Переворот экспромтом

      Ступени пролетают мимо тёмными росчерками. Чимин перепрыгивает через них, держится за металлические перила запасного выхода, сворачивает в нужные повороты только благодаря мышечной памяти — и вылетает на морозный утренний воздух. Лужи, покрытые корочкой льда, хрустят блестящими осколками под ботинками и под блеклым солнцем. Чимин продвигается дальше по знакомым закоулкам, чтобы добраться до жилого проспекта, и, откровенно говоря, просто бежит. Убегает, не сдерживая широкую улыбку, не дав Юнги даже фразы бросить вслед, потому что знал, что тот разброд в грудной клетке он ни за что не удержит, особенно тогда, когда его причина находилась всего в нескольких шагах.       Каждый раз, стоит Паку высвободить себя из четырёх стен зданий и своей черепушки, он замечает, что вокруг него неумолимо меняется всё: от глядящих на него облаков до собственного взора. Сеул никогда не ощущается прежним, хотя и продолжая оставаться неизменным, а Чимин чувствует себя так, будто ему не надо искать причины для того, чтобы быть в порядке. Единственной причины — его существования — уже достаточно. Всё предельно просто, как оказалось. Хочешь быть счастливым — будь. Хочешь отгрохать байк — вперёд. Хочешь спасти одного страждущего умереть — спасай. А вот преграды, возникающие после этого в голове — уже вопрос, твоё ли это на самом деле желание. И насколько твоё нутро не хочет тебя к ним подпускать. Ведь кто посчитал их преградами?       Фыркни на это, скажи, что не только мы контролируем свою жизнь, но продолжай искать направление своего собственного пути. Не останавливайся прокладывать его. Крикни толпе людей, что они не правы. Заори, что сто тысяч человек до тебя лгали. И иди туда, куда ведёт сердце. В одиночестве? Потому что это — твой путь. Опять преграды? Невозможно?       А ведь кто посчитал их преградами.       Дождь для одного — причина, почему его планы сорвались, а для другого — хороший повод вместо встречи дать себе обновиться за свободный денёк. Чимин отталкивается от произошедшего, как от планки, вставшей на чистом пути, однако благодаря которой он учится взбираться наверх. Даже на кончиках пальцев бурлит энергия. Чимин мысленно просит прощения у Юнги за то, что зарядился от него, как батарейка, наконец ощущая ту самую недостающую часть для работы всего устройства. Он знает, что разрядится ещё не раз. Знает, что вымарает руки и в грязи, и в крови, но постарается этого избежать. Каждая подножка — знак, что он её выдержит.       Первым делом он звонит Чонгуку, который не поднимает трубку — и приходится вылавливать его сначала у родительского дома, затем — в репетиционной, а потом ползать по социальным сетям, регистрироваться не непонятных сайтах, чтобы достучаться до его друзей-музыкантов. В итоге Пак успевает доехать до дома, запрыгнуть на мотоцикл и опять с пакетом закусок в виде извинений помчаться к офису в один из бизнес-районов.       Выкрашенная в иссиня-чёрный курчавая макушка Чонгука заставляет Пака засомневаться, младший ли это стоит недалеко у широких стеклянных дверей, в очерченном на асфальте жёлтым цветом квадрате, и курит. Чимин убеждается, что это Чон, когда видит рядом с ним бывший эпицентр всех проблем Чонгука — Джерома, поддерживающего его в занятии выжигания лёгких.       Выкрутив ручку мотоцикла, Пак с рёвом подъезжает к обочине и останавливается, снимая шлем с головы и стараясь сдержать говор, полный негодования:       — Чонгук!       Младший оборачивается, и, встрепенувшись, тушит сигарету о пепельницу сверху мусорницы. Чимин видит, каким искренним блеском загораются его глаза, а также то, как быстро он эту яркость подавляет. Горечь на корне языка возникает так явно, будто это Пак сейчас выкурил полпачки.       Джером тоже салютует ему, как всегда одетый с иголочки: утеплённое бежевое пальто, тёмно-коричневый свитер, брюки.       — Второе пришествие, — тянет Чонгук и вразвалочку подходит ближе, как можно сильнее натягивая на себя маску безразличия, но лучший друг чует прикрытие ещё за версту. Это выглядит до удивления смешно и одновременно грустно.       Чимин кусает губу, не пряча тонну беспокойства и сожаления. Скрипит пальцами в перчатках, не может найти себе места, не знает, с чего начать, а особенно — что можно, а что нельзя рассказать. И это губит в его теле всё живое: всё, что возродилось, всё, что ещё не умирало.       В голове что-то щёлкает.       Он ведёт себя совершенно несвойственно: пинает кроссовком подножку, бросает мотоцикл и за одно мгновение подлетает к Чонгуку, крепко его обнимая.       Что-то важное крутится на языке, подмывает высказать, однако слова разбегаются в стороны, не давая и шанса на объяснения. А возможно, Пак просто боится, что опять начнёт врать.       Однако Чон понимает его без слов. Стискивает Чимина в объятиях, через пару мгновений отстраняясь.       — Всё в порядке, — выдыхает младший, легонько похлопывая Пака по спине, как вдруг заряжает по лопатке кулаком. Чимин, опешив, со стоном боли выгибается назад.       — Чтобы не творил херни! — провозглашает Чонгук. — И всё мне рассказывал!       Пак тут же лупит младшего в ответ:       — Чтобы не курил! И меньше матерился!       Младший откашливается, сгибаясь пополам, и шутливо набрасывается на Чимина. Хватает за капюшон, натягивая его чуть ли не на глаза, и смеётся так заливисто, что Пак позволяет ему творить всё что в голову взбредёт. Волосы лезут и в глаза, перед которыми мелькает только тротуар, и в рот, когда Чимин пытается что-то сказать. Прерывает их перепалку только Джером: извинениями, что ему нужно возвращаться к работе с перерыва, и приятной улыбкой, завидев, как Чон расцветает на глазах.       Чимин кивает ему в ответ, всё ещё оставаясь в полусогнутом положении и с чужими руками у головы, еле видя мужчину из-за капюшона. Чон машет Джерому на прощание, чем позволяет Паку наконец выпутаться из ловушки и выровняться. Тяжело вздохнув, Чимин вдруг ощущает ещё не выветрившийся аромат парфюма на горловине куртки и, одним махом вспомнив прошедшие дни, закусывает щёку. Прячет улыбку.       Уперев руки в боки, младший выводит его из транса:       — Новая куртка?       — Типа того.       — Опять скрываешь.       Чимин дует губы.       — Новая причёска? — зеркалит нападение. Когда Чон высокомерно фыркает «да», то понимает, что неудачно. Тогда Пак пробует ещё раз: — А ты рассказал Ким Тэхёну о нём? — И кивает в сторону стеклянных дверей, ведущих в офисный холл, куда ушёл Джером.       Чонгук тут же стихает, бурчит «1:1» и отвлекается на мотоцикл, разглядывая его отливающее чёрно-багровым покрытие. Подходит ближе и, проведя по холодной и чуть запылившейся глади кончиками пальцев, неожиданно перекидывает ногу через сидение, чуть не сбрасывает шлем, обхватывает руль байка двумя ладонями и заявляет:       — Поехали куда-нибудь. А то ещё немного — и крыша съедет.       Чимин, усмехнувшись, кивает.       — Поехали.       И жизнь снова набирает обороты. Пак возвращается к истокам и, поняв, что они ему уже надоели, собирается их менять: проводит в мастерской в два раза больше времени, а с тренировок возвращается лишь под ночь и без мотоцикла, на своих двоих, которые грозятся с секунды на секунду подкоситься от перенапряжения в мышцах. Чимин не ожидал, что простые прыжки на скакалке могут быть такими сложными. Жизнь учебного червя сказывается на его ни к чему не подготовленному, кроме бега по подворотням от хулиганов, теле. Однако на грани смерти от упражнений, лёжа на мате у ринга, куда его ещё не пускают, Чимин навостряет уши на любое напоминание фамилии «Ким» — и теряет всю физическую концентрацию, превращаясь в один сплошной наушник прослушки.       Ни капли ценной информации получить не удаётся: все держат рот на замке либо ничего не знают, обсуждая всё, кроме темы мафии. Кому вообще в здравом уме захочется сменить обсуждение подорожания цен кошачьего наполнителя на разговоры о подпольном мирке? Даже в подпольном мирке о подпольном мирке не треплют.       Мало-помалу неведение и опаска тяжестью скапливается на плечах. Руки в ударах по воздуху с гантелями поднимаются всё труднее; пальцы роняют гаечные ключи и покрышки; мозг не сосредотачивается на теоретических занятиях по вождению. Сокджин бранится, когда Пак на пятнадцать минут зависает над амортизаторами, как статуя, и впивается глазами в никуда. Шестое чувство подсказывает, что стоит ускорить поиски, удваивая и работу, потому что Чонгук уже ничего не ищет, полностью убедившись, что оторопь Чимина по поводу Тэхёна — всего лишь враки. Конечно, это всё враки. У Чимина ведь соулмейт — не наёмный убийца, а рядом с ними буквально не Намджун, который информатор и к которому Пак на полном серьёзе уже думает обратиться, судорожно дёргая ногой при заполнении документов на очередное помятое авто.       