Переворот экспромтом

      Юнги не убирает ногу с педали газа, на ходу шарит по закромам одной рукой, безостановочно ворочает головой то на дорогу, то на салон, то на зеркала заднего вида. Чимин не поспевает за этой хаотичностью: он ещё никогда не видел такого суматошного Мина, в этой вырвиглазной толстовке и на украденной машине. Ситуация, однако, не даёт над этим позабавиться, лишь бросает в атмосферу спешки и тревожности. Скооперировавшись с мозгом, Пак на чужой лад раскрывает бардачок одним ударом, даже не зная, что ищет, и зовёт Юнги, но последний, бросив взгляд на содержимое, лишь громко цыкает.       — Что ты искал?       — Маску.       Развернувшись на сто восемьдесят, Чимин исследует пустующий салон, однако удаётся лишь пожать плечами.       Пак видит, с какой силой Мин сжимает челюсти, как иногда придерживает локоть ладонью и виляет на неповоротливом джипе так, будто под пальцами Юнги не руль — а игровой джойстик. Судя по скорости и тому, как Мин старательно объезжает многолюдные точки города с переполненным трафиком, они точно в игре про зомби-апокалипсис. Чимина кидает из стороны в сторону и по салону, и по собственной черепушке, но он успевает заметить хилое состояние Юнги и тут же предлагает:       — Давай я поведу. — На что тут же получает:       — Чтобы нас точно поймали? — цедит Мин и резко дёргает руль влево, успевая пролететь на жёлтый свет. — И так я без удостоверения, к тому же подстреленный, так ещё и у тебя над головой сияющая табличка с «у меня нет прав» на радость ГАИ. Я доеду быстрее, чем мы поменяемся местами.       Замерев из-за пулемётной очереди слов, которых от Мина и за год не услышишь в такой красочности эмоций, Чимин медлит с ответом. Фыркает, уже выучив это выражение лица, напряжённое от физической боли.       — Ты же хотел кинуть машину в какой-нибудь подворотне.       — Ещё одно слово под руку — выкину тебя вместе с ней.       Чимин мысленно щёлкает пальцами: «Бинго». Он предугадал этот исход событий ещё минут десять назад, как и то, что им нужны колёса, чтобы как можно быстрее добраться до знакомых подворотен. И если Мин настолько встревожен, даже не имея сил это скрывать, значит либо то, что есть высокий риск попасть в передрягу, либо то, что его рана открылась. Чимин думает, что Юнги неудачно расставляет приоритеты, что выбор в пользу первого может быть летальным, и уже хочет возразить, как замечает знакомые пейзажи грузных многоэтажек и узких переулков. Кажется, словно через них эта чёрная бадья ни за что не проедет, однако Юнги отточенными движениями проносится почти впритык к бетонным стенам, вновь давит на газ, переключает передачи, поднимает столп брызг, заехав в лужу, и наконец останавливается.       — Выходи, — приказным тоном заявляет Юнги. Чимин, наконец отцепив ладони от ремня безопасности, щёлкает дверью и, потирая шею, вылезает из машины. Ледяной мороз обдаёт с ног до головы.       Через пару мгновений мощный скрежет заставляет его вздрогнуть. Моментально обернувшись, Пак глядит на учинённый Юнги беспорядок и нервно смеётся с автомобиля, забрызганного грязью и загнанного в мёртвый угол — надо будет постараться, чтобы из него выехать.       — Всё-таки напакостил, — не сдерживается Чимин и смотрит на Мина, который с грохотом захлопывает дверь и мелко кивает, идя своим зазубренным путём. Даже не обращает внимания на разводы луж под ногами и снег, спокойно тараня их. Толстовка с косым принтом дракона добавляет этому пейзажу градуса бунтарства. — А ещё говорил, что это я танк, — бурчит Пак и бредёт следом за чужой фигурой, что маячит в потёмках улиц флагом Ватикана.       Треск металлической неподъёмной двери пробуждает воспоминания, которые возвращают на плечи необъятный груз произошедшего и ядовитую тошноту, что всё никак не может оставить Чимина в покое. Эмоции, захороненные в хлипком гробе, рвутся наружу, перелопачивая свежую землю. Взгляд в пол, сырость стен, эхо шагов под высокими потолками. Каждый кошмарным эхом уносится под свод здания, иглами впивается в кожу, сшивает сосуды тревожностью так, что впору зайтись кровью и слечь прямо здесь и сейчас. Однако Пак поднимает взор выше, прячет трясущиеся руки и нагоняет Юнги по лестнице, незаметно оказываясь ближе, ныряя в его еле слышный холод — согревающий, успокаивающий.       Становится легче: с ног спадают свинцовые оковы; тиски, сковавшие грудь, разжимаются. Чимин впервые за всё это время беспрепятственно делает глубокий вдох и выдыхает, вновь собираясь с силами. Он не может сдаться прямо сейчас — ведь тогда какой пример он покажет человеку, ковыляющему рядом? Чего будут стоить его слова? Куда пропадёт то, ради чего он борется?       Слушая щелчки дверных засовов, Чимин сознаёт, что толком и не ведает ответа даже на последний вопрос. Его ведёт нечто эфемерное, неопределённое, но такое чудовищно сильное, что вера сама тянется навстречу, хотя как человек может доверять чему-то зыбкому?       Пак кивает самому себе, уже не требуя никаких установок, чётких принципов, выведенных границ; подаётся вперёд, поднимая уроненные Юнги ключи, втискивается между ним и дверью и наконец открывает её.       Он сказал, что будет его выходом, ведь это именно то, куда так рвётся его нутро. Бесцельно, слепо, но так рьяно — и Чимин не хочет заваливать это сомнениями, даёт этому право на жизнь, как однажды дал его и себе. В праве на существование оно не виновато.       Юнги за его спиной на вольность цыкает так отчётливо, что Чимин еле успевает среагировать и подхватить его перед тем, как чужая маска самообладания не трескается окончательно. Быстро догадавшись, Пак бесцеремонно забирается ладонью под толстовку и чуть не падает вместе с Мином от жара жидкости, растёкшейся по пальцам.       