёмного дерева, шкафчиков и нескольких толстых папок.       Отчуждённый, но кажущийся радостным голос Чонгука затмевает собственные мысли, заставляет переключиться и подойти ближе, к длинному вытянутому креслу, на которое кивает головой Ким. Сам он располагается около высокого трюмо, и огоньки от лампочек разных тёплых оттенков прыгают на его лице, очаровывая почему-то Чимина, который присаживается рядом, около стойки на колёсиках. Мелкая дрожь пробивает от сердца до кончиков пальцев, сплетается с предвкушением и берёт под контроль всё тело Пака, пытающегося сконцентрироваться на серьёзной и манящей атмосфере этого места.       — Знаешь, что будешь набивать? — вопрошает Намджун и поправляет чёрный фартук, расстёгивая несколько пуговиц на рубашке под ним. Чимин осматривается в поисках кондиционера, однако сталкивается лишь с глянцевым потолком и пьянящим взглядом напротив.       — Знаю, — неожиданно бойко отвечает Чон и усаживается на предложенное кресло. В груди Чимина нечто судорожно воет о некой опасности, пока ладони младшего забираются под толстовку и тянут её вверх. — Забивай.       Глаза Пака не успевают расшириться, как Ким уже отчеканивает:       — Нет.       Словно тоненькая красная нить, метка опоясывает ребро Чонгука, который с вызовом во взгляде упирается в Намджуна и повторяет просьбу ещё раз, заканчивая её бурным вопросом, пока Чимин пытается прийти в себя. Напротив него завязывается борьба бьющегося в отчаянии сердца и рационального мышления, и он мгновенно принимает сторону последнего:       — Чонгук-и, ты ведь знаешь, что будет, если её перекрыть, — начинает склонять к правильному решению, на что получает одобрительный кивок Намджуна, сложившего руки на груди. — Она всё равно проявится сквозь чернила, ты только сделаешь себе хуже. Тем более, ты не знаешь этого человека, может, он такого же мнения, как и ты, а этим поспешным решением ты просто причинишь вам обоим ненужную боль.       — Я ненавижу эту систему. Никто не должен выбирать, кого и кому любить, — звучит громче, чем бомбы, разрывающие младшему грудную клетку.       — Знаешь, на самом деле, тебе не навязывают именно любовь, — вдруг подаёт голос Намджун и мгновенно продолжает, раздумывая: — Что на самом деле эта система? Просто система, штампующая тела людей чужими именами, которые теперь обязаны быть рядом с друг другом. Она не влияет на чувства. Ты можешь любить этого человека, ты можешь дружить с ним, можешь просто поддерживать общение. Единственное, на что она влияет, так это на безвкусную татуировку на твоем теле. И на расстояние между соулмейтами.       — Не доказано, что она не влияет на чувства, — отрицает Чонгук и хмурит брови, внимательно вслушиваясь в спокойную речь.       Намджун продолжает:       — Как и не доказано обратное. Я больше склоняюсь к тому, что она связывает людей, которые полностью подходят друг к другу.       — Нет, — вдруг врывается в разговор ушедший в прострацию Чимин и тут же приходит в себя, понимая, что с обращённым на себя вниманием теперь нужно что-то делать. — Я читал, что это в корне неверно.       — Ты же даже в социальных сетях не сидишь, — непонимающе произносит младший.       — Интернет — свободная зона. Есть не только твой Фейсбук, Инстаграм и Какао.       Пронизывая ненавидящим взглядом каждый предмет, находящийся в этом помещении, Чонгук кусает губы из-за неспособности что-то добавить и уходит глубоко в себя. Тут же выныривает из этого омута и вдруг откидывается на спинку кресла, начиная разглядывать своё отражение в потолке. Поднимая голову наверх, Пак присоединяется к бесцельному просмотру, пока мысли крутятся около одного силуэта, прочно засевшем в памяти. Внутренний голос продолжает отрицать чужую позицию, всё перебирая и перебирая их с Юнги сходства, но не находит ни одного. Они с ним совсем не похожи, словно два различных континента с разным климатом, жизненными условиями и расположенным между ними глубоким океаном.       Намджун вдруг поднимается с места, на выдохе бредёт в сторону незаметной двери и через минуту возвращается к двум парням с несколькими бутылками в руках.       — У меня есть кое-что получше, — произносит он, а Чимин, завидев эту картину, начинает активно мотать головой, чуть ли не вскакивая со своего места.       — Я к нему не притронусь. И Чонгуку не дам.       — Я согласен!       Пак хлопает себя по лбу, делая глубокий вдох и выдох. Размышлять над последствиями абсолютно не хочется.       — Чонгук, нет. Намджун-ши, — вкрадчиво проговаривает Пак и требовательным взглядом смотрит в чужой, пытаясь одним своим видом объяснить всю ситуацию и то, почему младшему сейчас противопоказан алкоголь.       — Чонгук, да, — вклинивается Гук, тут же выхватывая стеклянную бутылку с пина-коладой из рук Кима, который ногой пододвигает к ним пустой столик на колёсиках и ставит туда ещё две бутылки с мохито. Чимин же всё это время пытается выхватить алкоголь из цепких ладоней Чона, уже успевшего открыть бутылку голыми руками. — Практика, — хвалится, перекатывая металлическую крышечку между пальцев и припадая сухими губами к горлышку. Напиток пузырится, и Чонгук делает несколько глотков, вновь откидывается на спинку кресла, держа бутылку на животе двумя руками.       Чимину кажется, что его мозг сейчас взорвётся и от усталости, и от чужого непослушания, и от опасений за сумасбродного младшего. Последний непривычно замолкает, оставляя между остальными парнями тишину, отчего Паку становится резко неудобно на мягком стуле: он вертится, пытаясь сесть нормально, пока Намджун открывает остальные бутылки.       В сердце забирается желание в который раз послать всё к чёрту, но Чимин противится этому наблюдательному взгляду Кима, который не сводит глаз с Чимина и заставляет его смущаться от излишнего внимания. Чувствуя себя белой вороной среди чёрной стаи, кружащей над злосчастным алкоголем, Чимин встаёт и подходит к толстым папкам, занося над ними ладонь и спрашивая у Намджуна разрешение их посмотреть. Он кивает, говорит, что взятая им папка с эскизами в стиле абстракционизма и стим-панка, и Чимин присматривается к ней следующие добрые десять минут, не забывая поглядывать за растянувшимся в кресле младшим.       Тишина давит на уши, а проезжающий за окном автомобиль своим рёвом вытягивает из спокойных мыслей при взгляде на роботизированного белого медведя, и Чимин вдруг достаёт из кармана телефон.       — Надеюсь, никто не против музыки?       — Только за, — отвечают парни в один голос и выныривают из последних нот тишины, меланхоличной атмосферы и далёкого шума города.       — Подключайся к колонкам, — советует Ким и, стоит Чимину передать свой телефон для того, чтобы ввести пароль, касается своими горячими пальцами чужих, вызывая у запястий лёгкую дрожь.

requin chagrin — sémaphore

      Словно по мановению волшебной палочки атмосфера в пустой тату-студии расширяется, наполняясь новыми звуками, и наконец-таки позволяет троице глубоко вдохнуть и выдохнуть, расслабляясь. Лёгкая мелодия окутывает беспокойное лицо младшего, так и зависшего взглядом на потолке, и проходится по непроницаемому лицу Кима. Откинувшись на стену, он рассматривает двоих школьников, завалившихся на порог его студии среди ночи, и стягивает маску с лица, являя залипающему Чимину свои невозможно красивые ямочки. Татуировки на его шее до сих пор зачаровывают.       — Теперь это место полно вдохновения прямиком из восьмидесятых, — шутит Пак и возвращается обратно на свой мягкий стул, придвигая его поближе к Чонгуку.       — Чтобы ей полностью соответствовать, сейчас бы ещё выкурить самокрутку и достать абсент, — с невыразимо серьёзным выражением лица делится своим желанием Намджун. И следом закатывает рукава рубашки, заставляя Чимина раскрыть рот.       Ветвистые деревья оплетают его запястья, пестрят карминовым и, словно вливаясь под мелодию песни, оживают, как тот величественный дракон на стене салона. Яркая листва предстает перед взором будто бы автохромными снимками, и взгляд под ритм мелодии отсчитывает кадры, двигаясь выше до тех пор, пока не сталкивается с тканью рубашки.       Вовремя себя одёргивая, Чимин понимает, что хочет узнать окончание этих эскизов, уходящих краской к локтям, не скрывает завороженного взгляда и поднимает его на мягко улыбающегося Джуна.       — Если ты скажешь, что на твоих руках красуется твоя работа… — начинает Пак и нечаянно затихает из-за нехватки воздуха в грудной клетке.       — То ты выпьешь с нами, — заканчивают за него и получают отрицательное мотание головой. — Потому что это моя работа.       — На обеих руках?       — На обеих.       — Подожди, так ты амбидекстр? — удивлённо тянет Чимин и на автомате пододвигается ближе вместе со стулом, чтобы рассмотреть эти удивительные переходы цвета, рассыпающегося у самых ладоней, и линий.       — Именно.       — Почему я раньше не замечал эти татуировки? — скорее для себя шепчет Чимин и немного подаётся назад, когда видит, что Ким отрывается от стены и подсаживается к нему ближе, вытягивая одну из рук.       — Потому что только сейчас захотел присмотреться внимательнее.       Звучит совсем близко, практически над ухом, и всё сонное наваждение мгновенно выбивается из Пака точно звуковой волной, потому что эта фраза имеет под собой подтекст. Она буквально пестрит им, захлебывается, воет о нём нечеловеческим голосом, и Чимин вдруг дёргается, отрывает голову от рассматривания татуировок и сталкивается с серебристой шевелюрой. Чужая улыбка отпечатывается на подкорке сознания, влетает с размаху в память так же, как и Чонгук вышибает двери.       Чимин смотрит на Намджуна, который чувствует чужое внимание, и, кажется, сейчас оглохнет от громкости собственного сердца, решившего неожиданно зайтись в крещендо. Намджун тоже поднимает голову и хмурится, кивком головы спрашивая, почему Пак завис, на что последний лишь хлопает глазами и сводит на нет сердцебиение, отмахиваясь. Атмосфера вокруг будто бы кипит, заходясь паром.       Щелчок.       Чимин даже не успевает подумать о том, насколько глупо он сейчас выглядел, как они оба поворачивают головы в сторону звука и замечают ярко улыбающегося младшего с телефоном в руках. Направляя камеру на двоих парней, он делает ещё один кадр, даже не скрываясь, и следом рассматривает получившиеся фотографии.       — Чисто на обои блокировки и главного экрана, только гляньте, — прыскает он от смеха и вытягивает трясущуюся руку с телефоном, на экране которого отображается чертовски эстетичный фон тату-салона и два парня, в считанных сантиметрах смотрящие друг на друга. Листая на следующую фотографию, Чонгук не даёт выхватить телефон из своих ладоней и уже на расстоянии показывает, как Чимин с Намджуном одинаково повернули головы в кадр, да так и зависли.       — Обхохочешься, — цыкает Пак и прячет разочарованный взгляд в ладонях, облокачиваясь на свои колени.       — Я сохраню это для мемов.       — Только попробуй — и я тебе больше никогда не притащу конспекты домой.       Угроза снимается с языка будто выстрелом из револьвера, однако Чонгук оказывается слишком проворным и уворачивается. Ненависть к неожиданным фотографиям без согласия точно захватила бы все тело, однако на родном лице напротив расцветает искренняя улыбка, и уже больше не хочется злиться. Хочется лишь позволить младшему делать всё, только бы его улыбка цвела, только бы это не было натянутыми эмоциями, только бы его сердце не крошилось прямо сейчас. Но Чимин всё равно бьёт его по руке, что пыталась дотянуться до бутылки с мохито.       — Одной хватит. — И забирает из заторможенных ладоней алкоголь, встречаясь с жалостливым взглядом.       — Не хватит.       — Хватит.       — Она что, будет в одиночестве стоять? — мычит младший и продолжает свои попытки сломить дух Чимина, теперь отданный ЗОЖ. — Её всё равно никто не выпьет.       — Намджун-ши выпьет.       — Мне уже хватит, на мотоцикле ещё домой добираться, — подаёт голос названный, чем застаёт Чимина врасплох, но последний всё равно продолжает сражаться за адекватное состояние Чонгука.       — Она сейчас выпустит весь дух, потом будет невкусная, а выливать жалко, ну!       — Жалко — у пчёлки в жопке, знаешь, так детям говорят. Чонгук-и, тебе хватит, не выставляй себя тупым школьником, иначе выставят за порог.       — Ну ведь правда жалко…       Чимин смотрит на прохладную бутылку, зажатую между пальцев, и понимает, что да, действительно жаль чужих денег, потраченных на качественный коктейль. Вздыхая, он падает на своё кресло и вчитывается в процент алкоголя на этикетке, пару секунд хмурится, всматривается в жидкость мятного цвета. И Чонгук его всё-таки доламывает.       — Значит, выпью я.       Немного принюхиваясь в ожидании, что рвотный рефлекс после того отвратительного вечера даст о себе знать, Чимин подносит горлышко к губам и делает один глоток, жмурясь от неожиданно приятных ощущений. Коктейль не искрящийся, лёгкий, отдаёт на кончике языка цитрусом и мятой, и Пак еле удерживается, чтобы не сделать сразу несколько глотков, выпивая, как содовую, лишь бы ещё раз попробовать этот вкус. Алкоголя в напитке совсем не слышно, и Чимин ухмыляется надувшемуся Чонгуку, который гоняет последние капли на дне своей бутылки.       Проходит минута, прежде чем он неожиданно выпаливает:       — Почему… почему вы так спокойно отнеслись ко мне с Тэхёном?       На него устремляются два непонимающих взгляда, один из обладателей которого переключает музыку в плейлисте, а другой переспрашивает:       — Что ты имеешь в виду?       