Раздражение, беспокойство, подозрения и опасения сгрызают. Чимин так и не может ни залечить свои разъеденные химией руки, потому что нечаянно сдирает их под рабочими перчатками, которые приходится постоянно менять из-за крови, ни починить растрескавшийся экран телефона. Там — месиво, целиком и полностью отражающее взведённое состояние Пака. Доходит даже до того, что на очередного богатенького сыночка Чимин замахивается грязной тряпкой и выругивается так денно, что Ким за соседним поворотом вместе с другими рабочими в роли наблюдателей умирают от спёртого смеха. Потому что Пак, в замызганном и затёртом комбинезоне, с растрёпанными волосами, весь из себя немассивный, со всей своей грацией влепляет подзатыльник парню два на два, даже не поведя носом, и раскладывает по полочкам всё, что клиенту надо в себе поменять.       Конечно, никто его не слушает — только разве что забавляются. Чимину кажется, в этот момент он выпускает из себя весь гнев, и, не получив оплаты, сцепя зубы, берётся за каждую мелочь на этом шиномонтаже. Документы — на нём, подсчёты — на нём, логистика — тоже. Свободное от учёбы время он забивает физическим трудом, чтобы отвлечься от помешательства на Ким Тэхёне, сбором слухов и заботами автомастерской так, что дослуживается до звания менеджера. Входит в доверие. Благодаря тому, что Пак взял большую часть организации на себя, Сокджин теперь дышит свободно и почти сдувает с младшего пылинки до тех пор, пока Чимин прямо в лоб не спрашивает о Тэхёне. Ким сразу напрягается, щурит глаза, рассказывает то, что Чимин уже знает, только другими словами, чем доводит младшего до скрежета челюстей.       Ни капли информации.       Кто сказал, что это будет так легко? Главная шишка Якудза — не тусовки в Каннам.       Чимин выделяет для себя два приоритетных источника информации: Намджун — слишком дорогой и опасный, чтобы к нему подходить, и Сокджин, которого Пак изо дня в день пробивает своим подвешенным языком, среди светских разговоров доставая сведения по нитке. И каждый ощущается шорохом взведённого над ухом курка; щелчками предохранителя; запахом пороха. Пугает до колотящихся пальцев, до слабости во всём теле, когда Чимина в зале наконец пускают на ринг — и он с размаху получает по челюсти. А потом лежит, созерцая тёмный потолок, игнорирует протянутую на помощь руку соперника, и только тренер окидывает его оценивающим взглядом и командует:       — Поднимайся.       Пак не может. Или не хочет, зная, что может; зная, что в итоге всё равно поднимется — и вся беготня по колесу начнётся заново. Весь жизненный цикл, где Чимин вновь будет носиться как заведённый, будет таким же одинаковым: без результатов, без изменений. Что бы он ни делал. Да и ничего он уже не может со своими карманами растраченной уверенности.       — Считаю до трёх, — звучит безразличное сбоку.       Чимину хочется взбрыкнуться, выпаливая «да хоть до чёртовой единицы», но он встаёт с места, предчувствуя, как прилетит туда ещё раз.       И прилетает.       Больше, чем раз. Больше, чем десять. Опять, опять и опять. Снова, раз за разом, вновь падает, несёт домой синяки, спит четыре часа, запивает завтрак энергетиком, бежит на уроки вождения и курсы подготовки к вступительным экзаменам, где не знает про себя ни черта, как и этот профориентационный тест, в котором предрасположенность ко всем специальностями пять из пяти. Опять разбалованные клиенты, посёрпывание кофе на металлической бочке с Чихо во время работы, удары в солнечное сплетение, от которых отвратительно задыхаться, разъезжающиеся мишени на стрельбе, писк в ушах, закрытых глушащими наушниками, и спущенные на абонементы деньги.       Чонгук опять ругается с Тэхёном. Юнги опять пропадает с радара.       Капля за каплей, информация копится вместе со страхом. Чимин до онемевших от ужаса конечностей боится, что с Чонгуком может случиться то же, что и с Юнги.       Шестое чувство не даёт покоя. Последнему из идиотов хочется дать подзатыльник. Выдрать Юнги из рук того, что его убивает, и заставить всю их корпорацию сгореть с концами, оставив Мина в покое. Потому что время между сообщениями Пака и ответами Юнги из часов превращается в целые дни — время, за которое с Юнги может что-нибудь произойти. Чимин уверен, что Мин не подставит себя, как в прошлый раз, однако тревога сжирает его заживо, заставляя прислушиваться к любой вспышке боли.       А потом Пак задумывается: этот пробирающий до костей трепет — тревога ли вообще? И тут же сдаётся: в анархии эмоций не разобраться. Только проживать. И проживать тишину со стороны того, от кого хотелось бы услышать хоть слово — да даже ничтожное «прочитано», — чертовски, чертовски, чертовски удручает. Душит. Единственное, что знает Чимин — Юнги живой, а метка никуда не делась. Единственное, о чём жалеет — этого уличного кота нельзя было никуда пускать.       Чимин отшвыривает от себя телефон в дальний угол ящика раздевалки. А потом смотрит на него, чувствуя, как тянется обратно ладонь. Как неконтролируемо подхватывает мобильный, как бросает его в передний карман рабочего костюма, как его самого начинает выедать смута. Пак с грохотом захлопывает и так погнутую дверцу: он не может допустить ни одного кошмарно разворачивающегося сценария на этой огромной игровой площадке, где Чимин тоже обзаводится ролью. Он будет вести свою игру из тени. Выглянет — прихлопнут как муху.       Поэтому, стоит Сокджину только раздражённо заикнуться о долгожданном сдвиге в войне между мафиозными фракциями, что стало их обычной темой для обсуждений, — Пак даже не скрывает интереса, с одного росчерка спички воспламеняясь. Шанс уцепиться Тэхёну за хвост возникает перед носом как из-под земли; Чимину даже кажется, что его синяки под глазами светлеют от восторга.       Переговоры. Это больше, чем простая возможность.       Он знает, что Джин тоже роет на Якудза информацию; дело заключается лишь в том, кто такой Пак, чтобы к этому присоединяться. Политические игры слишком сложны, однако Чимин уже готов влезть в них с голыми руками и узнавать всё на практике, лишь бы хоть что-нибудь изменить. Перманентная беспомощность невыносима.       Сокджин мгновенно уличает изменения во взгляде Пака, который поднимается с места, швыряет перчатки на стол перед Кимом, падает пятой точкой на ящик и заявляет:       — Я хочу просочиться туда.       Джин на заявление никак не реагирует, лишь вопросительно окидывает Чимина с ног до головы, замечая изменения в крепости телосложения, огрубившихся чертах. Пак и сам знает, что теперь фразы в стиле «сначала научись защищать себя» не пройдут: он научился.       Ким ещё раз предупреждает его. Не менее лениво повторяет, что Чимин открывает перед собой двери, которые очень легко толкнуть, но которые слишком тяжелы, чтобы потом пытаться тянуть их на себя. Намекает, что Пак не выберется, но Чимин уже перенёс своё тело за порог.       Сокджину нет причин его удерживать. Нет привязанности, от которой его беспокойство может отталкиваться — Чимин смотрит на него, чуть наклонив голову. Со стойкой непрошибаемостью.       — Ты хоть подумал о том, что будешь там делать? — выдыхает Ким, захлопывая увесистую папку.       — Да. Тебе ведь нужна информация и о Триаде, и о Якудза, так?       — Кто сказал, что мне не хватает независимых информаторов?       — Я, — выпаливает Пак. — Ты работаешь на два фронта. Я думаю, у тебя есть вещи, которые ты не можешь достать с помощью чужих рук. — Чимин выравнивается, сцепляя пальцы в замок. — Я буду твоими личными. У меня своя цель, и она не противоречит твоей. Мне надо пробраться в весь этот гадюшник.       — Заделался в службу дезинфекции?       — Нет. В теневую. Найди мне роль.       Сокджин на самоуверенность смеётся так звонко, что уши закладывает. Трёт ладонью глаза, подпирает ей подбородок. Играется.       — Тебе идёт.       Это не самоуверенность, думает Пак. Это всеобъемлющее раздражение. Надоело прирастать к стабильности.       — Преимущество ещё и в том, что моё лицо никому не знакомо, — на всякий случай добавляет Чимин.       — Лезешь ты туда, куда не надо, малой, — говорит Ким, а Пак навострившимися фибрами души чувствует что-то неладное. Что-то поддельное, только не может распознать, что же именно не даёт ему покоя. Интонация? Нет. Поведение? Мимо. Нечто давнее, глубокое.       — Мне нужно знать о Ким Тэхёне, — ставит Чимин точку своей честностью. Карты выданы на руки — но союзнику ли?       Джин взрывается смехом так, что падает на стол. Пытается что-то сказать сквозь хохот, утирает слёзы тыльной стороной ладони, пока младший глядит на этот спектакль с непроницаемым лицом.       — Да не одному тебе! — вырывается у Кима задушенное. Он пачкает лоб рукавом оливкового комбинезона, вымазанном в чём-то вязком. — Господи, на него даже школьники зуб точат, какой смех…       И вновь заходится в истерике, на что Чимин тяжело вздыхает. Да, ему — школьнику, малолетке, салаге, называйте как угодно — нужно хоть что-то о самом великом Ким Тэхёне. Эта тема выела ему весь мозг. Тело зудит от безволия. Ещё немного — и он заявится прямо на порог Тэхёнового дома: номер-то в телефоне остался.       Пак расширяет глаза.       Номер.       — Поверить не мог, что ты сам в это полезешь, — доносится через сиплые уставшие вздохи. Чимин хмурит брови от всколыхнувшегося подозрения, но всё ещё не может найти в чужом отношении ни зацепки. В таких глобальных делах подвохи будут везде — стоит свыкнуться с этим чувством. — Слушай, ты не в сериальчике от Нетфликс.       — Сколько можно узнать о человеке с помощью одного номера телефона? — вдруг меняет Пак тему. Джин замолкает.       — Всё зависит от того, личный это или подставной. Если последнее, он бесполезный.       — Допустим, у меня есть первый.       — Что?       Чимин прикидывает в уме, насколько реально то, что Тэхён когда-то давно использовал свой персональный смартфон, чтобы спросить у Пака про Чонгука, когда они были в американском пабе.       — Личный номер Ким Тэхёна, — идёт он ва-банк. Если что, возьмёт номер у Чона.       Глаза Джина чуть не вылазят из орбит. Он несдержанно восклицает:       — Тогда нахрена тебе вообще моя помощь?       — Потому что, — начинает он сочинять, — он оказался у меня совсем нечаянно. Всё очень запутанно, однако… Сейчас мне нужна поддержка. И я вижу её в твоём лице. Сколько информации тебе известно?       — Реально пересёк дорогу школьнику… — обалдевше бормочет Ким.       И опять начинает смеяться. Долго, неверяще — и так же долго приходит в себя.       — Малой. — Тон его голоса падает на октаву. Чимин не шелохнётся. — Ты, наверное, не до конца понимаешь, в каком месте оказался. Это не детская песочница. Чон Хосок — не предводитель дворовой своры. Это Китай, мать его. Это Триада. Которая, между прочим, настроена против Якудза. А я между ними — маячок, к которому они ловко прибегают за информацией. Ты куда лезешь? Зачем? Как ты вообще себе это представляешь?       То, что надо. Место, где вероятность сбора информации — стопроцентная.       Сокджин твердит об опасности, однако замечает вклалыхнувшийся блеск в глазах напротив. Пак двигается на металлической бочке ближе и ухмыляется:       — Отлично. Мне подходит.       Его невезучесть впервые играет на руку.       Неожиданно уголки губ Кима начинают подрагивать в хорошо скрываемом разочаровании, а брови сдвигаются к переносице в глубокой задумчивости, как будто Сокджину неприятно отдавать за цель назначенную цену. Чимину знаком этот взгляд — он и считывает его, но не может проникнуть дальше Кимовой оболочки. Натренированная чуйка подсказывает, что что-то не так: или с той дырой, в которую он лезет из страха за близких, или с человеком напротив, или с ним самим.       Джин вздыхает. Закрывает папку.       — Один неверный шаг — наступишь на мину.       — Так научи меня их обходить. Тем более мне есть что предложить взамен. Мои руки — твои руки.       Чимину бы хотелось отступить. Хотелось бы посадить свою пятую точку в самое безопасное место на земле, насытиться гармонией, создать связь с космосом и больше никогда не нервничать. Однако дела нужно доводить до конца. Он готов.       Цыкая, Ким откидывается на спинку старого стула.       — Вот же… В ученики заделался? — скрипит зубами он, одновременно ухмыляясь.       — Уже как… — Чимин глядит на воображаемые часы на запястье. — …Полтора месяца?       — Обнаглевший.       Сокджин встрёпывает себе волосы и вдруг, неизвестно откуда выудив металлическую пластину, зашвыривает её прямо в лицо Чимина. Пак мгновенно спохватывается, выставляя ладони — пластина рассекает и так потрескавшуюся кожу, заставляя досадно зашипеть.       Сбоку слышится цыканье. Секунда — на него обрушивается покрывало, подхваченное с кресла, а следом — размашистый удар по спине.       Пак закашливается, но не теряет ориентации в пространстве. Нет ни мгновения на размышления.       — Реагируй! — орут сбоку.       Мгновенно приняв стойку, Чимин ныряет вниз, ориентировочно под чужую руку, и угадывает с направлением. В ней зажат кусок тонкой трубы — выпутавшись из ткани, Пак хватает её край и обматывает ей чужую руку. Планирует заломить, но разница в росте играет решающую роль.       Подкос. Переворот. Он летит на землю.       — Ничему тебя там не научили, — доносится сверху вместе со щелчком зажигалки. Чимин сразу же подскакивает на ноги, ударом выбивает её из ладоней Кима, перехватывает пачку сигарет и отпрыгивает на безопасное расстояние. — Чего толку с твоих уворотов, если бить не умеешь.       Сердце глухо стучит в груди. Пальцы нервно и напряжённо подрагивают, сжимаясь на крепком пластике: Чимин поднимает украденную под шумок пачку сигарет и трясёт ей. Щёки полыхают пожаром от волнения.       Джин смеётся с его вида.       — Закончили. — Жестом ознаменовав конец, он подходит ближе и открывает пачку с толстыми сигаретами, вытягивая одну. — Ладно, жить будешь.       Чирканье колёсика, глубокая затяжка — и в воздух прорезает тонкая струйка дыма.       — Сделка. Единичная. Всю ответственность я с себя снимаю, запомни. — Вновь затяжка. — Я сведу тебя с нужным человеком, ты уже с ним знаком. Но за «просто так» ты никуда не сможешь попасть. — Ким тыкает в чужой лоб двумя пальцами, оставляя на коже пыльные отпечатки. — Остальное — за тобой. У меня тоже есть требования. И первое из них — не сдавать назад.       Чимин наблюдает за тем, как Джин уходит курить, и вскоре переводит взгляд на свои еле успокоившиеся ладони. Если его точно так же будет трясти там, куда он собрался, он прогорит ещё на самом пороге.       Не хватает выдержки, не хватает пропущенных ударов, не хватает тренировок. Он думает об этом, но никак не о том, что брошенная пластина могла рассечь ему пол-лица.       Рука кровоточит, немея. Пак сжимает кулаки, выравнивая дыхание. Ещё немного — и это правда сведёт его с ума.       Следом за Кимом он выходит на улицу, объятую сумерками. Где-то у горизонта догорает закатное солнце. Рука привычно ползёт за телефоном в карман — Чимин тут же одёргивает себя и шикает. Ещё никогда за него не цеплялась зависимость от ежесекундной проверки сообщений, а теперь посмотрите на него: мышечная память сама всё решает.       Непорядок.       Сердце гулко простреливает.       Он знает, что Юнги до сих пор не ответил. Чувствует, что тот живой, — и отчего-то хочется закопать Мина собственными руками, а потом достать обратно, поставить рядом и говорить обо всём, пока солнце вновь не появится на небосводе, но уже с другой стороны. Успокоиться, на всю ночь заражаясь теплом, прикрыть глаза и остановить бегущие минуты. Чимину нужна его машина времени. До свербящих рёбер необходима.       Юнги такое грандиозное представление пропускает. Целый дебют. Интересно, как именно он будет ворчать на очередные ссадины на подбородке, на незажившие руки?       — Юнги, мать твою, — шипит Пак и, привалившись к стене, сползает на корточки. Вытирает ладонь о комбинезон. Он знает, что Мин катастрофически занят, выдернут из будничной реальности в кровавую, но и в первую возвращаться нужно. Ведь ещё Чимин знает, что Юнги каждый раз, возводя курок на кого-то, приставляет дуло и к своему виску.       Когда у Пака самого в руках оказывался пистолет, он представлял себе, каково это — направить оружие на человека. Ладонь мгновенно опускалась вниз, размывая видения; в груди подрывалась горечь. А Юнги проходит через это каждый день.       Убийственно.       Чимин кладёт локти на согнутые колени и глядит на небо вместо экрана. Не для этого он удалял социальные сети; он не пользовался ими как раз для того, чтобы не погружаться в подобное состояние.       Однако Чимин знает, что совсем не эта проблема тревожит его. Он обвиняет её, одновременно прячась за ней, как за плотными шторами, и не может облачить хаос в грудной клетке в слова. Раздражение и усталость поднимаются новой волной, отчего Паку опять приходится насильно вытянуть себя в реальность и рассматривать близстоящие здания. Сокджин ушёл в своё излюбленное место для курения, многие работники уже закончили свои смены; только вдалеке периодически гудит какой-то завод.       Хочется закрыть глаза и упасть головой на конкретное крепкое плечо, вернуться в тот контрастный день, клонившийся то к напряжению, то к комфорту. Неужели Юнги не почувствовал тот удар, от которого у Чимина до сих пор зудят лопатки? Настолько занят?       Ему там не лучше, думает Пак и, нашарив ладонью какую-то трубу, отпинывает её кулаком в сторону. Легче не становится.       Какой-то скрежет выводит из мыслей. Чимин тут же соображает и, не успевая отпрянуть в сторону, с грохотом оказывается похоронен под кровельными материалами. Прыская от смеха и в то же время от боли, Пак раскапывает себя из разломившихся частей волнистых панелей и остаётся сидеть на холодной земле. Вид отсюда на монохромно-грязные пейзажи открывается прекрасный. Даже холодный воздух не мешает ему пребывать под колким одеялом, выдыхая в воздух еле видимые клубы пара.       Так Юнги и надо, в принципе. Взбрыкнуть от вредности тоже когда-нибудь стоит, а тут такой удачный случай подвернулся.       Всё-таки побаиваясь замёрзнуть, Чимин с кряхтеньем поднимается на ноги и отряхивается. Комбинезон придётся зашивать или даже залатывать: на голени красуется внушительная дыра.       Откуда ни возьмись вибрирует телефон.       Чимин прерывает свою деятельность, зная, что мобильник уже не раз его так обманывал: ожидаешь одно — получаешь уведомление от МЧС об оранжевом уровне опасности. Ещё раз не пройдёт, поэтому Пак не прекращает тереть свою штанину, но в итоге не выдерживает. Шипит на себя, вынимает телефон, хочет скинуть сообщение в спам — и останавливается.