Несколько мгновений он с укором, полным встревоженности, глядит Юнги прямо в глаза, а потом помогает ему добраться до дивана. Тело действует быстрее мозга, словно по мышечной памяти: ноги несут в кухонный уголок, руки ищут аптечку в верхнем шкафчике.       В этот раз Юнги не сопротивляется, позволяет задрать толстовку и разрезать бинты, и Чимин сначала списывает эту покорность на чудодейность прожитого, но вскоре замечает испарину на лбу, бледность и то, с какой силой Юнги сжимает челюсти. Мин держит веки закрытыми, приоткрывая глаза лишь тогда, когда ладони Пака останавливаются. Чимин застывает в пространстве.       Там, во взгляде напротив, плещется слабость вперемешку с уверенностью. Уверенностью в том, что Чимин своими руками может что-то сделать, что-то изменить. Именно поэтому Юнги лишь смотрит — впервые без капли горечи, непоколебимо, тепло — и Пак хватается за этот взгляд, мысленно вопрошает, что ему делать, и получает хриплое: «Только не зови того придурка». Но Чимин зовёт. Зовёт потому, что не помогают собственные знания, потому, что кровь не останавливается, и приходится пачкать ей экран телефона.       А потом пачкаться в собственной, ведь Юнги замечает, с чьего телефона звонит Пак — и это последнее, что Чимину хотелось бы когда-либо лицезреть.       Чимин дёргано отводит взгляд, одной рукой зажимая рану, а другой оставляя разводы на волосах у уха.       Голос трясётся.       Не выдержать.       Вновь страх разочарования, сломленности, шока и боли в чужих глазах. Чимина ими пронзает насквозь. Пак совсем не запоминает, что говорит Намджуну в трубку, слышит оттуда смешок и отчего-то представляет, что среди всех пассажиров корабля только они с Юнги знают, что их посудина тонет. Остальные веселятся на балу, пока они зовут на помощь, но никто не обращает внимания на гостей, пришедших без маскарадных масок.       Чимин не хочет знать, что происходит в чужом сердце. Чувствует, что это окончательно переломит его надвое — и организм катапультирует; но всё ещё нужно дождаться Намджуна, всё ещё нужно цепляться за спасательные круги и искать ключ от запасных лодок, чтобы убраться из этого кровожадного льдистого океана. Паника и страх утянет на дно, однако в чём смысл бояться того, чему так хочется сохранить жизнь?       Поэтому он поднимает глаза. Душа тут же заходится в немом стоне, а из губ вырывается сдавленное:       — Я всё объясню, потом, только верь мне.       Слышится тихий, почти безжизненный выдох. Закрыв глаза, Юнги отворачивает голову и больше не смотрит в чужую сторону.       Чимин боится, что именно сейчас наступит момент, когда они оба опустят руки. Однако он не отпускает разодранную веру в Юнги, в собственные слова — и до прихода Кима борется с потоками крови, уверяя себя, что в их сражении именно он сильнее всех. Успевает поволноваться и о том, как скоро пожалует Намджун, сообразит ли, каким именно путём пробираться через бетонный лабиринт, однако потом ещё раз окидывает Юнги взглядом и понимает, что Ким, скорее всего, всё это знает. Ещё раньше, чем здесь появился Чимин. Ещё глубже, чем Пак когда-либо забирался.       Намджуну требуются секунды, чтобы составить истинный портрет человека. Сколько понадобилось ему с Юнги? Кто же он на самом деле? Имеет ли Пак право всё это знать?       Незапертая дверь отворяется; по квартире разносится твёрдая поступь. Чимин, потеряв счёт времени и беспрерывно следя за наличием пульса, ощущает, как рядом опускается чьё-то тело, как несколько раз просит отойти — и только тогда Пак убирает руки. Отходит на пару шагов назад и не сводит взгляда с происходящего, но оно вдруг искажается, преображается, возвращаясь обратно лишь в момент, когда Юнги несдержанно выругивается.       Дезориентированный Чимин в один шаг достигает дивана, больше похожего на операционный стол с впитавшимися кровяными разводами, кусками марли повсюду, использованными инструментами рядом, за что получает два взгляда: один — злобный, другой — насмешливый.       — Пошли вон. Оба, — в то же мгновение выдает Мин, не отрывая головы от декоративной подушки, и кивает на дверь. — Два брата-акробата.       Чимину хочется усмехнуться, но истощённое тело даже не может опустить руки, до сих пор держа их согнутыми в локте на манер хирурга. Пак глядит на мужчину с большой кожаной сумкой, в длинном пальто и костюме, чем тот абсолютно не вписывается в очертания мирка, где застряли сейчас они с Юнги. Тело дёргается назад, но Пак запрещает себе искать горизонтальную поверхность.       — Раз опять ругается, значит, жить будет, — вместо этого он специально обращается к Киму.       — А то я не знаю. — А тот только и рад продолжить колкость. Намджун переводит взгляд своих пронзительных глаз прямо на Пака. — Всё удивляюсь твоим навыкам. Куда ты там поступать собираешься?       Не давая Чимину вставить и слова, Юнги силой поднимает себя и одной рукой показательно хватает Кима за грудки. Не говорит и слова, в то время как Намджун хмыкает, будто только этой реакции и ждал. Чимин хмурится, уже желая вмешаться и прекратить конфликт, но Намджун неожиданно меняется на глазах и выдаёт:       — Ты ведь знаешь? — Смотрит Мину прямо в глаза. — Всё, что мешает этому парню, это эмоции.       Юнги дёргается, как от пощёчины. И пусть Пак не до конца осознаёт смысл фразы, ладонь Мина крепче стискивает ткань у чужой шеи, как вдруг Юнги расслабляется и поворачивает голову к младшему.       — Видел? — Кивком указывает на третьего лишнего. — Держись от него подальше.       Кто и для чего на самом деле тут разыгрывал спектакль, мысленно усмехается Пак, видя анализирующий прищур чуть застанного врасплох Кима. Его провокация не удалась, хотя кто знает, что он на самом деле планировал.       