Занося палец над экраном телефона и не решаясь включить уже другую спокойную мелодию, Чимин поднимает глаза на смущённого Чона.       — Мы оба парни.       Спустя секунду Ким выгибает одну бровь, показывая, что не видит в этом никакой проблемы, и делает глоток из своей бутылки. Чонгук стреляет взглядом в Чимина.       — Я тоже не вижу в этом никакой проблемы, — искренне делится Пак и хмурится, ведь до этого момента он не шибко задумывался об этой проблеме, которую большинство людей видит в однополых отношениях. — Мы не влюбляемся в половые органы.       Намджун наклоняет горлышко бутылки в сторону Пака и кивает головой, чтобы показать, что он имел в виду то же самое, и Чимин тянется к нему своей, чтобы чокнуться и выпить вместе, оставив младшего глупо улыбаться без капли напитка.       — Иногда некоторые говорят так же до тех пор, пока это не коснётся их самих, — продолжает Чон и кусает внутреннюю сторону щеки.       — Если я влюбляюсь в парня, значит, я влюбляюсь в парня и могу себя с ним представить. Опять не вижу в этом ничего плохого, — ставит точку в этом вопросе Чимин и делает уже последний глоток, удивляясь, как быстро ушла пол-литровая бутылка.       В таком же темпе начинает быстро течь время под искренние разговоры и громкий смех, под кривлянья Чонгука над песнями в плейлисте Чимина и комплиментами о вкусе в музыке от Намджуна. Мелодии, словно гладкий шёлк, оплетают собой время и стекают вниз, сквозь долгие минуты бесед, в которых Ким успевает показать свой скетчбук с новыми эскизами и научить опьяневшего от атмосферы Чонгука держать тату-машинку.       И тогда Чон забывает об ужасающей проблеме, расцветающей на его ребре, а Чимин забывает о запущенной учебе, из-за которой совесть сжирает последние частички самообладания. Смотря на двух веселящихся парней по обе стороны, Пак сам улыбается и поднимает глаза к потолку, с которого на него смотрит собственное отражение. В последний раз — в квартире Намджуна — это закончилось тревожными мыслями, колючими воспоминаниями и звонком от матери. Однако теперь его окутывает спокойствием, неким счастьем и даже лепестками веры, что всё по-любому нормализуется.       Когда Чимин заплывающим взглядом смотрит на экран телефона и видит там третий час ночи, то ужасается, резко вспоминая о матери, не знающей о его уходе, и о том, что телефон сильно разрядился из-за подключения к колонкам. Он подгоняет так и не сказавшего, почему он задержался в студии, Намджуна, даёт подзатыльник ноющему Чонгуку и буквально заставляет его надеть куртку. Последний продолжает театр, когда Ким включает в студии сигнализацию, закрыв её. Осматривает знакомый мотоцикл, от которого Пак держится в стороне, и ахает, просясь покататься, когда Ким заводит его, давая согласие.       Театр одного актёра заканчивается там же, где и начинался, когда Чимин напоминает ему о том, что он пьян, о том, что он уже катался, и о том, что здесь ещё есть его друг, который остаётся один. Чонгук на чужие слова лишь грустно осматривает мотоцикл, жалобно, словно прощаясь навсегда, отходит от чёрного красавца и с видом мученика выуживает из рюкзака телефон, начиная набирать такси.       На выдохе Чимин опять сдаётся, расцепляя руки из замка и отнимая от чужого уха телефон.       — Ладно, выключай. Я доберусь на такси, а ты прокатись с ветерком. Сегодня можно всё, — первое слово он нарочито серьёзно выделяет, давая понять младшему, что он не будет жаловаться на езду в одиночестве, потому что не привыкать.       — Нет, — просто отвечает Чон, вновь поднимая руку и вслушиваясь в гудки.       — Ну я же вижу, как погасли у тебя глаза, — вздыхает порядком уставший Чимин. — Либо ты сядешь, либо я отпинаю тебя.       И не может не улыбнуться, когда видит напротив радостный кивок, а потом активные поползновения на заднее сидение мотоцикла. Намджун вручает младшему шлем, а Чимин вручает ему ключи от дома, ведь доберётся он точно раньше его, и диктует им обоим адрес.       — Намджун-ши, ты за него в ответе. Не гони по пустым улицам.       — Разумеется.       — Чонгук-и, а ты не начинай выплясывать пируэты, когда тронетесь.       Получая в ответ уверенный взгляд и пожелания того же, Чимин усмехается и уже через минуту провожает только звук отдаляющегося мотора, следуя сзади за ним на главную улицу и набирая номер такси. В три ночи вызовов не должно быть много, однако записанный голос оператора всё ещё диктует, что машин нет, вынуждая вновь лезть в телефон и набирать уже другой номер.       