От кого: он что там у тебя происходит

      Ну надо же. Какая неожиданность.       Чимин ухмыляется, разглядывая переплетения чёрных букв на панели уведомлений, и заносит над выплывшей клавиатурой свои пальцы, которые неожиданно потряхивает точно так же, как и сердце. Он не может отрицать то, насколько же чертовски рад увидеть появление Мина, и так долго пилит мобильный глазами, что в итоге спустя минут пять от того прилетает ещё одно:

От кого: он Чимин

      Названный встряхивает головой, запуская пятерню в свои волосы, чем распускает и так растрёпанный хвостик. Юнги привык к скорому ответу, Пак привык ждать ответа днями. Закусив щёку, сначала Чимин решает навести порядок у себя на голове, отчего бросает телефон в карман и принимается за дело.       Проходит с десяток минут, а Пак не отрывает глаз от линии горизонта. Шея не сгибается, словно скрипит, не желая подчиняться.       Очередная вибрация в кармане.       Чимин вздыхает, боясь того, что его рёбра всё-таки продерут себе путь наружу. Снова хватает воздух губами, делает деревянный шаг вперёд и останавливается. Он столько раз собирал всю пыль спиной с пола в зале тренировки, чтобы получать вопросы лишь сейчас?       Пятнадцать минут с первого сообщения.       Чимин свайпает вниз, в который раз напоминая себе, кто такой Юнги и что сообщений он мог вообще не дождаться.

От кого: он куда ты опять ввязался

      Ещё пять минут.