Юнги вновь указывает на дверь, перед этим отпустив чужой воротник и бросив Киму неоднозначный взгляд. Пусть и с лисьими повадками, подозрительный в каждом слоем слове и движении, всё-таки этот человек примчался по первому же зову, отставив в сторону любые вопросы. И, кажется, делал это уже довольно долгое время, раз уже вобрал в себя привычкой.       От глухого стука и звона закладывает уши. Под шорох одежд возвращается тошнота.       Чимин фокусируется на происходящем только в момент, когда Намджун, вытянув из шкафа вещи, швыряет их в Юнги, чтобы перестал походить на банк крови.       — Переодевайся, — бросает голосом, не терпящим возражений.       Уже свыкнувшись с металлическим запахом, Пак вдруг начинает чувствовать его заново, когда Мин сбрасывает с себя остатки толстовки, а те, в свою очередь, падают на пол, обнажая однотонную обивку дивана, превратившуюся в дизайнерский кошмар.       Вздохнув, Чимин хватается за кухонную тумбу. Уводит взор куда угодно, лишь бы отойти, лишь бы голова не взрывалась, а тело не выло натянутой струной. Он через силу разыскивает на полу отброшенный телефон, глядит на кровавые полосы, на собственные закоченевшие руки и думает, что еще пару секунд осознания — и он свалится на месте.       В голове что-то трещит, заставляя морщиться. Приходится разграничить реальность на ту, где он, беспомощный, два раза чуть не увидел, как человек лишается жизни, и на ту, где смерти не существует.       — Чимин, — зовут его со спины. Приходится выкорчевать себя из воображения, выдохнуть и с готовностью развернуться. — В коридоре длинная вешалка. Принеси-ка её, — бросает Намджун младшему, который в пару шагов достигает прихожей и невидящим взглядом считывает лишь образы предметов.       — Которая для курток?       — Да.       Чимин в одно мгновение снимает с вешалки пару вещей, отрывает её от пола и несёт обратно, по указке ставя её около кровати, куда уже переместился Юнги, а сейчас еле остаётся в сознании.       Пак, бросив взгляд на чёрную одежду, на мгновение видит в ней красную и мотает головой. Отходит в сторону, наблюдая, как Ким вешает на импровизированную капельницу какой-то прозрачный раствор и перевязывает руку в сгибе локтя стяжкой. Чимин на всякий случай рассматривает каждую деталь, кроме иглы не видя больше ничего, и отрывается лишь тогда, когда Намджун заканчивает.       Пак глядит на прикреплённый к чужой руке катетер и догадывается, что всё только продолжается. Он переводит взгляд с уснувшего Мина на поднявшегося Намджуна, который вручает младшему букет из медикаментов и беззвучно разворачивается.       Шелестят инструменты, шумит позади вода — Чимин всё ещё пребывает в трансе, отсчитывая про себя секунды. Воли хватает лишь на то, чтобы положить букет на прикроватную тумбу и слушать всё, что ему говорят. А затем — щелчок замка, повороты в замочной скважине — Пак краем мозга осознаёт, что у Кима есть собственная копия ключей от этой квартиры и, кажется, огромная шкала доверия от её хозяина.       И тишина. Едкая, вакуумная, не дающая спуску.       Чимин делает всё, чтобы её нарушить: выискивает на барной стойке бумажные полотенца, снимает сразу целую катушку, наматывает на ладонь и идёт оттирать усеянный каплями паркет, как будто сейчас эти монотонные движения взад и вперёд — именно то единственное, что способно унять разум.       Писк в ушах Чимина мешает ему что-либо услышать. Всё, что Пак видит перед собой, это витиеватые древесные росчерки на досках, постепенно возвращающих свой цвет, и неизвестно откуда взявшиеся моющие средства.       Когда руки начинают зудеть от едкой химии, Чимин поднимает голову, находя себя за безрезультатным очищением дивана и с щёткой в руках. Смотрит на раскрытые кухонные шкафчики, распахнутую дверь в ванную, разорванные упаковки салфеток из микрофибры и совсем не помнит, что всё это сделал именно он. Приходится наводить порядок уже за собой, попеременно сталкиваясь взглядом с содранной кожей ладоней.       Захлопывается последняя дверца — а за окном солнце уже начинает клониться к горизонту. Монохромные жилые дома прячут яркий диск за собой, пока их слитные балконы всё насыщеннее окрашиваются в тёмно-малиновый.       На небе трепещет градиент из светло-голубого в густой пепельно-фиолетовый. Чимин смотрит на это неожиданно пустыми глазами, наконец переводя взор на измятый ватиканский флаг. Всё на выброс.       И вновь тишина. Чимин оглядывается вокруг, идёт к кровати и на всякий случай щупает чужой пульс. Ровный, лишь с парой фистул.       Пак набрасывает на Юнги край пледа.       Прислушивается к слабому, но заметному дыханию, и уже выдыхает сам.       Всё.       Он справился.       Тело в ту же секунду прибивает к земле килограммами осмия. Ноги никак не слушаются, не отрываются от земли, сколько ни командуй — только голова вновь поворачивается в сторону окон. Чимин перегибается через кровать, тяжёлой тканью занавешивая наружный мир: в океане их уже достаточно укачало.       Он приходит в себя ещё несколько минут, прежде чем заметить выпачканные рукава толстовки и стянуть её с себя, оставаясь в объёмном чёрном свитере. За рукав волоча её по полу, Пак заходит в ванную и на мгновение неожиданно сталкивается с прошлым собой: зашуганным, дёрганым и вечно старавшимся сбежать.       Уголок губ ползёт вверх. Чимин опускает рукава толстовки в раковину, капает на них мыло — и принимается повторно сдирать руки в стирке. Запоздало поняв, что так на ткани останутся мыльные разводы, он мочит её полностью, вдруг осознавая, что трёт слишком слабо.       Пальцы зудят вместе с запястьями, когда Чимин резко отшатывается и приходит в себя, глядя на пар, валящий от воды, и слезшую кожу, набухающую свежими трещинами. Трясущимися пальцами он впивается в волосы, отступая к стене.       