Щурясь от резкого контраста темноты и яркости экрана, Чимин спешно заучивает адрес, выуженный из гугл-карт, и всё-таки нарушает данное в шутку обещание не выплясывать пируэты, потому что ветер на главной чудовищный. Словно лавкрафтовский монстр, он окольцовывает высокие дома, ползёт по пустой дороге мимо разгоняющих тьму фонарей и врезается в Чимина, стремясь сорвать с него куртку.       Пальцы, набирающие очередной номер, замирают, так и не добравшись до клавиши вызова.       На другой улице стоит человек.       И смотрит.       Пристально, не шелохнувшись, стоит лицом к чиминовой продрогшей фигуре, и Пак глядит на него в ответ, распахивая от неожиданности губы. Задаётся вопросом, стоял ли он там раньше, вновь утыкается в телефон, но краем глаза наблюдает за точно мужской фигурой, в её манере накидывая на голову капюшон.       Гудки в телефоне возобновляются, теперь кажутся словно кричащими на ухо, привлекающими созданий ночи, и Пак уже проклинает себя за то, что вспоминает произведения Говарда Филлипса и его чудовищ. Сердце ускоряет свой ход вместе с пронизывающим до костей ветром, выбивающим из тела смелость и заполняя её страхом.       В голове, где мысли затевают дворцовый переворот, появляется единственная теория, после проверки которой можно будет либо начинать бежать сломя голову, либо спокойно забить на человека, решившего постоять на другой стороне улицы. Поэтому Чимин начинает движение, пялясь в телефон, и одновременно слежку под прикрытием, вскоре с ужасом понимая, что человек движется прямо за ним.       Вместе с этой теорией подтверждается и другая: Чимин — чёртов магнит для неприятностей и для монстров, название которым — люди. Хочется то ли засмеяться от иронии, то ли завопить, однако на пустой улице его не услышит никто, кроме этого незнакомца, всё ещё следующего за Паком по пятам.       Тело замирает около пешеходного перехода, а пальцы — около нажатой клавиши вызова. Из трубки доносятся судьбоносные гудки, в то время как Чимин вжимается в столб со светофором и не смыкает глаз, стараясь даже не моргать.       Щелчок — и оператор застаёт Пака врасплох, начиная свою заученную приветственную речь, отчего Чимин чуть не подпрыгивает. Мгновенно выпаливает адрес с таблички, висящей на доме, около которого он в страхе держится за столб, и выдыхает, рассматривая улицу вдалеке и вслушиваясь в обещание прислать смс-сообщение с номером машины.       Он буквально спасён. Осталось продержаться пять-семь минут, крепко держась за столб и не сводя взгляда с незнакомца.       С исчезнувшего незнакомца.       Ужас забивает трухой лёгкие, лишая способности говорить. Чимин чувствует себя путешественником в Австралии, который остановился в отеле и обнаружил у себя в номере тарантула с ладонь, отвёл на секунду взгляд — а его не оказалось на месте. Только вот сейчас он бы буквально продал душу, чтобы это оказался ядовитый паук, а не человек, непонятно зачем вышедший на пустую улицу в три часа ночи. Пытаясь себя успокоить, Пак задумывается, что, на самом деле, он точно такой же полуночник, только ищущий путь домой, но оказавшийся застрявшим на льдине, как мамонтёнок. Может, он вообще напугал того человека, вцепившись в столб, как потерпевший?       Это просто человек, а у Чимина — очередной страх на почве его весёлых и увлекательнейших похождений. Поэтому он делает шаг назад и восстанавливает сбившееся дыхание, пряча телефон в карман джинсов.       Тишина на улице практически гробовая, однако парень старается улыбнуться еле видной россыпи звёзд и успокоить дрожащие уголки губ. Получается немного смазано, и он кладёт ладонь на грудь, согревая её и одновременно заставляя сердце затихнуть. Но оно затихает само, стоит ощутить на плечах грубую хватку и не успеть среагировать.       В голове проскакивает только одна мысль: лучше бы он не отрывался от столба, вцепившись в него руками и ногами. Чтобы сейчас не замирать от ужаса и не забывать все приёмы, разученные с Юнги.       В шею впиваются пальцы, плечи твёрдо зафиксированы, пока паника топит сознание, а Чимин размахивает руками и ногами, стараясь как можно скорее отцепить от себя незнакомцев. Миллиард вопросов даже не успевает атаковать голову, как его уже зашвыривают в подворотни и пинают в бок, заставляя лететь прямо в картонные коробки и стеклопакет.       Темнота кромешная, как и просыпающаяся ненависть к подворотням и человеческим созданиям. Слух мгновенно обостряется, позволяя различить грубые приближающиеся шаги, отчего Чимин резко вскакивает и бросается наутёк, тут же врезаясь в стену. Ладони сдираются о кирпичное покрытие, мозг подаёт прощальные сигналы в заведённое сердце, пока Чимин как можно быстрее перебирает ногами. Не задаёт себе лишних вопросов, ставит единственную цель — сбежать — и расширяет глаза на знакомое:       — Да как же ты заебал, блять.       