От кого: он надеюсь ты просто занят

      Пак задумывается, что пора бы переименовать этот контакт, и вздыхает опять. Если он ответит, ему не будет достаточно. Если Юнги продолжит диалог, ему не будет достаточно. Чимин в любом случае надорвёт себе сердце впервые не из-за соулмейтской метки, а по собственной глупости, даже не зная, откуда она взялась. Эта метка — бесполезная: работает тогда, когда не надо, и подводит в самый ответственный момент. Пак бы её вырезал к чёртовой матери, чтобы не отвлекала ни его, ни Юнги; перекрыл бы другой татуировкой, чтобы надпись не вынуждала себя прятать.       Звонок телефона заставляет Чимина подпрыгнуть. Он чуть ли не роняет смартфон, чтобы уже окончательно добить трещинами стекло, и вцепляется в рукав ладонью. Чувствует, как будет больно отвечать, и задаётся вопросом, с какого вообще чёрта.       Что с ним, мать вашу, происходит.       — Алло, — отвечает он жёстче, чем планировал.       — Ты в порядке? — резкий, но такой родной голос, пробивающийся сквозь дребезжащий шум, снимает всю нервозность. Ожидавший другого эффекта, Чимин хватает слишком много воздуха, забивая им лёгкие, сосуды, кровь, которая приливает к голове и заставляет искать горизонтальную поверхность. Пак поворачивается к груде за его спиной, двигает трещащие кровельные панели, садится на них, выдыхая. И только потом понимает, что через молчание в трубке Юнги слышал весь грохот. К тому же Чимину прилетело этими панелями, а до этого — трубой по спине, и Мин, который чувствует боль за них вдвойне, наверное, думает, что Пак влез в какой-то комбайн и его там перемололо.       — Нет, — говорит Чимин и не врёт, хотя Юнги, очевидно, интересует физическое состояние.       Ну, он живой. Прямо как и Юнги.       — Опять драка? — нетерпеливое. Пак ощущает, как Мина припирает время — у него нет возможности долго молоть языком. Чимин не хочет с этим смиряться.       — Нет, — продолжает. Дерёт рукой дырку в комбинезоне, вслушивается в уставший взволнованный голос. В динамике слышится шуршание, будто Мин прикрывает тот ладонью, затем рыкает на кого-то, гремит чем-то. Что-то с размаху хлопает — и наступает тишина, позволяющая услышать все ноты скачущих эмоций в голосе Юнги. Кроткая улыбка предательски просится на лицо.       — Что случилось? — грубое, не терпящее задержек, требующее скорейшего ответа. Пак устал их давать.       — Болит всё, — жалуется. Снова не врёт: горит каждая клеточка тела, начиная от макушки.       — Врезался куда-то? Где ты? Ты вызвал помощь? — выстреливает спешными вопросами. Чимин тихо хмыкает на то, какого мнения Мин о его навыках езды на мотоцикле и как Юнги не может определить, что произошло, по уровню боли. Идиотская метка.       Юнги терпеливо ждёт его ответа, который Пак даже не знает, как дать, чтобы продлить разговор и не отпускать глубокий успокаивающий голос. Он эгоист, такой эгоист: хочется упиваться этим чутким волнением в свою сторону. Знает, что этим разозлит Мина, который уже не чурается проявлять весь спектр негативных эмоций, хотя Чимин ничего не может с этим поделать.       — Чимин!       — Вызвал. Тебя, — тихо бормочет Пак себе под нос, но Юнги всё слышит. Его шаги останавливаются. Чимин замирает тоже.       Ткань комбинезона разорвана катастрофически, лоскутом свисая с колена.       — Что происходит. Где ты, — отчеканивает так жёстко, что по спине громадным табором проносятся мурашки. Пак тут же выпрямляет спину, готовясь во всём сознаться, но из-за молчания его опережает Юнги: — Ты не можешь сказать? Куда ты умудрился вляпаться? Ты можешь говорить? Над тобой кто-то стоит? Чимин? — сыпется град вопросов. Пак шокировано отнимает телефон от уха, не силясь поверить в то, что чужой голос может достигать такого уровня эмоций, и не знает, куда в тираде из трубки вставить хоть слово. Юнги думает, что до него добрались те люди, которых он опасался и которые над ним стоят? — Чимин, чёрт тебя дери!       Пора прекращать эту постановку, иначе сцена может лишиться актёров. Однако занавес всё равно рухнет — звонок в любом случае закончится, — а вот время его завершения Пак может подправить.       — До тебя добраться можно, только будучи на пороге смерти, — в итоге говорит он с почти осязаемой шутливостью, чтобы сгладить углы чужой взведённости.       — Что?..       Юнги шутку, похоже, не оценивает: всё ещё воспринимает ситуацию серьёзно.       — В трёх словах, — собирается Мин с новыми силами, — объясни мне, что происходит.       Чимин не может связать и фразы, поэтому решает, что горит сарай — гори и хата. Он отпускает рациональность, прикрывая веки и откидываясь спиной на каменную ледяную кладку.       — Умираю. Подрался, врезался, влетел во что-то, разбился…       — Чимин, — обрывает терпким вздохом. Топит в нём горечь. — Перестань. Ты в порядке?       — А ты?       Теперь на другом конце повисает напряжённая тишина. Не проходит и секунды, как Юнги наконец улавливает суть звонка и так красноречиво вздыхает, сдаваясь и больше не имея сил продолжать перепалку, что Чимин уже готов стукнуть себя сам. Он буквально физически чувствует, как Мин трёт переносицу и изо всех сил держится, заставляя себя погрузиться в искусственное спокойствие, но Юнги вдруг отвечает:       — Я никак. Устал.       Чимин подрывается с места и, зацепившись за выпирающий угол кровли штаниной, с хрустом оставляет после себя висящий кусок ткани. Он бросает шокированный взгляд в небо, будто лишь оно сможет объяснить ему, что только что произошло, но не получает ответа.       — Понимаю, — неуверенно размыкает Пак губы, лишь бы не спугнуть момент, лишь бы подобраться ближе. — Тоже устал. Я сейчас на работе, врезало по спине трубой, потом еще сверху балками завалило.       — А до этого что за побои были?       — На бокс пошёл, мотают по всему залу.       Юнги опять вздыхает, но уже более смиренно. Чимин неожиданно осознаёт, что легонько улыбается.       — Есть ли хоть шанс, что ты когда-нибудь перестанешь себя калечить?       Пусть это вопрос и риторический, Пак всё равно задумывается и изрекает:       — Наверное, это уже неотъемлемая часть меня.       — Ты так в могилу себя сведёшь. Будь осторожнее.       — Я осторожен в напряжённой обстановке, а в обычной дай мне побыть неуклюжим, — грустно посмеивается Чимин, потому что понимает причину этой заботы: слишком много от него неудобств.       — Тебе осторожным надо быть постоянно.       — Ладно, я понял. Обещаю больше не тревожить.       — Нет, — как-то резко бросает Юнги, тоже привыкнув расшифровывать изменения в чужом голосе. — Не в этом дело. Тревожь. — Он вздыхает опять: и правда устал. Чимин закусывает щёку, сверля пыльный асфальт под ногами. — Просто не убейся.       — Тогда обещаю не убиться. — Пак представляет, как Мин кивает один раз, но твёрдо, и как складывает руки на груди. — Ты тоже не убейся, — добавляет Чимин и тут же смеётся. — А то у тебя на это больше шансов.       — Ну не знаю, — в его голосе уже почти не слышно напряжения. — Судя по твоим приключениям, тебе стоит пересмотреть свою статистику вероятности.       Пак усмехается, вновь усаживаясь и возвращаясь спиной на тот же самый кирпич. Из-за угла появляется Сокджин, которому Чимин машет головой и показывает, что минут через десять будет, хотя очень надеется на опоздание.       — Ты тоже тревожь. — Телефон меняет своё местоположение из одной ладони в другую, которая начинает раздирать уже вторую штанину. — И почаще.       — Ты же знаешь, что я…       Не дав договорить, Чимин продолжает:       — Не пропадай. Хотя бы немного вылезай из этого безумия, что у тебя там творится. Хотя бы на секунду. Ты мне ещё нужен живым, особенно морально, понял? Юнги долгие секунды формулирует своё ворчание, но потом брякает:       — А, то есть физически не надо, что ли?       Чимин аж отрывается от стены и давит в себе смех, который всё равно вырывается наружу.       — Тогда я точно не убьюсь!       — Вот и условились.       Пак смеётся ещё сильнее. Он не мог подумать, что успел так сильно истосковаться по этому бурчанию. И по этой смелости.       Уголки губ тянутся вверх.       Молчание с Юнги дарит безмятежности больше, чем самый сладкий сон. Чимин не хочет его прерывать: ни через минуту, ни через пять.       — Юнги… хён, — зовёт он и, закусив щёку от непривычного обращения, опять поднимает голову к небу.       — М?       Что-то вспыхивает под рёбрами.       — Сколько ещё у тебя времени осталось?       На той линии слышатся отчётливые раздумья. Чимин ожидает конкретный ответ, но неожиданно получает «А сколько требуется?» и до глупости широко улыбается, хлопая ладонью себя по лбу и пряча за ней своё лицо.       — А сколько ты готов не вешать трубку? — отвечает он в свою руку и накрывает ей глаза.       А потом происходит то, что Чимин долгое время, он уверен, не сможет перестать прокручивать в своей голове: Юнги мягко, тихо и искренне смеётся. Две секунды, три очаровательных смешка — а у Пака на минуту пропадает дыхание.       Ничего… себе.       Вау.       Он очухивается только в момент, когда чувствует, что не может дышать. Перед взором пляшут пятна, плавно спускающиеся к сердцу.       — Я сейчас не в городе, — приводит Юнги Чимина в себя, — и в любой момент дверь прямо по курсу могут отодвинуть.       — Тогда подопри её чем-нибудь, — ляпает Пак первое, что приходит в голову, и приходится закрывать уже рот.       — Кирпич подойдёт? — вдруг подыгрывает Юнги. Чимин перемещает ладонь в волосы и кивает:       — Да, самый раз, всунь его между ставнями.       — Не получится, слишком большой.       — Ну, сломай его?       Абсолютно спонтанная дурацкая идея, брошенная, только чтобы быть озвученной, однако за секундой тишины следует грохот, который прекращается так же резко, как и начался.       — Ты реально, что ли?..       Из-за молчания на линии Чимин смеётся так громко, что перестаёт видеть, и приманивает Сокджина, который высовывается из-за гаражных ворот с вопросительным выражением лица. У Пака нет сил что-то ему объяснять: он только хватается за живот и мотает головой, продолжая смеяться. Джин расширяет глаза сначала на разодранную штанину, а потом на потрёпанный и запыленный видок Чимина из-за сражения с панелями — и, ужаснувшись, медленно заплывает за стену обратно.       Пак не знает, сколько проходит времени, прежде чем он успокаивается, а Юнги довольно хмыкает — и этим сдаёт себя с потрохами, потому что Чимин уже научился определять его состояние по одному вздоху.       — Так ты это специально? — пытается отдышаться он и упирается локтями в колени, наконец перестав драть свой комбинезон. — Ты своим молчанием это только и подтверждаешь.       — Перестань разбираться в причинах и просто расслабься.       Пальцы впиваются в горловину футболки. Это он должен Мина расслаблять, а не наоборот.       — Говорит тот, кто не успокаивается, пока не докапывается до сути всего подряд, расслабишься тут с тобой, — восклицает Пак и даже встаёт на ноги. — Я попробую.       — Тогда расслабься и за меня.       — Так, давай там не забывай, что ты тоже человек.       — Забудешь тут с тобой, — передразнивает. Значит, приходит в норму. Чимин удовлетворённо хмыкает.       — Когда обратно?       — Не знаю, — голос мгновенно холодеет. — Ещё три города. — По тяжёлому вздоху Чимин ощущает, как Мину физически тяжело думать о предстоящем. — Примерно… дней пять. Если уложусь.       Уютная тишина перевоплощается в гнетущую, тяжёлую — Чимину хочется впиться в неё руками и разодрать её на кусочки, чтобы Юнги переставал делать это с самим собой. Пак знает, что все рвущиеся из его груди слова поддержки окажутся лишь ложкой мёда в бочке дёгтя: такими же бессмысленными и ни на что толком не влияющие. Подбирать слова — его конёк, но с Мином эта функция, дезориентированная в беспомощности, выключается.       — Если не будешь слать сообщения, буду закидывать тебя фотографиями котов, — выдаёт Чимин, уже махнув на себя рукой. Он провалил в коммуникации всё что можно и подался в самоубийство.       — Ты и так их шлёшь.       — А тебе мало? Я ещё что-нибудь придумаю.       — Интересный портрет можно составить: коты, мотоциклы, автомобили, небо… — перебирает варианты Юнги, в то время как Чимин закусывает щёку и готовит ответные колкости. —Что там ещё было? А, куски зданий по типу «угадай, где я сейчас».       — Не куски, а архитектура в минимализме. И ты нуб в этой игре. Каждый раз проходишь рядом — и не поднимаешь головы. Поэтому хоть так посмотришь на город.       — Ничего себе игровой лексикон пошёл. Может, ты наконец-то дальше Какао и в Твиттер двинешься.       — Никогда.       — Фейсбук?       — Вот договоришься — вообще влоги буду записывать. Было большой ошибкой давать мне свой номер телефона.       От фырканья на лицо опять рвётся улыбка, совершенно снимая раздражение. Да куда уже больше.       — Как будто у меня он один, — прилетает со смешком. — Вынуть симку не составит труда, даже новую покупать не придётся.       «А я нашёл в той куртке, которую ты мне собственноручно и дал, связку ключей от твоей квартиры», — жаждет выдать Чимин, чтобы нанести критический удар, но решает попридержать тузы в рукаве для лучшего момента их споров. У Юнги, наверное, столько же телефонов, сколько и запасных ключей, раз он совершенно про них забыл.       Чимин прокусывает щёку, когда понимает, что с ним Мин ослабляет бдительность. Пока металлический привкус становится всё сильнее, Пак вслушивается в ворчание на той линии, однако проваливается в свои мысли. Порывисто выныривает из них, понабравшись очередных идей, от которых Юнги будет не в восторге, и продолжает их перепалку. Абсолютно бессмысленную, но такую уютную, ведомую ими обоими лишь для того, чтобы не возвращаться к миру, где нельзя в любое время нажать на кнопку звонка. Или вытащить Юнги в город, или свозить в Пусан, или на концерт Чонгука, или…       Мин что-то спрашивает о работе — не даёт утонуть в сожалениях, напоминает о времени, о том, что лучшим вариантом из всех этих доводов будет запомнить все ускользающие моменты и иногда обращаться к ним, как к галерее мобильника. Чимин, кажется, может сыграть ту самую мелодию уже самостоятельно.       Сокджин зазывает Пака обратно в мастерскую своей пантомимой ещё три раза, прежде чем Чимин не встаёт и, махнув ему, не уходит за здание с оправданием «я курить». Его передразнивают, зная, что Пак просто отлынивает, но последнему, если честно, просто всё равно. Он смотрит на бледно-голубое небо, окружённое сумерками и иссиня-чёрными облаками, и выговаривает всё, что накопилось за недели.       Тревожит лишь единственное: он начинает скрываться и от Юнги. Зарекаться, что это в последний раз, уже бессмысленно, поэтому Чимин оправдывает это необходимостью и прерывисто выдыхает. У каждого ведь должны быть тайны?       А потом приходится возвращаться на рабочее место, когда на небосвод выкатывается луна и вокруг загораются ярко-жёлтые фонари. Сокджин сверлит взглядом чужое лицо, которое, пусть и нарочито каменное, излучает внутренний свет ярче, чем аммолит.       Видя явную заинтересованность, Чимин решает не распалять её огонь и, подавив ухмылку, уносится к Honda Civic 2008-го, прячась за поднятой крышкой капота, где его ждёт термостат с перегоревшей спиралью.       Стало… легче.