Холод плитки не отрезвляет. От столкновения на него падает полотенце, которым он почти принимается продолжить оттирать невидимую кровь, но приказывает себе остановиться.       Просто подождать. Подождать, пока хаос в голове не стихнет, пока запертые эмоции наконец не вырвутся наружу из-под ресниц. Он смотрит на свои ладони и аккуратно кладёт их на колени. Понимает, что больше не нужно держать себя в руках.       С шумным выдохом Чимин откидывается на стену, пытаясь за минуту выплакать все распирающие его чувства.       Он позволяет всему, что произошло за эти дни, освободить перегруженное тело и душу. Плечи заходятся в тряске. Чимин смотрит в потолок, обжигаясь светом.       Слёзы просто стекают вниз по щекам, восстанавливая покой в теле.       Он выходит из ванной комнаты другим человеком, чистым, оставив тяжёлый груз переживаний и заходящихся в безумии мыслей за порогом, в то время как их место занимает приятная пустота, колкой свежестью расползаясь по мышцам.       Из неплотно задёрнутых штор пробиваются ультрамариновые сумерки. Чимин подходит к кровати, в который раз касаясь шеи всё так же отвернувшегося спиной Юнги, и пару секунд гипнотизирует его потерявшее краски лицо, неожиданно думая о том, что станет хоть художником, чтобы заново его расписать.       Ещё один глубокий вдох и выдох. Он оглядывает квартиру и, наконец ощутив себя в ней, проверяет входную дверь, дёргая её от себя, снимает обувь и идёт к новоиспечённому психотерапевту — уборке, занимая себя до наступления полной темноты.       Хотя гудение в мышцах наконец отрезвляет, поверхности для чистки всё же заканчиваются. Сквозь потёмки Чимин обустраивает себе уголок на барной стойке, стащив со стола Юнги компактную лампу на батарейках, и долго настраивает её, согнувшись над своими тетрадями.       Он глядит на исписанные листы, но не может разобрать ни слова. Буквы с цифрами кажутся древнегреческими письменами, линейка бесконечно съезжает вниз и сливается с холодным светом.       Он правда старается не отрываться от конспектов каждую секунду, но всё-таки выпускает ручку из пальцев. Трёт глаза до вспышек калейдоскопа и поднимает голову, щурясь в сторону сваленных на тумбе медикаментов, а потом — на почти закончившийся раствор.       Застыв в одном положении на ближайшие двадцать минут, Чимин монотонно считает капли, прежде чем встать и, помыв руки, подойти к капельнице, чтобы снять её. Он с чёткостью до слогов вспоминает всё, что объяснял ему Намджун: как набрать в шприц физиологический раствор, как заполнить им канюлю и как она выглядит, как отсоединить капельницу. После Чимин промывает катетер и вену, вставляет канюлю, распаковывает короткую стерильную трубку, надевает её на канюлю, свернув пополам и завязав, и, разогнувшись, чувствует себя так, будто его тело и дух покинули последние силы.       Приходится возвращать сбитое дыхание в норму, внимательно наблюдая за результатами своих действий на наличие побочных эффектов. Волнение заново принимается разгрызать кожу рук.       Это не первый раз, когда Юнги попадает в подобные передряги, но первый раз, когда из них его вытаскивает Чимин. Первый раз, когда он берёт чужую жизнь под своё крыло и тревожится в попытках не сделать хуже: и физически, и морально.       Он глядит на бледную кожу, следит за негативной реакцией организма — и выдыхает на её отсутствие. Возвращается к бумагам и, прижав к себе тетрадь с зацепленной за обложку ручкой и вложенными копиями заданий, опускается на холодный пол напротив Юнги. Спиной к барной стойке, глазами к еле видимо вздымающейся грудной клетке.       Невидимый запах крови опять терзает лёгкие; в памяти всплывают все кадры, где Чимин с ней столкнулся, и Пак впивается пальцами в свитер, шикая от боли.       Успокойся, уговаривает он себя. Бегает глазами по округе в поисках включения подогрева, но бросает эту затею, вновь принимаясь за учёбу, чтобы только не возвращаться воспоминаниями в произошедшее.       Свет лампы не дотягивается до Чимина — глаза начинают болеть уже через полчаса беспрерывного сверления бумаг. Запястье затекает, хотя не написано и строчки.       Мозг взрывается от обилия мыслей, которые жужжат роем надоедающих насекомых и прекращаются только в момент, когда Пак откладывает тетради и перемещается к объекту беспокойств.       Хочется улыбнуться от мирного и расслабленного выражения лица напротив, от живучести его обладателя даже тогда, когда тот жить не хочет. От бледности и залёгшей под глазами синевы — переодеть, закутать в тепло и дать отоспаться, всё это время сидя у кровати сторожевой собакой.       На столе жужжит телефон.       Чимин уже хочет подняться, как с кровати доносится шорох: Юнги, строго хмурясь, тянет на себя край пледа и пытается в него завернуться, но у него ничего не получается, отчего он хмурится ещё сильнее и вытягивает руку. Пак всё-таки смеётся — устало, совсем неслышно, — чтобы не потревожить эту забавную и одновременно такую беззащитную картину, и продолжает оставаться на месте. Хочется ещё немного побыть в этой мягкой атмосфере, возродившейся из суматохи, хаоса и ядовитой тревоги. Именно сейчас её ценность ощущается по-особенному: неизмеримой, почти физической.       Мобильный уже не донимает. Ужасная усталость теперь не кажется такой ужасной.       Пак бросает взгляд на ладонь Юнги, лежащую прямо около самого края, и ложится рядом с ней на свои скрещенные руки. Голова слишком тяжёлая, чтобы её поднимать, поэтому он разрешает себе посидеть так ещё немного, но потом всё-таки прикрывает глаза.       Минута за минутой проносятся в полудрёме, прежде чем Чимин приходит в себя и обнаруживает перед собой точно такой же пейзаж, как когда и засыпал: темнота, чуть озаряемая тусклым светом, чужое запястье и чёрный плед. Он разгибается, осознавая, как затекла спина, и вновь смотрит на Юнги, который вдруг морщится и медленно поднимает веки.       