Их неизменно трое: вновь тягучий голос, вновь надменный тон, только теперь ещё и кромешная темнота, которой Пак мгновенно пользуется и перестаёт дышать, чтобы не выдать своё местоположение. Пульсация в голове адская. Вопросов — миллионы, как и то, как они собрались избивать Чимина, ничего не видя.       Один из них включает фонарь, и это полный пиздец.       Успевая вовремя заметить путь из подворотни за мусорным баком, Пак мгновенно засовывает свою жажду справедливости как можно дальше и бросается наутёк. Попутно пытаясь сообразить, как, чёрт возьми, они смогли его выследить, он вынимает из кармана пиликающий смс-кой телефон и вписывается прямо в мусорный бак, кажется, отбивая себе печень.       Топот ног сзади заставляет забыть о боли. Ему вслед кричат проклятия, заверяют, что догонят и хорошенько отметелят за сцену у директора, пока Чимин несётся наобум от хаотичного света, зажав телефон в руке. Мгновенно замечая переулок между плотно стоящих домов, он ныряет туда, не рискует включать фонарик у себя и использует лишь свет от экрана. Перепрыгивает через деревянные доски, цепляет ногой стеклопакет, как цепляет взглядом пожарную лестницу, на которую можно запрыгнуть с помощью мусорного бака. В следующие секунды он отчаянно заползает на него, пытаясь не упасть, и замирает, видя рядом растягивающиеся тени от света сзади.       Мгновенно бросает эту затею, прячась за высокий контейнер и дрожащими руками разблокировывая погасший экран.

«Внимание, устройство разряжено. Ваш телефон выключится через 30 секунд»

      В шоке распахивая глаза, Чимин чуть ли не роняет мобильный на пол и судорожно рыщет по карманам, понимая, что портативной зарядки у него не было и нет. Кровь вскипает от приближающегося света фонарей и крепкого мата, и Чимин сам матерится, сжимая зубы, потому что пальцы не слушаются, не попадают по кнопкам.       Сколько прошло секунд? Двенадцать?       «Он сейчас выключится, прямо сейчас выключится», — воет в мыслях Чимин и открывает контактную книгу, понимая, что на звонок в полицейский участок не остаётся времени. Или они успеют выследить его местоположение? Или подумают, что подростки балуются с номерами экстренных служб? А успеет ли он дозвониться?       Паника достигает предела, а пальцы замирают над контактом Чонгука, в то время как глаза цепляются за недавно вбитый номер телефона.       Последние секунды ссыпаются к ногам.       Только он успевает сбросить сообщением своё местоположение, как экран потухает, лишая его последней надежды на спасение. Распахнутые ладони замирают перед носом. Хочется смеяться до потери пульса, ведь он опять наступает на те же грабли, словно открывает тот уровень в игре, который всё никак не получается пройти, чтобы вновь его провалить, убивая персонажа.       Чимин уже чувствует эту фантомную боль на собственном теле от побоев, от многочисленных синяков, однако вынуждает себя очнуться и резко выдохнуть. А потом вдохнуть, садясь на корточки и осторожно выглядывая из-за мусорного бака: эти придурки разделились в попытках его найти.       Один из них мгновенно замечает его, надвигаясь, отчего приходится вылезти и броситься на него первым, всем весом сшибая с ног. Пак чувствует, как опасность касается своим могильным холодом его плеч, и с размаху ударяет одного из ублюдков коленом в пах. Вновь хочет сбежать, но не успевает подняться, как ему заезжают в челюсть, но смазанным ударом, благодаря чему он успевает крепко стать на ноги. Желтый свет из-за спины позволяет увидеть ещё один целящийся меж бровей кулак, как вдруг в Чимине что-то перемыкает.       Адреналин доходит до мозга, чернильными пятнами полосуя реальность перед глазами.       Мгновенно реагируя и перенося вес на правую ногу, Чимин разворачивается боком и хватает левой рукой чужую правую, сгибает ногу и коленом целится в живот. Затем отпускает хватку и бьёт локтем в чужую шею, а ногой высекает землю из-под тела, чтобы следом вновь получить уже в свою челюсть и тоже рухнуть на землю.       В голове каша, во рту — кровь, а Чимин шарит руками по чужой одежде, куда свалился, бьёт с размаху в спину и тут же получает от другого носком ботинка в живот, перекатываясь на бок. Языком проверяя наличие всех зубов, Чимин усмехается, насчитывая все, и хрипит:       — Трое на одного? Как благородно.       — Завалил ебало!       Его тянут за шкирку на себя, и Пак еле сгибается, впиваясь ногтями в чужие кулаки. Ненавистное лицо приближается к его, и он собирает кровь во рту, через мгновение выхаркивая её вместе со слюной прямо в глаза напротив. Его мгновенно отпускают, и Пак привстаёт на локтях, сгибает колено и изо всех сил пинает нависшего над ним ублюдка по промежности, заставляя его скрючиться.       Переворачивается на живот в попытке встать, скребёт по асфальту носками кроссовок и игнорирует разрастающуюся по телу боль до тех пор, пока на его волосах не смыкаются чужие пальцы.       — Что, не ожидал такого поворота? — хрипит ему в лицо уже другой голос, и его тянут наверх. — Скажи спасибо своему дружку, что как баба выставляет фотки каждую секунду. Какие же вы мерзкие.       Размахиваясь, Чимин локтем въезжает тому под рёбра, разворачивается, чтобы сделать шаг, и со всей силы замахивается в нос, из которого моментально брызгает кровь. Отшатнувшись от этого зрелища, Пак наклоняется назад и дышит через раз, абсолютно не чувствует костяшек и видит остальных вставших, тут же бросающихся в атаку. Чимин отпрыгивает, видит замах и еле успевает поставить блок, чтобы не получить по лицу. Кости мгновенно омывает будто бы огнём, и он почти отпускает защиту, но замечает боковой удар, вовремя блокируя и его.       Его откидывает в рядом лежащие коробки, хрипы вырываются из горла, кровь из прокушенной щеки вновь заполняет рот, и больше нет никакого желания подниматься. Уставшее сознание отключается, перед глазами танцуют яркие разводы, смывают ощущение горизонта, однако он впивается в землю пальцами и поднимается, уже готовый выхаркнуть к чёртовой матери свои лёгкие.       Интересно, Чонгук забил тревогу? Получил ли Юнги сообщение, чувствует ли удары, полученные Чимином? Успеют ли его найти до рассвета?       Смех рвётся из горла, срывая тормоза.       — Мрази, — рычит он и полностью поднимается, как его вновь сшибают с ног ударом в живот. Чимин понимает, что если сейчас он не встанет, то уже больше не сделает это ближайшую неделю, поэтому сдирает кожу об асфальт, хватает ублюдка за ногу и тянет на себя. Слышится глухой звук приклада, который так и говорит о том, что вся эта ситуация всё-таки вышла из-под контроля. Это не просто школьные издёвки, это настоящее покушение на жизнь, с которым Пак ничего не может сделать. Всё, что сейчас он может, — это соскрести себя с земли и вновь подняться, крепко сжимая кулаки и становясь в защитную стойку.       — Вы с ума посходили?! — кричит Чимин из последних сил. — Вы гробите и свои жизни, долбоёбы! За избиение дают срок, и я точно постараюсь, чтобы...       В висок чуть не попадает кулак.       Сил наносить удары больше нет, поэтому он как можно сильнее сосредотачивается на ощущении земли под ногами и старается напрячь отбитые руки, чтобы не получить по лицу. Получит — не выживет здесь, ведь слова летят мимо чужих ушей, рикошетом отлетают от безмозглых голов и опадают наземь с кровью.       Вместе с очередным ударом приходит понимание того, что он может отсюда и не выбраться. Точно так же, как голову прорезают мысли, насколько сильной может быть человеческая жестокость, настолько яркой ненависть, чтобы за свою гордость быть готовым на убийство.       Дойдёт ли он сегодня до дома? Что скажет матери на очередные синяки, когда он, по идее, должен был находиться в кровати? Как будет чувствовать себя Чонгук? Почему всё вообще обернулось очередным покушением на его жизнь? Весело. Всё это просто неебически весело, как и очередной удар снизу, прямо в подбородок, от которого Пак отшатывается, как от пламени, и вновь закрывается искалеченными руками. От них хоть что-нибудь останется?       Яркий свет за спиной вдруг ослепляет, заставляя ещё плотнее закрыть лицо. До ушей наконец-таки долетает громкий рёв двигателя, что окончательно добивает Чимина, который в панике защищает голову и уже чувствует, как его сбивает машина. Однако чудовище за спиной вновь взвывает, а за этим рёвом раздаются чужие вопли, суматошный топот ног, и Пак откидывает полностью ослабшие руки в стороны, выплёвывая кровь на асфальт.       Ухмылка на губах окрашивает их в тёмно-красный с привкусом металла.       