— ✗ —

      Когда его приводят в до сбитых колен и до каждый ссадины на матах известное место, но отправляют в прежде незнакомую каморку, Чимин даже не удивляется, просто проходя в комнату четыре на четыре со столом и парочкой чёрных кресел. На столе возвышается стеклянная пепельница — чистая, гравированная, — а Пак, честно говоря, мечтает поскорее сесть, потому что мышцы ног ломит нещадно. Он долго стоит неподалёку у двери в одиночестве, пока порог не переступает тренер и Сокджин, до этого о чём-то долго с ним разговаривавший.       После гвалта смеха от Кима Чимин ожидает примерно что-то похожее, однако получает суровый взгляд, резкий кивок головы в сторону кресла и серьёзный тон обсуждения обязанностей Пака в предстоящих переговорах.       Первое и самое главное — не светиться. Чимин и без двух мужчин твердил себе это бесчисленное количество раз, что впору видеть это словосочетание во снах, а над ним — летающую муху, увиливающую от мухобойки. А также ходить под прикрытием телохранителя вместе с группой, в которую Пака распределят, и лишний раз никому не попадаться на глаза.       Второе — без запинки запоминать каждую деталь, каждую волосинку и каждое действие конкретной фигуры, фото которой Чимину протягивают, отчего последний чувствует себя как в каком-то голливудском триллере (или сериальчике от Нетфликс — Чимин мельком бросает взгляд на Джина). Не спускать с кого-то глаз и записывать — это он умеет. Задание — отразить происходящее в отчёте слово в слово. С этим трудно не справиться: даже в школе на контрольных тестах приходилось и не такое проворачивать.       Третье — физическая подготовка в непредвиденных ситуациях, которую с Чимина не требуют, но которую он с позором проваливает. Перед Сокджином, буквально приютившим с улицы и уступившим ему медвежью услугу, становится стыдно за свою несуразность, сбитый удар и излишнюю амбициозность. Однако Чимин опять поднимается — шанс есть, значит, вцепись в него зубами — получает критический удар и валится наземь.       Он уже не знает, зачем конкретно так беспамятно истязает себя. Его цель превращается в абстрактную, её границы расплываются — Чимин уже просто не выносит глазеть на то, чего никак не может изменить. Друг — в опасности, Юнги застрял под руководством мафии, и все они — в каком-то нескончаемом цикле тяжб. Однако раз взялся — впору доделывать, пусть и планка поставлена безумно высокая. Пак задрал её до небес, а теперь смотрит из грязи и думает как-то до неё добраться.       Он даёт себе неделю. Неделю, за которую ему нужно закрыть все прорехи в самообороне и восприятии того, какую чертовщину он собирается вытворить. Неделю, которая начинается без какого-либо прогресса. Чимин чувствует себя совершенно размазано. Его мотают по всему залу, он удваивает эту беготню на два и отчаивается настолько, что при каждом удобном случае отрабатывает то элементы разных стоек, то удары, и выглядит при этом в глазах других так же отбито, как и его перелатанные пластырями кулаки. Запястья, лодыжки, да к тому же и шея — всё перевязано. Он ощущает себя восставшей из саркофага мумией, немного ошибшейся локацией, и внешне, и внутренне.       А затем его в школе под лестницей ловит Чонгук. Чимин замирает в одном положении, пока Чон без лишних вопросов поправляет его стойку, тянет большой палец вверх, чтобы Пак продолжал, и приценивается в стороне, сложив руки на груди. В процессе интересуется, каким образом Чимин — ранее прилежный зубрила-ботаник — перебирается из библиотеки в нелюдимые места запасных выходов и какого чёрта делает, а потом, услышав «чтобы уметь нападать первым», очень громко смеётся с задушенным «так ты уже, оказывается, очень много для этого знаешь». Чонгук относит его поведение к вылетевшим из школы хулиганам, спрашивает, сколько Чимин уже тренируется и где, а последнему вновь приходится врать.       — Дома занимался, — говорит.       — Неужели добрался до Ютуба?       — Всегда там зависал, вообще-то.       В голову Чимина прилетает идея — и он даёт себе мысленный подзатыльник за то, почему раньше до этого не додумался. Чонгук ходит на бокс уже чёрт знает сколько лет. Пак пытается сформулировать свою идею, но Чон, заворожённый строгим и деловым подходом к его советам, обгоняет его и сам вызывается показать Чимину весь его оборудованный под спортзал подвал под репетиционной, где они и начинают прозябать целыми днями.       И у Чимина с груди наконец падает камень: он избавляется от одного повода лжи, теперь чувствуя себя свободным жаловаться другу на то, что он ни черта в драках не понимает. Всё это время он лишь огребал и лишь иногда успевал вбросить пару ударов, а теперь ему хочется контролировать весь ход боя и уметь направлять его.       Чонгук на это опять прыскает от смеха.       — Драки и спорт — разные вещи, — говорит он, когда уже в подвале своего дома вооружается парой боксёрских перчаток и ощущает себя как никогда прекраснее в роли тренера. Чувствует себя взрослее, усмехается Пак. — Прежде чем ты поймёшь, чем из этого тебе хочется заняться, ты должен помнить, что спорт — это своеобразное искусство. Хотя почему своеобразное… — Трёт он подбородок. — В нём есть правила. Время. В драках этого нет. В спорте важны приёмы. В драках важна просто победа. Любыми способами. Когда на тебя нападают с целью поножовщины, ты используешь всё: подручные средства, окружение, слабые места противника, зубы, да хоть ухо ему отгрызаешь. Я вижу, что ты многое умеешь, но главное… — Он выставляет указательный палец перед собой и кивает за спину, где висит груша и валяются пару матов. — Это знать, для чего ты всё это делаешь.       Только сейчас Чимин замечает, насколько успел вырасти младший, как раздался в плечах, как набрал роста и мышц и насколько они все успели измениться. Попробуй повисни на Чонгуке — не только устоит, но ещё и вверх одной рукой подбросит. И это Пак за него боится?       Да, мысленно кивает Чимин, прекрасно ведая, какое у того в груди сердце.       — Я знаю, — твёрдо изрекает Чимин.       — Отлично.       Из младшего получается идеальный тренер. Всё, за что бы он ни взялся, получается просто превосходно — и Чимин тоже бы так хотел, однако сейчас сосредотачивается на происходящем и решает подправлять то, что уже умеет. Чонгук закрывает все промахи в его стойке, на примерах объясняя то, что может произойти, если Пак опустит защиту хоть на дюйм ниже, и в прямом смысле слова светится. Общий интерес сплочает ещё теснее, однако если младший относится к боксу с своеобразной заботой, то Чимину хочется эту грушу, что тяжелее его самого раза в полтора, в клочья изодрать. Потому что тело сопротивляется, напряжённое. Натянутое, как струна — Чонгук отмечает это в который раз, на что Чимин может только закатить глаза и стараться больше.       И всё равно ничего не получается. Задумавшись, Чонгук выдаёт Паку целую лекцию о том, что борьба индивидуальна для каждого, о сильных и слабых сторонах, что Чимин уже слышал и что ему не помогло.       А затем Чон вдруг щёлкает перед чужим носом пальцами и произносит: «Я понял».       — Найди свой темп, — вещает он. — Расслабься. Делай не так, как тебя учили. Да, сначала ты должен освоить то, чему тебя учат, но ты так сильно пытаешься этому соответствовать, что получается наоборот. Бей так, как ведёт тебя то, что вот здесь. — Он трогает своё солнечное сплетение, а другую руку победно сжимает в кулак.       Дело в том, что Чимину бить не хочется. Слишком много мороки, слишком болят костяшки. Раз за разом всаживать удары в чужое тело ощущается более чем неприятно.       Психанув, Пак вдруг снимает с Чонгука тренерские лапы, меняет их на перчатки — и идёт за дополнительной парой уже для себя. Возвращается, принимая стойку. И командует:       — Начинай. — Чонгук смотрит на него вопросительно. — Начинай, как ты обычно дерёшься. По интенции.       Сощурившись, Чон соглашается на переход к практике, приступая к атаке.       Чимина учили: шаг, шаг — удар. Но он всегда делает больше шагов, не возвращает весь свой вес земле, подгадывает моменты для удара, но никогда не подбирает идеальный, в итоге добираясь до его отсутствия. Пак с каждым чужим выпадом ныряет под руки Чонгука, заходит за его спину, почти танцует вокруг него, не давая по себе попасть.       — Вот! — вдруг вопит Чон, наступая активнее. — Вот! Ты уворачиваешься!       — Да я знаю, что надо бить! — горло уже сипит.       — Ебать тебя за ногу, не надо! — неожиданно выдаёт несусветицу младший. Чимин ни хрена не понимает.       — Так надо же!       — Да блять, нет! Найди свой темп!       — Что, уворачиваться?!       — Да! И подбирай момент для крита!       — Для чего?!       — Критического удара!       — Да я уже как минут сорок пытаюсь, блять, это сделать!       — Да не так, а по-другому!       — Да какого…       Младший, вдруг встрепенувшись, исчезает из поля зрения. Пак не успевает заметить, как Чонгук оказывается снизу и выбивает землю из-под ног.       — Куда! Что?! — ошарашенно восклицает Чимин, но не расслабляется. — Это бокс!       — Это драка! — орёт Чонгук, пресекая ногами движения Пака и выламывая ему руку в захвате.       Чимин пытается выкрутиться, пыхтит, еле соображая, что происходит.       — Характер! — рявкает Чонгук. — Где твой характер?!       — Да блять! — ревёт в ответ и, используя все доступные части тела — локти, голову, колени — вырывается из захвата. Попытавшись его скопировать, окольцовывает шею Чона удушающим. Чонгук не ведёт и глазом: перекидывает Чимина через плечо и сразу же пытается влепить ему по лицу. Откатившись в сторону, Пак вдруг срывает с себя мешающие перчатки, откидывает их чёрт знает куда и уходит от прямого удара. Шаг в сторону, захват, подсечка — выученный от Юнги приём.       Чонгук ошалевше раскрывает глаза, но вовремя вырывается. Клацнув зубами, Чимин, уже доведённый до рыка, ударяет ногой по колену и немедля, словно поток воздуха, ныряет к чужой груди. Хватает младшего за вытянутую руку, закидывает его на спину — и, как учили на тренировке и что у него никогда не получалось из-за веса, перебрасывает эту махину через себя.       Наконец-то.       Всклокоченный, злющий, Чимин в тот же момент седлает Чонгука и заносит кулак с оторвавшимися пластырями над его лицом.       — Воу, — выдыхает Чон, вскидывая руки. — А говорят, что злость ослепляет навыки.       Чимин пытается отдышаться. Слезает с младшего и протягивает ему руку. Чонгук снимает перчатку и принимает помощь, из-за чего поясницу Пака простреливает.       Младший смеётся — и они оба летят на пол.       — Охуенно, — выдаёт Чон. Чимин тут же лупит его по плечу за обилие мата в речи, однако Чонгук встаёт, ставит на ноги и Чимина, а потом меняет его позу, как у шарнирной куклы. — Я всё понял. Стань вот так, сейчас кое-что покажу. Сделай серию ударов, а потом прямой и боковой.       Не проходит и секунды, как Чон уворачивается ото всех на манер Пака и между последними, в открывшуюся брешь в защите, вставляет ключевое движение — смягчённый удар снизу в челюсть, от которого Чимин всё равно валится навзничь.       — Ну?       — Короче, — провозглашает Чон, смотря на потирающего голову Пака снизу-вверх. — Ты не дерёшься, а танцуешь. Не хочешь постоянно бить, так заверши свою симфонию в крещендо — вмажь в челюсть. Целься в ключевые точки. Выруби одним ударом, чтобы долго не возиться. По тебе прям видно, как ты не хочешь этого делать.       Чимин вдруг растягивает губы в адреналиновой улыбке, точно ребёнок, которому вручили дорогущее и не менее гениальное изобретение, с которым ему теперь можно возиться. Ладно, он не против собрать новый мотоцикл. Пусть и метафорический.       — Ты гений, — поднявшись на ноги, Чимин хлопает друга по спине и одновременно трёт поясницу. — А теперь объясни человеческим языком.       — Без «ни».       Чонгук ойкает, когда Пак врезает локоть в его бок и шипит:       — Этой шутке тысяча лет, сообрази получше.       — Ого, ты её знаешь?       — Я сейчас заберу свой комплимент обратно.       — Факты забрать нельзя!       Чонгук отпрыгивает в сторону от очередного удара и искренне, во все зубы улыбается. Пак так по этому соскучился.