Чимин кладёт подбородок на руки и мягко смотрит в ответ.       Настоящие глаза Юнги невероятно тёплые. Они блестят сокрытым в этом чернильном омуте, каким-то эфемерным волшебством так, что хочется его коснуться, снять ночное наваждение, разбив об острые грани реальности. Однако оно не разбивается. Его свет не гаснет, успокаивается и забирается на самое дно грудной клетки. Чимину кажется, что оно уже больше никогда оттуда не выберется.       Всё это время он держался лишь потому, что заставлял себя идти от цели к цели: найти, спасти, отвезти, проследить. Чимин держался из-за этого, но сейчас что-то щёлкнуло на глубине сердца, нечто завелось, только чтобы держаться ради этого.       — Ты не ушёл? — хрипло произносит Юнги, нисколько не прячась за выстроенными стенами. Чимину хочется податься вперёд, лишь бы этого не упустить, но он всего лишь мотает головой. Ждёт, цепко хватаясь за представший перед ним образ.       Юнги убирает руку, расплывчато глядя на изгиб локтя с катетером, а потом на вешалку рядом с кроватью: видимо, соображает, когда это успело здесь появиться.       — Из-за лекарств такой сонный? — мягко улыбается Пак и уже предвкушает очередную колкость, как Мин вдруг просто кивает и трёт висок, щурясь так, будто у него в голове на полной мощности орёт магнитола. — Спи тогда.       Пальцы нервно подрагивают. Чимин не сводит взгляда с Юнги, на которого падает лишь полоска уличного освещения и собственная тень от лампы за спиной, и окончательно расслабляется, освобождая сердце, унимая волнение. В этой небольшой квартирке он чувствует себя защищённым, спрятавшимся от всей вселенной. Кажется, будто бы здесь не существует времени, других людей — лишь приятная прохлада и умиротворение.       Юнги моргает пару раз, оглядывается и с хриплым выдохом переворачивается на бок, нащупывая что-то на стене под подоконником. Чимин соображает только в момент, когда полы не начинают теплеть, а Мин не говорит:       — Возьми плед в шкафу на второй полке снизу. — Видно, как он вынуждает себя держать контроль над ситуацией, а Паку всего лишь хочется поинтересоваться, для кого он так старается. — И не сиди на полу.       — Диван в минусе, — выдаёт младший и не собирается сдвигаться с места.       — Там есть кресло.       Усмехнувшись, Чимин всё-таки принимает заботу, еле встаёт на затёкшие ноги и подходит к шкафу, отодвигая дверцу и вынимая оттуда ещё один чёрный плед. Пак смотрит на него пару мгновений, а потом разворачивается и опять опускается на пол рядом с кроватью, игнорируя обмораживающий взгляд: Чимин научился под ним греться.       Он укутывается в ворсистую ткань и вновь кладёт голову на руки, с какой-то затаённой радостью разглядывая Мина.       — После всего… — вдруг разбивает тишину Юнги. В севшем от изнеможённости голосе слышна строгая серьёзность, будто бы Мин подбирает слова для вопроса, не терпящего отлагательств. — У тебя последний шанс уйти. Избавиться от этого. — Каждой буквой он будто бы вбивает гвоздь в крышку своего гроба. — После всего, что ты пережил.       Чимин понимает, о чём он. Вспоминает разъеденные химией и кипятком руки и сильнее натягивает рукава свитера, стараясь не морщиться. Вкус кромешного страха и паники горчит на языке, отталкивая, обжигая, однако Пак отрицательно качает головой, уже не раз и не десять взвесив все «за» и «против». Чимин знает ответ, как и то, что он не изменится.       — Я тебе уже на это отвечал.       — Я спрашиваю ещё раз.       Пак улыбается, не имея сил оторваться от Юнги. Живого, привычно хмурого, опять задающего глупые вопросы. Складку между бровей хочется разгладить пальцем, а самого укутать в одеяло, чтобы не думал о плохом, прекратил свои расчёты того, когда же они свернут на кривую дорожку. Чимин хочет позволить ему спокойно выдохнуть, чтобы Мин ощутил то, к чему так тянется его сердце, но к чему он не разрешает себе прикоснуться. Хочется обхватить его лицо двумя ладонями и смотреть в его глаза так долго, чтобы он забыл обо всём: кто он, где находится, что происходит. Забрать его чувство вины, подарить толику своей свободы.       — Нет, — произносит очередное и для пущего запоминания мелко мотает головой. — Никаких последних шансов мне не надо.       — Я бы схватился за него. Вернулся к тому, откуда начал, пошёл бы другой дорогой.       — Возвращайся, — кивает Пак и наклоняется ближе. — Организуем тебе последний шанс. А я не вернусь. Я не хочу.       Юнги ничего не говорит. В сантиметрах сорока смотрит в потолок, как совсем недавно делал это младший, хотя взгляд устремляется дальше, выше, и с тяжёлым выдохом трёт переносицу рукой.       Губы непроизвольно растягиваются в широкой улыбке: Юнги не выказывает возражений. Пак сразу же прячет её в вязи свитера, пока Мин выдыхает глухое «ты невыносим», сразу же получает «есть в кого» и поворачивается, грозно смотря на Чимина, на которого эти молчаливые угрозы уже не действуют. Тогда он вздыхает и возвращает серьёзное, всё такое же серое выражение лица, затронутое беспокойством.       — Как ты умудрился познакомиться с Намджуном?       Они меняются местами. Чимин устраивается поудобнее, набросив на плечи плед, и без утайки рассказывает:       — В баре, где у Чонгука должен был быть концерт. — Юнги вздёргивает бровь, а Пак спешит быстрее пресечь недовольство чужой глупостью не связываться со странными незнакомцами. — Ничего противозаконного не было, — утверждает и запоздало вспоминает гонки, алкоголь и пробуждение на чужой квартире с сорванным поцелуем. При одном воспоминании его вдруг передёргивает. — Просто выпили, а потом начался концерт. Я впервые побывал в таком людном месте, это было… Так… — Жуя губу, он пытается подобрать эпитеты, хоть как-то описывающие ту неуёмную бурю эмоций, но останавливается лишь на: — Свободно. Перерождающе.       