Слыша сзади себя грубый хлопок двери и очередные шаги, Чимин ведёт один плечом и рискует упасть, развернувшись, однако удерживает горизонт на месте и щурится в попытке собрать пазл из пятен в единую картину знакомого лица. Разъярённого лица, от вида которого Чимин перестаёт даже дышать, хочет вытянуться по струнке, но боль по всему телу не даёт этого сделать. Лишь впиваться убитым взглядом в агрессивный, который буквально распиливает Пака на кровавые лоскуты, и рассматривать полностью облачённую в чёрное фигуру: водолазку с высоким воротом, мешковатые штаны и кобуру с перезарядкой, опоясывающую правое бедро.       — Есть ли вообще на этой чёртовой земле место, где ты не сможешь ввязаться в неприятности, а? — отчеканивает Юнги и практически дышит в лицо яростью, непроницаемым выражением прожигая в Паке несколько дыр.       — Они сами меня находят, — еле-еле выговаривает и морщится от надоевшего вкуса крови, вытирая её ладонью. Смотрит на свои бледные пальцы, зависшие в паре сантиметров от одежды Мина, а потом переводит взгляд на взъерошенную фигуру.       — Я, блять, самостоятельно прибью тебя когда-нибудь, — рычит Юнги, не на шутку испугав бы находящегося в адекватном состоянии Чимина, однако сейчас эта угроза доходит только до него избитого и потасканного, которому уже плевать на то, что случится дальше.       — Если меня не убьют раньше.       «Возможно, так было бы лучше» остаётся похороненным в грудной клетке.       Чимин смотрит Мину прямо в его чёрные глаза, которые поджигают тьму в каждом уголке подворотни. Чувствует, что сейчас буквально всё взлетит на воздух, ощущает чужую ярость и негодование, эту накалившуюся атмосферу. Понимает, что буквально вырвал Юнги с какого-то задания, а теперь расплачивается, попав под горячую руку. И кажется, что если сейчас сомкнёт веки, то свалится на землю.       — Ты хотя бы один день без неприятностей можешь прожить?       — Они сами меня нашли, — хочет повторить бойко, но получается настолько слабо, и Пак уже сам себя не слышит, пытаясь прогнать надоевший писк в ушах. Хочется смеяться при виде злого Юнги, который трёт переносицу и выдыхает так тяжело, будто Чимин — шестилетний ребёнок, нечаянно подорвавший атомную электростанцию.       Чимин никогда не видел Юнги настолько взбешённым. Видел его непроницаемость, сталкивался с высокими башнями, смотрящими на Пака глазами-бойницами, пытался осмелиться собрать его полуразвалившийся мир, который на утро отстроился заново.       Но выведенным из себя — никогда. Мин придавливал своим хладнокровием, морально уничтожал холодом на дне глаз, однако ещё никогда не поддавался такой мощной агрессии. Он никогда ей не поддавался. А сейчас полыхает, стоя практически в шаге, пока Чимин пытается держать горизонт не вертикально и взглянуть в его доведённое до ручки лицо, чтобы уже умереть по-нормальному.       — Спасибо, — произносит одними губами и делает шаг назад, чуть качая головой.       Юнги злой, как чёрт, но этот чёрт пришёл вытащить чиминов зад из очередной передряги, пусть Мин и сделал это ради собственного здоровья, сейчас готовый голыми руками переломить кое-чей хребет. И в его присутствии сдаваться не хочется. Хочется держаться до последнего, пусть и опустив голову, не имея сил её поднять, стоя с окровавленными костяшками и полным ощущением отсутствия рук.       Да, каждый чёртов раз Чимину требуется помощь, и они оба ничего не могут поделать с тем, что зависимы друг от друга. Но в этот раз Пак всё ещё стоит, противореча своей беспомощности и слабости. Доказывает, что, несмотря на анархию из кошмарных ситуаций, всё ещё дышит и всё ещё жив.       Только вот напускная смелость наравне с уверенностью истончается, заставляя медленно закрыть глаза, сиплыми выдохом и вдохом прерывая шум двигателя. Слезы жгут глаза, смех раздирает грудную клетку — на него нападает всепоглощающая истерика, которую Пак в следующее мгновение сглатывает и просто поднимает глаза к тёмному небу.       Он опять в подворотне. Вновь под покровом ночи впивается в далёкие звёзды взглядом, смакует иронию на кончике языка и высматривает дьявола в чужих глазах, пока покалеченное тело воет вместе с убитым в хлам сознанием. Всё словно повторяется, катаясь в адском колесе, как на колесе обозрения, и вынуждая Чимина проходить один и тот же день, раз за разом, пока он не выплюнет свои внутренние органы и не сдастся. Всё повторяется, лишь с одной лишь разницей в том, что теперь от вида нависшего над ним дьявола хочется только смеяться.       И Чимин улыбается, забираясь рукой в волосы, в следующее мгновение чувствуя, как в нём что-то опять трещит, а из горла рвётся задушенный крик.       Остаётся только два пути: либо сломать себя до конца, поддавшись эмоциям, либо выхватить у Юнги из кобуры пистолет.