— ✗ —

      По мере того, как приближается «день икс», сон Чимина не то что сокращается — он пропадает. Нервозность, застывшая на кончиках пальцев, расходится электричеством уже по всему телу, и если Пак планировал здоровый крепкий сон на ночь пятницы, то теперь не может сомкнуть глаз уже в четверг. Новые тревожные привычки обвивают его, как лоза, и впускают шипы в кожу: во время всплесков волнения Чимин перебирает ключи от чужой квартиры в кармане и подсаживается на энергетические батончики, хотя остальной пищи даже кусок в горло не лезет. Пак в ответ на это переезжает жить в куртку Юнги и — о чудо — действительно успокаивается. В этом ему помогают и короткие сообщения Мина, которые из «сказал писать — пишу» попеременно превращаются в «хватит биться о капот головой и елозить по земле, скоро мозгов не останется на банальную бытовую жизнь» как запоздавшее ворчание в два ночи. Чимин, улыбаясь, будто последний идиот, даже пересчитывает слова — и смеётся ещё сильнее, наконец замечая, что нога перестаёт выстукивать чечётку по полу. Автошкола, подготовительные занятия, зал, стрельба, подпольное предприятие Чонгука и до сих пор ни капли информации о Ким Тэхёне как о мафии, а не как о Чоновом парне — неделя медленно, но верно сводит его с ума.       Чимин мог поверить, что рядом с Юнги всё-таки может быть безопасно, но в то, что Юнги — Мин, мать его, Юнги — спустя столько времени сможет стать для него самым настоящим островком спокойствия, маяком в бушующем океане, что в любую непогоду сражается с темнотой и выводит на свет, поверить было сложно. Но, как оказалось, возможно. Пак никогда так не нервничал — ни перед конференциями, ни перед высокопоставленными чинами, наносившими визит их школе — возможно, потому, что был непоколебимо уверен в себе и своих пуленепробиваемых целях. Однако и сейчас они прочны, как иридий, и, скорее всего, дело просто-напросто заключается в том, что в прошлом он не жил, чтобы что-то чувствовать. Не дышал грудью, чтобы знать, каково это, иногда ведь больно задыхаться от бега, а иногда приятно вдыхать почти выветрившийся запах чужой куртки, развалившись на первой попавшейся горизонтальной поверхности в свободную минутку.       Он уверен, что метка на такое не способна. Она — лишь индикатор, а не двигатель и прописанная программа, однако потом Чимин вспоминает, что его восприятие может быть ошибочным, лезет в интернет — и желание в него никогда не заходить перевоплощается в желание его к чёртовой матери удалить. Ещё Намджун говорил ему, что метки — узлы, но никак не сами нити, и лишь человеческое сердце решает, к кому когда привязываться. Не какая-то метка — он уверен.       Вчитываясь в статьи на сайтах, Пак обзывает это эффектом иллюзии правды и жаждет отсудить у этих исследователей учёные степени за такой идиотизм. Вместо того, чтобы после шести дней тренировок отдыхать и готовиться к напряжённому дню, он закапывается в купол информации и денно материт всех и вся. Вся эта научная демагогия построена на гипотезах, а не на вычислениях и биологических анализах, разве что фармацевтика, исследующая феномен боли. В остальном — пустота. Либо Чимин, как и в случае с Тэхёном, ни хрена не умеет искать.       Нервы комком скручиваются внизу живота. Состояние доходит до критического — Чимин, отлежавшись у белого фаянсового друга, вырубается, так и не дойдя до кровати, на целых двенадцать часов. Открывает глаза в середине дня, впервые — сам, без будильника, а потом закидывается очередным батончиком и пулей летит в библиотеку ближайшего медицинского университета убалтывать охранников его пропустить. Уболтать не получается: коммуникация терпит крах, но нутро так и подмывает разобраться со всей этой системой, до сих пор неизученной или хорошо скрываемой, отчего Пак звонит своему научному руководителю. Несётся в школу, выпрашивает индивидуальное посещение и пропуск, и в итоге преподаватель — правда, глубоко и устало вздыхая, — организовывает парочку звонков, и вот уже к семи вечера Чимин попадает в университетский кампус. Не без сопровождения, но он откалывается от своей мини-группы и до самого закрытия перелопачивает все публикации, все сборники научных работ, от профессорских и студенческих, но находит лишь плавающие на поверхности гуманитарные водоросли.       И его это абсолютно, кошмарно, безумно, катастрофически бесит. Недостаток знаний выводит из себя: как люди могли не докопаться до сути за такое количество времени? Если только не политика. И этика.       Бред.       Тысячи интерпретаций на разный лад. Будто философия: выбирай, что тебе по душе, и относись к системе соулмейтов, как тебе хочется. И никаких проблем. Но что делать таким, как Чимин? Что делать, если твой соулмейт — убийца? А если находится на краю света, а у тебя в запасе около недели на его поиски, чтобы не сгореть от боли? А если он мёртв? Чимину что, писать, мать его, пособие по этому? Да тут и тридцати томов не будет достаточно. Почему до него никто этого не сделал? Как это вообще работает? Существуют ли исключения? Происходят ли сбои? Бывают ли…       Звонок телефона заставляет его подпрыгнуть. Сердце, словно взведённое, успокаивается лишь после Сокджинового: «Привезли тут тачку камикадзе, половина разворочена. Подтягивайся, неплохие деньги» и «Ты помнишь, что послезавтра выдвигаешься?».       Чимин помнит.       Чимин вдруг возвращается в реальность, снимая с себя шкуру бесконечного тарахтящего двигателя, и окидывает взглядом кучи — нет — самые настоящие груды и горы литературы, грозящиеся вот-вот на него рухнуть. На него глядят тоже: работники библиотеки и, в основном, студенты, не упускающие возможность поглазеть на идущего на рекорд по чтению прогульщика.       Пак вопросительно глядит на них в ответ. Усмехнувшись и откинувшись на спину стула, он отвечает Джину, что сегодня вечером без него, а потом долго сверлит разбитый экран глазами. Вроде денег поднакопил — а так и не починит.       Видимо, люди откладывали вопросы с соулмейтством по этой же причине.       Вдруг глаза натыкаются на сегодняшнее число и сообщение Юнги «к твоему сожалению, я всё ещё живой», присланное с час назад. Скорее всего, закончил свою работу. А вот Чимин свою, похоже, только начинает. Он вперивает свои уставшие краснющие очи в не менее краснющий закат и собирает свои пожитки, выходя из университетских стен. В этих высоких внушительных залах хотелось бы посидеть ещё часов двенадцать, наполниться атмосферой и знаниями, чтобы не скитаться в безумии в одиночку.       Если метка — и есть квинтэссенция людских взаимоотношений, тогда что есть эти взаимоотношения? Ложь? Система? Если заставить хаос подчиниться хотя бы одному правилу, это уже не будет им. Это будет Порядком. С большой буквы, громкими лозунгами и жаждой контроля. Может ли такое быть настоящим? Пылким, интенсивным, стихийным, вольным?       То, что происходит между ним и Юнги — тоже заранее выверенная схема?       Нет.       Он, чёрт возьми, знает, что чувствует. Это его чувства.       Давя в себе возмущённый рык, рвущийся сквозь зубы, Чимин перемахивает через забор недалеко у пропускного пункта и оборачивается на здание, где растут будущие умы. Половина из них пойдёт в утиль, другая — под руководство. И лишь малая доля останется верна тому, для чего за знаниями и пришла.       А что бы делал Пак, если бы не вырвался из клетки?       В груди нечто со бренчащим звоном рождается — отдалённая, такая эфемерная мысль предательства всей его любви к языкам — и гонки. Безудержные гонки с самим собой и со временем.       «Всё удивляюсь твоим навыкам. Куда ты там поступать собираешься?» — звучит в сознании низкий голос Намджуна — неподдельного и богатого источника информации.       Ну что же.       Обе ладони сжимают в карманах ключи: одни — от мотоцикла с кожаным брелоком, другие — от квартиры Юнги. А в голове — очередная идиотская идея, которой Чимин с удовольствием следует, зная, как сильно на него будут за это ворчать. Пак надеется, что не в форме рукоприкладства, и на всякий случай пишет Мину «уже возвращаешься?», пока добирается на метро до дома. А потом, запрыгнув на байк, получает лаконичное «да» и кивает сам себе. Он должен успеть.       Кому: он       у тебя хоть есть там что поесть