Юнги с одобрением хмыкает. Вновь подбирает слова, отображая на лице сложную гамму эмоций.       — Чёрт бесстыжий, никогда не упоминал мне о тебе. Раскрывает рот только тогда, когда ему выгодно.       — Казалось, — задумывается Чимин, — при близком общении начинаешь его узнавать.       — Дело в том, что ты действительно его узнаешь. Но его ли настоящего или одну из масок — вопрос.       — Я всегда пытался поймать его на вранье, но каждый раз, как он начинал говорить, ему хотелось верить. Раз мне так сильно хотелось, значит, что-то было не так, и я продолжал сомневаться.       Юнги хмыкает:       — В этом весь ты.       — Это ты мне постоянно талдычил быть осторожнее, вот я и был.       — На самом деле, — хмуро продолжает рассуждение Мин, — он не лжёт. Он никогда не лжёт. Ловко манипулирует словами и людьми, но никогда не лжёт.       — Кто он?       — Много кто, — бросает не без доли сердитости и отворачивается к потолку, чтобы высказать ему свои недовольства: — Все его ярлыки объединяет одно: он информатор.       — Так он собирает информацию, — тянет Пак и ставит мысленную галочку напротив пунктика о Ким Тэхёне. — Похоже на него. — Юнги кивает в ответ.       Чимин жуёт губу, загривком чувствуя, что все эти слова — лишь подводка к главному вопросу. И оказывается прав:       — Он не удивился, когда увидел нас вдвоём, — замечает Юнги. Пак колеблется, вздыхая: узнавать, что он — полный придурок и умудрился так глупо прогореть на метке, будет не шибко приятно. — Я так полагаю, он уже узнал всё, что ему надо.       — Нет, — вдруг отрезает Чимин, ощутив нотки горечи в чужом тоне. — Он увидел. Моя ошибка.       Взгляд Юнги меняется за считанные секунды.       — Как? — произносит сурово, как обычно напредставляв себе неблагоприятных сценариев.       — Ночевали с Чонгуком у него на квартире, — спешит ответить Пак, но Мин всё равно качает головой. Чимин не хочет добавлять подробностей в виде «мы были пьяные» и «с нами был Ким Тэхён», ведь если Мин узнает, куда успел вляпаться Чимин, его навсегда выставят за дверь и не подпустят даже на километр. Всё, на что хватает соображений, это на перевод темы: — А вы как с ним познакомились?       Досадное цыканье служит ему ответом — и младший сознаёт, что за одно мгновение добрался до самой глубины и теперь зависает в ожидании, поглотит ли она его или позволит дышать. Юнги обводит взглядом чужое лицо, возвращается к глазам и выбирает второе:       — Мы выросли вместе. Я… — морщится, массирует переносицу пальцами, подавляет всплески злости. — Рука об руку в школе, в компаниях, в… — опять цыкает, вздыхает, будто бы сложность впервые говорить об этом сжимает горло когтистой лапой. — Когда я больше не мог вернуться к семье, этот идиот пошёл за мной, только другим путём. Пытался найти способ вытащить меня и оказался там, где оказался. Потерял всё. И себя.       Юнги резко дёргает плечом — да так больно, что ему приходится схватиться за бок и перестать исходить нетерпимостью.       — Ты уверен в этом? — Как гром среди ясного неба. Юнги выглядит так, будто бы жаждет, чтобы Пак забрал свои слова обратно. — Уверен в том, что он потерял себя?       — Ты издеваешься?       — Ты у него об этом спрашивал?       — Я это видел. Это очевидно.       — Вы говорили об этом хоть раз?       Юнги нехотя замолкает. Чимин качает головой, вынося вердикт:       — Ну вот, как всегда за всех сделал выводы и всё решил.       Намджун обычный. Он не хотел, чтобы Чимин специально ему верил, ведь какую выгоду можно было сыскать с неразумного школьника? Ким никогда не ограничивал его волю. Он стал тем, кто он есть, избрав собственный путь, а не из-за Юнги, и даже сквозь склоки и раздоры до сих пор присматривает за своим старым другом. Сколько минуло лет? Сколько им прошлось пройти?       — Вы оба похожи. Рвётесь на эшафот, никогда не выбирая себя, — бросает Мин возмущённое в потолок.       Чимину остаётся только наблюдать за последствиями и внимать, медленно расширять глаза в осознании того, почему Юнги так резко реагировал, почему постоянно твердил об опасности и не желал с Паком даже водиться. Потому что одного человека извалять в крови уже хватило — второго не выдержит.       Пак выравнивается, соотнеся в голове все детали. Скользит взглядом по перебинтованной шее, к плечам и ниже, останавливаясь на чужом сердце и мысленно задаваясь вопросом, сколько оно уже вынесло и как держится сейчас.       Однако не он один с головой погружается в созерцание. Подавляя жажду загубить настоящее в пользу прошлого, Юнги щурится на Чимина, пропавшего в думах, и пропадает тоже. И время в этих четырёх стенах исчезает вместе с ними. Остаётся лишь умиротворённость, когда Пак вновь опускает голову на руку, с улыбкой разглядывает разморённое таблетками состояние Мина и уже сам начинает проваливаться в дрёму, как вдруг ощущает лёгкое прикосновение к волосам.       Сначала Чимин думает, что ему кажется. Он открывает глаза, наблюдая за тем, как Юнги хмуро глядит чуть в сторону и еле слышно перебирает прядь за ухом.       Чимин набирает воздуха, чтоб задать вопрос, но отчего-то молчит. Юнги отвечает сам:       — Вымазался.       Вспомнив, что он запачкал кровью почти всё, что только попалось под руку, а в особенности телефон, Пак аккуратно подаётся навстречу. Юнги возится ещё пару мгновений, пока младший продолжает неспешно погружаться в сон, и, закончив, ненароком заправляет прядь за ухо. От щекотки Чимин потирает шею рукавом, ещё больше растрёпывая свой хвостик, но замирает от пристального взгляда.       — Что это? — Безжизненность возвращается в чужой голос. Юнги мелко кивает туда, где младший на всякий случай прятал ладони, но план, как оказалось, всё же провалился.       — Забыл надеть перчатки, когда убирался? — Чимин проигрывает опять, перестав следить за языком и интонацией, запамятовав убрать оттуда неуверенность. Отмазка выходит смазанной, вовсе не нужной, на что Мин лишь устало вздыхает.       Но что мог сделать Чимин? Именно это помогло ему остаться в здравом уме и сохранить рассудок, он не собирается себя за это винить.       Уже приготовившись отвечать на возмущения, Пак вдруг понимает, что Юнги не собирается его винить тоже. Мин смотрит на него взглядом, запертым в тюрьме из кирпичных сожалений — и Чимин пытается спрятать руки, отодвинуться и отвернуться, но ему не дают этого сделать: Юнги берёт его ладонь в свою и опускает их на плед.       Чимин застывает.       Неожиданная мягкость обдаёт руку жаром. Пак, дёрнувшись, старается ухватиться за неё как можно быстрее, ведь кто знает, когда Мин передумает, и сжимает ладонь крепче.       Но Юнги не убирает её. Закрыв глаза, он утыкается лицом в подушку, позволяя младшему беспрепятственно разглядывать шрам на линии челюсти, родинки у носа, темнеющие круги под глазами.       Пак возвращает взор к ладони. Гипнотизирует эту картину, почему-то взрывающуюся искрами, и не боится позволить своему сердцу взорваться вместе с ними. Еле слышное тепло убаюкивает — Чимин знает, что у него будет болеть спина, но не смеет лишить себя этого мгновения, поэтому укладывается рядом.       Только он расслабляет запястье, то вдруг чувствует, как Юнги слабо стискивает ладонь пару раз и тут же её убирает, переворачиваясь на другой бок.       Пак глядит ему в спину и улыбается на молчаливую благодарность. И как Мину пришло в голову, что Чимин мог куда-то уйти?       Усталость наваливается мёртвым грузом, позволяя вмиг заснуть, а разлепить веки уже часов через восемь, под разрывающийся со стола будильник и с ужасно затёкшим запястьем.       Чимин трёт глаза, выцепляя ими из представшего пейзажа два кошмарно скомканных чёрных пледа, лучи солнца, подёрнутые рассветной дымкой, и Юнги, который одной рукой зарывается в волосы, а потом ей же огревает младшего подушкой по голове. Пак, чуть успев увернуться, но всё же получив по плечу, поздновато раздумывает о том, что стандартный рингтон смартфона может свести человека с ума. Телефон разрывается адскими звуками, поэтому приходится подняться, на негнущихся ногах запутаться в одеяле и врезаться боком в стол, но наконец отключить эти вопли.       — Вот говорил тебе не сидеть на полу, — звучит со спины такое сонное, что впору умиляться, однако младший лишь шипит саркастически:       — Конечно, кровать себе заграбастал, а я перебивайся.       Юнги резко поворачивается, чтобы выпалить что-нибудь поострее, но взамен хмурится и глубоко дышит от напавшего головокружения.       — Карма, — припечатывает Пак, а затем рыщет по шкафчикам в поисках стакана, набирает воды и протягивает Юнги пару таблеток из баночек, оставленных Намджуном. — В обед опять капельницу нужно поставить, — добавляет. Мин смотрит на лекарства с таким отвращением, словно питался ими несколько недель, но глотает их, всё это время сердито прожигая взглядом ладони Чимина. Последний, цыкнув, подавляет в себе желание съязвить, как Мин вдруг пытается встать, проваливает попытку, хватается за бок, валится обратно и лишь вздыхает. Всё равно садится через силу, прижавшись виском к стене.       — Неси аптечку, калека.       — Кто бы говорил. — Чимин вместо этого идёт ставить чайник. — Мне уже не надо. Сиди и не дёргайся.       — Неси.       Фыркнув, Пак наблюдает за тем, как тускло горит подсветка на электрическом чайнике, идёт к холодильнику, стойко игнорируя пилящий спину взгляд, а потом всё-таки водружает на кровать аптечку и показательно заявляет:       — Тут уже ничего не осталось.       Юнги скептически уставляется на него.       — А Намджун бинтов никаких не дал, вот совсем, да? — Чимин закатывает глаза на сарказм.       — Бинты есть, — нехотя соглашается он. — А мазь закончилась.       Юнги не успокаивается, пока не проверяет сам. Хмурится до того забавно, что Чимин уже готов просидеть так хоть час, однако Мин выуживает почти израсходованный тюбик заживляющей мази и требовательно вытягивает правую руку.       Демонстративно давя в себе улыбку, Пак вытягивает свои в ответ. Не глядит на них, избегая этих кандидатов на свидетельство о смерти: покрасневшую и растрескавшуюся кожу, царапины, кое-где всё ещё кровоточащие от движений. Он не горит желанием и выставлять их на обзор, но Мин за пару мгновений управляется с мазью, даже не оторвав головы от вертикальной поверхности, чтобы не потерять ориентацию в пространстве, накладывает остатки бинта, доставая его из-под завалов на тумбочке, и лепит поверх всей конструкции пластырь.       Чимин усмехается, глядя на каких-то зверушек в голубых цветах. Солнце, рвущееся между плотных штор, подсвечивает котячьи мордочки и какие-то буквы рядом с ними.       — Хватит смеяться.       Но Чимин не может перестать. Собственные воспоминания о неловкой встрече во дворе дома лишь подкидывают дров в огонь, а Пак ловит себя на мысли, что хочет, чтобы Мин больше никогда не закрывался, позволяя видеть всё больше и больше своих эмоций. В эту мягкость хочется кутаться и кутаться.       Отсмеявшись, младший благодарно качает головой, как вдруг серьёзнеет, подхватывает подол чужой рубашки и осторожно тянет вверх, обнаруживая чистую повязку. Выдох облегчения прорезает неожиданно тяжёлую паузу. Недоумённый, Чимин вопросительно глядит на Юнги, который потерянно моргает пару секунд, запоздало дёргает рукой, будто решает, перехватить чужую или нет, и сводит брови к переносице.       — Всё нормально.       Пак щурится на фразу, понабравшись недоверия. Юнги сипло выдыхает, демонстрируя усталость, и говорит:       — Не смотри так. Можешь просто проверить, когда надо.       Теперь приходит очередь Чимина удивляться, отчего он выпаливает:       — Ни смеяться нельзя, ни смотреть… — И поднимается с места, чтобы убрать аптечку и подхватить по пути с пола тетради. Следующим пунктом становится поиск чая или кофе, поэтому приходится молчаливо обратиться к Юнги, что подсказывает его местонахождение и продолжает сидеть с закрытыми глазами, пока Пак хозяйничает, как у себя дома, и даже забирается с кружкой чая на кровать, отодвинув вбок одну штору и обустроив место на подоконнике под чаепитие.       — Это какой-то кошмар, — прерывает Мин и всё ещё не открывает глаз. Чимин поворачивается к нему, отхлёбывая какой-то цейлонский с бергамотом.       — Что именно?       — То, как рано ты просыпаешься.       Пак смеётся опять.       — Привык из-за учёбы. А ты до обеда спишь?       — Весь обед. Ночь занят, день сплю.       Чимин качает головой, выражая понимание.       — А если бы не был ночью занят, тоже бы рано просыпался?       — Нет. Спал бы целыми сутками.       Чимин прыскает от смеха, интересуясь:       — А я тебе тут весь режим сбиваю, да?       Во взгляде напротив читается мгновенное «именно так», однако Юнги отчего-то медлит, глядит в окно за плечом Чимина и усмехается.       — Сбивай сколько хочешь. — И закрывает глаза, замолкая.       Чимин так и зависает с кружкой в руке. Смотрит то на неё, то на Мина, смущённо выдаёт «А у тебя чай ужасный», получает в ответ «Ему года два» и расширяет глаза.       — А тот где? Который в прошлый раз пили?       — Закончился.       Пак придвигает чашку к себе, рассматривая её содержимое, а потом просто пожимает плечами и продолжает спокойно чаёвничать. Не услышав реакции, Юнги через силу приоткрывает один глаз и поднимает бровь.       — Что? Заварка как заварка, новая жизнь в ней пока не завелась.       Юнги опять закрывает глаза, никак не реагируя. Чимин, погоняв горькость на языке, всматривается за горизонт нового дня, ощущает этот утренний туман всем своим телом и мечтает выбраться наружу: обратно в Пусан, к лесу, к озеру.       — Так ты тут уже два года? — вдруг вырывается у него.       — Чуть больше.       Столько времени, а эта квартира до сих пор выглядит нежилой, идеальной до блеска чистоты и скрежета зубов, хотя и поселялись в ней не для того, чтобы жить. Кроме наклейки «аварийный выход» на стекле в ней из хаоса действительно только Чимин.       Из мрачных догадок выводит незнакомая вибрация телефона. Пак оборачивается, бросая взгляд на катающийся по рабочему столу мобильный, и переводит его обратно на Мина, который уверенно изображает из себя глухого.       — Принести?       — Сиди.       Телефон замолкает и спустя минуту начинает трезвонить по новой.       — Может, всё-таки?..       — Это рабочий. Раз звонят, то что-то серьёзное. Пусть потеряют меня ещё на день.       Несколько секунд Пак обрабатывает информацию, а потом смело соглашается:       — Ну и правильно, к чёрту их всех.       Чимин отставляет от себя кружку, слезает с кровати, подходит к столу и жмёт на кнопку выключения устройства, хватая его в ладонь и раздумывая, куда бы закинуть его с глаз долой. Кивнув самому себе, он выдвигает узкий ящик стола, как вдруг замечает прикованный к себе взгляд. Совершенно новый, непривычный — невозможно прочитать или опознать, лишь смотреть в ответ и ожидать вердикта. Юнги вновь погружается в себя — и его вновь хочется достать из этой глубины, поэтому Пак закидывает телефон в ящик, но кое-что привлекает его внимание.       Он раздвигает макулатуру ладонью. Среди неё обнаруживается листик в клеточку с росчерками такого знакомого пейзажа, что Чимин замирает на пару мгновений, а затем вытягивает лист, удивлённо глядит на него и поворачивает лицевой стороной к Мину.       — Это тот день. — Юнги цыкает, что можно считать за согласие. Это тот день, когда Пак заставил его бросить машину, когда потащил вслед за собой по покрытому инеем полю, намочив штаны почти до колен.       Не увидев нужной реакции, Чимин разворачивает листок обратно, вглядывается в синие чернила, так объёмно и так лаконично передающие детали того утра, что щемит рёбра. Эмоции рвутся наружу, однако не находя облика в словах.       Пак посылает свой взгляд в окно, думая о том, что каждое утро согласен начинать именно с этих эфемерных, трепещущих ощущений, и возвращается к Юнги:       — Есть что-то, чего ты не умеешь?       Тот, кажется, серьёзно задумывается.       — Что-то, что я ещё не пробовал?       Продолжая рассматривать набросок, вызывающий в нём ощущений ярче и больше, чем пятиметровое полотно в художественной галерее, Чимин зависает на несколько минут в попытках всё это запомнить. А потом неожиданно поднимает глаза и пробует:       — А можно я…       Там, во взгляде напротив, вновь отчётливое «нет» и «положи на место», но Юнги уводит этот взор и трёт висок пальцами, в то время как Пак опять опускает глаза вниз, пока этот листок не отобрали. Отдавать его не хочется, эгоистично присвоив себе, выкрав, как некую драгоценность, и дать ему больше, чем простое томление в глубинах стола.       — Делай что хочешь, — звучит в итоге.       Чимин тут же прижимает листок ближе к себе и недоверчиво щурится.       — Если я буду делать всё, что захочу, ты меня прибьёшь.       Юнги снова хмыкает.       — Ты сам себя прибьёшь быстрее, мне даже не надо ничего делать.       Пак пытается скрыть улыбку, закусив щёку, но она всё равно вырывается наружу так, что приходится закрыть её рукой под видом того, что зачесался нос. Юнги никогда не скажет прямо, но Чимину хватает и запутанных фраз, ведь он насквозь видит их суть: Мин больше не отталкивает.       В тот день, в больничном офисе, то, что сказал Чимину Намджун, было его первой ложью.