От кого: он а сам когда в последний раз ел

      Кому: он       не бубни       Ревёт мотор. Надев шлем, Чимин выкручивает газ на рулевой рейке и выезжает со двора.       Это не система. То, что он делал в своей жизни — не система. То, что он делает для Юнги сейчас — не система. То, что Пак хочет его вытащить из губительной пустоты — не система. То, что он чувствует к нему — такое же неподдельное, как и то, что он чувствует к своим друзьям, родителям. Настоящее. Он сам боролся за это.       Это. Его. Чёртов. Путь.       К чёрту публикации, к чёрту научные работы. Эти идиоты нихера не смыслят, даже не попробовав использовать весь научный потенциал. Чимину глубоко плевать, кто и какие запреты им понаставил. Науку не остановит ничто. Его — тоже.       До знакомого супермаркета приходится ехать по навигатору, отчего сыростью, витающей в воздухе от грозовых туч, мочит экран телефона. Взвинченный, Пак грабит продуктовую секцию и ругается сразу на всё: на цены, на плохую погоду, на очередь, на тяжбы, на жизнь; на то, что Юнги будет возвращаться в пустой дом и что Чимин не может этого допустить; на то, что тот будет ругаться за вторжение и, возможно, нечаянно Чимина пришибёт, почуяв, что кто-то вломился в его квартиру. Хотя, судя по количеству ключей в связке, последнее в принципе маловероятно.       Пак злобно топает к своему мотоциклу, выгружая добро в небольшой багажник, а остальное складывая в рюкзак, и дальше едет уже по зрительной памяти, одновременно удивляясь тому, как умудрился запомнить такое количество поворотов. «И это — тоже не система», — гневно добавляет он к своим думам.       Когда он доезжает до подворотни, которую уже можно провозглашать любимой, его брюки от быстрой езды по лужам становятся последним писком моды на Хэллоуин, хотя он Юнги приехал не пугать. Никаких машин в ближайшем радиусе не обнаруживается, и Чимин еле отодвигает неподъёмную металлическую дверь, в то же время хваля себя за то, что в силе он всё-таки прибавил. Потом возвращается к хорошо спрятанному байку за пакетом и топает обратно.       Подниматься по лестнице и слушать дребезжащие шаги в одиночестве ощущается совершенно иначе. Глухо, одиноко. Чимин даже не хочет представлять, каково это — возвращаться с нелёгкой работёнки по такой же нелёгкой атмосфере в абсолютно пустую, вычищенную до искусственности квартиру и при этом оставаться в уме. Он ещё раз убеждается в правильности своего решения, отчего-то уверенный в том, что Юнги даже и праздники толком никакие не отмечал.       Чимин трясёт наконец-таки целесообразно перекрашенной в чёрный головой. Он бы в таком темпе не прожил и недели. Пусть Юнги его собственноручно хоть за шкирку в окно выкидывает, но оставить Мина Пак просто так не может.       Чимин предусмотрительно стучит в массивную дверь. Потом на всякий случай в неё тарабанит и только затем достаёт ключи, с которыми приходится разбираться больше десяти минут. К концу этой головоломки мозг нещадно трещит, но всю боль снимают воспоминания, как только Пак щёлкает выключателем — и замирает, не понимая трепета в грудной клетке.       И он — тоже система? Бред собачий.       Это, наверное, самовнушение — с порога ощущать, кому принадлежит погруженная в темноту квартира. Чимин заглядывает в неё из коридора, закрывает дверь лишь на один поворот замка и разувается. Снимает с себя куртку Юнги, возвращает её на место. Думает, как бы обозначить своё присутствие, и, порывшись в рюкзаке, шкрябает записку, которую прилепляет пластырем на дверь с наружной стороны. Не похоже, что тут живёт ещё кто-то, а если и живёт, то приглушённые лампы на площадке, он надеется, скроют небольшой листочек почти в цвет двери от посторонних глаз.       Уперев руки в бока, он поправляет свой объёмный чёрный свитшот с рубашкой под низом и вооружается двумя пакетами. Аккуратно шагает вглубь, избавляясь от темноты и просто надеясь, что свет из окон не выходит на основную дорогу. Пак правда старается чувствовать себя невиноватым, пока разбирает продукты и осматривает пустую квартиру. Неожиданно натыкается на отсутствие дивана — Чимин бы, если честно, тоже его сжёг — и сваленную на спинку стула одежду.       Ого.       Пак делает пару шагов к рабочему столу, видя, что тот завален до предела, прямо как Чиминов в библиотеке. Бумага, листы, техника — всё в творческом беспорядке вместе с кружками из-под кофе. Пак колеблется, чтобы взять и помыть их, но решает не переступать чужие границы ещё больше. То, что в тревожно выдраенной дочиста квартире Юнги такой беспорядок — уже необычно, а Чимин ещё и свой принёс.       Он начинает готовить поздний ужин. В оправданиях он мастер, поэтому зарекается тем, что рано или поздно всё равно должен был отблагодарить Мина за тот обед, и тем, что приходить домой и знать, что его ждут — ну, как минимум, приятно. Как максимум — Чимин вылетит отсюда, не успеет он поздороваться. Ну, Юнги хотя бы нормально поест.       Облокотившись на тумбу, Пак ещё раз проверяет свою идею на адекватность. Проверку она не проходит — да и ладно. У него уже давно шарики за ролики заехали.       Он достаёт посуду — она стоит там же, где и в прошлый раз, — вооружается ножом, мисками, а потом ради интереса открывает холодильник и хмыкает. Очевидно, там пусто — и этот факт становится коронным третьим аргументом. И вообще, нечего было ключи оставлять где попало. И забывать про них тоже. И привозить Чимина сюда: всё имеет последствия, не ему одному учиться на своих ошибках.       Размышляя о чём-то вслух и чувствуя, как от плиты и двух стоящих на ней сковородок с кастрюлей становится жарковато, Пак находит глазами вытяжку и выдвигает её. Не работает — приходится ещё и искать, как её подключать. Из-за этого он чуть не сжигает рис, но вовремя спасает его, чтобы добавить к готовому тофу, говядине в сладковатом маринаде и овощам. Чимин просто готовит всё, что знает, и всё, до чего дотягиваются руки, пока ключ в замке вдруг не поворачивается.       Резко сжав кулаки, зубы и веки, Чимин воспаряет духом и, сняв последнюю сковороду с плиты, готовится к по меньшей мере апокалипсису. Нервно сгрызает губы за каких-то пару секунд, представляет чужую реакцию — и хочет провалиться сквозь землю. Он уже буквально загривком прочувствовал, как жёстко щёлкнул замок. И его появление, и записка эта — всё очень, очень, очень глупо.       Ну, о том, что ему не жить, поздно жалеть. Хата и сарай уже сгорели. Так что плевать. Будь как будет.       Протолкнув в грудь побольше воздуха, Чимин не находит ничего лучше, кроме как податься назад и выглянуть из-за угла, вцепившись в кухонное полотенце, как в спасательный круг, как в буёк, как в хоть что-нибудь, что будет держать его на плаву.       Ни вдоха, ни выдоха. Взгляд выхватывает застывшую на пороге тёмную фигуру. У неё на плече — большая спортивная сумка, которая вдруг соскальзывает на пол. От звука удара Чимин дёргается, сминая пальцами кухонное полотенце. Они чуть не проделывают в нём дыру, натягивая до предела.       — С возвращением, — произносит Пак прежде, чем успевает даже подумать.       Повисает всеобъемлющая, вязкая, громогласная тишина. Юнги не двигается, а Чимин еле пересиливает себя, чтобы взглянуть в ничего не выражающие пустые глаза. Отрёкшиеся от мира. Непостижимые.       Пак чувствует, как ему вдруг становится страшно. Не от молчаливой пустоты и хлёсткой тишины, а от ошмётков чужих эмоций. Он видит их остатки. Чувствует, как Юнги избавляется от них, кровожадных, терзающих до боли, и внезапно подходит ближе. Поднимает руку, приклеивая на плечо Пака его же записку — Чимину кажется, что его сейчас схватят за шиворот, — но Мин лишь доводит себя до убийственного опустошения.       — Так… — хрипит Чимин. — Ты ори, ладно? Ругайся, ворчи, можешь даже по лестнице меня спустить, только… не молчи… хорошо?       От тишины между ними впервые душит жажда избавиться. Сейчас та совершенно иная. Колкая. Пугающая. Чимин не получает никакого ответа и пресекает собственные попытки отойти назад. Сейчас — только вперёд.       — Ты сам сказал, что едешь домой, а у меня было свободное время, поэтому… — Голос всё смелее. Глаза смотрят куда угодно, но не на лицо напротив. Зубы прокусывают губу изнутри. — Не мог же я просто оставить тебя с пустой квартирой и пустым холодильником. Ты вообще видел въезд сюда? Фильм ужасов. — Взмахивает руками, нечаянно лупя стену полотенцем. Затапливает атмосферу словами. — Не знаю, голодный ли ты, но если да, то я приготовил тток, не острый, потому что то мясо, которое я у тебя тогда украл, тоже было неострым, и вообще… — Чимин раздирает бедное полотенце одной рукой, второй оттягивает свои волосы назад и хоронит себя с каждым вылетающим изо рта слогом. С Юнги никакой эффективной коммуникации, только коммуникативное самоубийство. — Всё, я не знаю, как ещё себя оправдывать. — Тон голоса падает на октаву. Пусть у него полные карманы аргументов, сейчас они оказываются дырявыми. — Ах, да, я оставил ключи на полке. — Кивает в сторону и, всё ещё не получив никакой реакции, прокусывает щёку. Это конец. — Ты забыл их в куртке, которую мне дал, — тянет губы и качает головой. И, глубоко вздохнув, сдаётся: — Идём есть. Убьёшь меня чуть позже, ладно?       Чимин не знает, что происходит с человеком рядом. Он злится? Тогда почему Пак не видит никакой злости?       Юнги наконец отмирает.       Чимин мгновенно пересекается с ним взглядом.       И нечто там отмирает тоже.       Тот самый клочок возрождённой надежды, слабо трепыхающийся, искусно прятавшийся в глубокой темноте, теперь осторожно выглядывает наружу, подорванный зарядом в лице Чимина. Пак боится даже дёрнуться, лишь бы не спугнуть. Не успевает он даже вздохнуть, как Юнги за мгновение оказывается в ванной и гремит дверью.       Что.       Пак глядит на выключенный там свет и ощущает, что его мозг беспомощно капитулирует. Как понять, о чём говорит захлопнувшаяся перед его лицом дверь без помощи того, кто её и захлопнул?       Ладно. Ладно.       Чимин собирается с мыслями. Взмахивает руками, успокаивая себя, и раздирает губы. Не знает, куда податься, и от нервов крутится вокруг своей оси пару раз, не сориентировавшись с направлением.       Что делать? Он даже не смог прочитать ни одной эмоции на лице Мина. Что за подавленный всплеск? Нужно извиниться? Уйти?       Вытерев губы ладонью, Чимин глядит на испачканную кровью кожу. Силится что-то сказать, но, поняв, что не может связать ни фразы, шипит себе под нос.       Всё. Тут он больше ничего не может сделать, кроме как ждать.       Пак разворачивается, уходя на кухню, чтобы продолжить свою деятельность, по пути сняв с себя записку и прилепив её на дверцу холодильника. Руки подрагивают, не давая сделать ни одного аккуратного движения, поэтому приходится нарочито замедляться и выверять каждый сантиметр, чтобы еда попала на тарелку, а не на пол. Заставлять тело поверить, что нервничать не из-за чего, тяжеловато. Оно нисколько не верит.       Когда тарелки уже расставлены на столе, поглощённый нервозностью Чимин начинает рассуждать вслух, лишь бы не оставаться наедине с последствиями своих действий и тишиной. Складывает руки на груди, потом опирается ими на стол, дальше начинает двигать стулья.       А затем неожиданно хлопает дверь — уже тише — и в комнате появляется Юнги. С мокрыми волосами, в чёрной толстовке и с непроницаемым выражением лица. Он отодвигает стул, садится на него и берёт в руки палочки. Заносит их над тарелками, хватает пару кусков и, жуя, вдруг закрывает лоб рукой.       Чимин дёргается, прирастая поясницей к кухонной тумбе.       — Всё так плохо? — пытается Пак улыбнуться, впиваясь пальцами в рукав. Обычно его стряпня достаточно вкусная.       Отняв руку, Юнги продолжает молчать, доводя Чимина до состояния полной путаницы. Закусив губы с внутренней стороны, Пак просто садится за стол и тоже берёт палочки в руку, потому что выносить неразборчивую, катастрофически тяжёлую атмосферу без движения с каждой секундой становится всё сложнее. Неужели эта своевольная выходка слишком резко и внезапно пересекла их шаткие границы? Можно ли Чимину было появляться здесь, можно ли ему сейчас вообще садиться рядом или лучше собирать вещи и просто уходить?       Он поднимает голову в попытке высмотреть ответ напротив.       Что-то вьётся в недавно пустой квартире. Внезапное, хаотичное. Сумбурное настолько, что Пак теряется. Теряется в молчании, в состоянии, в происходящем и в собственных решениях, однако зная, что от них он не отступится: он всё сделал правильно. Он почти светится своей уверенностью, ослепляя и без того красные глаза Юнги, чьё сердце секунда на секунду разойдётся по швам, не выдержав искреннего тепла. Оно давно заволокло себя льдом, а теперь с жжёной болью тает, шипит прогорклыми химикатами, испестряющими лишь яд под солнцем. Солнце светить не перестаёт. Убегаешь от него под крыши брошенных домов, прячешься в тени — всё равно находит, касается лучами, горит в окнах светом ламп. Пугает ночь, растворяет в уюте. Дразнит бездомных, проходимцев, обездоленных, ведь всё, что им остаётся, это проплывать мимо, замораживая сердце. Вбивая в него гвозди, заколачивая дверь внутрь.       А потом приходит Чимин — настоящая Цефея. Плюёт на законы, перелопачивает привычный порядок, превращает ночь — в день, тьму — в свет, горечь — в сладость, тоску — в уют. Голыми руками выдирает гвозди, прокладывает перед текущей по венам безысходностью путь.       Юнги просто стоял под незнакомыми окнами, где поздним вечером горел ласковый свет, и видел людей, которым нельзя рисковать, потому что у них есть дом. А его ждёт на улице дождь — их ждёт дома обед. У него на руках — чужая кровь, которую он старался перекрасить собственной, но на какой порог его примут с такими отпечатками?       Чимин сказал, что дождя хватит на всех. Обхватил ладони и самостоятельно шагнул под ливень, называя мерзкие ледяные капли — домом.       А Юнги поверил. Сердцем, неосознанно; потянулся, напрочь позабыв о последствиях. Чимин заставляет его вспоминать, что он человек. Это душит. Удавкой сковывает лёгкие, дырявит порохом страха. Воспротивиться — невозможно. Воспротивиться — не хочется. Лишь продолжать потрошить грудную клетку, взрываться доселе замурованными эмоциями и, кажется, жить.       Руки не двигаются. Тело не двигается — сходит с ума. Юнги делает глубокий вдох, давясь осколками расколотых баррикад, и больше не может стойко держаться, когда перед тобой, скитавшимся двадцать с лишним лет по подвалам, открывают дверь. В тёплый дом. Встречают будто бы привычным «с возвращением» и зовут за стол.       Как банально. Давяще колко. И как до отчаянного, до беспомощного, до желанного чуждо.       Невозможно.       Глаза продолжает жечь, а ведь он ещё в ванной должен был от этого избавиться. Он должен был прийти в свою пришлую квартиру, заметённую кошмарами, и пытаться не раствориться в них.       Боль болью больше не выбивается. Пути отступления намертво заколочены, сейчас — только вперёд, в полымя, до треска костей. До конца.       Он выставлял на него пистолет, прижимал его ко лбу, а в глазах напротив видел лишь бесстрашие. Чимин знал, что Юнги не выстрелит. Знал, что Юнги больше не сможет ничем напугать: ни тем, кто он на самом деле; ни тем, что погибает на самом дне. И если Чимин не хочет уходить, Юнги сделает всё возможное, чтобы ему это позволить.       Если Чимин хочет быть рядом, Юнги сделает всё, чтобы его защитить.