Переворот экспромтом

      Дождь безудержно лупит его по щекам. Вода заливается за шиворот, льётся с насквозь вымокших рукавов. Небо разверзается охрой где-то у горизонта, за скошенными бетонными плитами зданий, а потом исчезает за литыми балками потолка, душит сухостью.       В руках оказывается что-то мягкое и красное — словно ошпарившись, Чимин в ту же секунду отшвыривает это от себя. Всё естество натягивается, верещит, скручивается полусгнившим комком внутренностей — и рвётся наружу. Анархия сиплых звуков дезориентирует. Вскочив с какой-то поверхности, где его оставили, Пак несётся хоть к чему-нибудь, где можно прочистить желудок, и падает на колени около какой-то канистры.       Желудок выворачивает наизнанку. Селезёнка ползёт через горло, воспоминания подгоняют её и размазывают по пыльному полу. Чимин пялится на выкрашенный в тёмно-зелёный пол и не теряет попыток собрать себя по кусочкам: насильно поворачивает голову пальцами за подбородок, глядит на красное махровое полотенце, так испугавшее его, и, покачиваясь, встаёт на ноги, оставив после себя лужу дождевой воды. Спустя добрые минуты пройдя метров пять, Пак бахается на колени и, приземлившись лбом в деревянные поддоны, сбито дышит.       Дышит долго, рвано, до тех пор пока полотенце не пропитывается влагой с растрёпанных волос. Опершись на локти, Чимин наконец может сфокусироваться и уловить запах жжёного табака, идущего от толстых сигарет Давэня, что курит у столба с аварийной пометкой и наблюдает за безмолвной сценой.       Только завидев его, Пак падает обратно на паллеты и хватается рукой за горло, куда опять стремится втиснуться тошнота. Пальцы тянутся к поясу с целью выхватить армейский нож и всадить острие себе в висок, однако отшвыривают его от себя: через эти нравственные сломы Чимин уже проходил, поэтому он не может позволить своему впавшему в истерику телу просто сдаться. С лязгом оружие приземляется около ног Давэня, а Чимин возвращается обратно к выданному ему полотенцу и собирает мир вокруг себя по кусочкам. Делать это больно физически, душит неизбежной катастрофой, смешавшимися днями, мыслями — и всячески бесполезными, растворяющимися на фоне совершённого.       Чимин произнёс это — собственными руками. Мыслью, что это повлекло за собой смерть двух человек, он окончательно лишает себя опоры — признаёт, чтобы отпустить, — и вваливается в паллеты. Переворачивается на спину, онемевшей конечностью ползёт в задний карман брюк, словно сможет выудить оттуда спасательную шлюпку, способную перемещаться сквозь пространство и время, и впивается той в телефон.       С него чуть ли не ручьями капает вода. Попытки заставить экран загореться так же тщетны, как и заставить Чимина принять сейчас ровное положение, и в итоге Пак, подавившись тошнотой, капитулирует вместе со своим продрогшим до микросхем мобильником.       Бесполезный прямоугольник падает на грудь бесполезному набору мяса — именно так сейчас Чимин себя ощущает, если ощущает вовсе. Ему бы сжать веки и оторваться от этого мира в любой — пустынный, заброшенный, где не придётся тоталитарно приказывать себе очнуться, скрупулёзно планировать следующие шаги, план по разрешению ситуации и по простому выживанию. Он чувствует, как незаметное движение губ повлекло за собой череду неконтролируемых событий, которые, словно бетонные плиты домино, с разрывным грохотом падают друг на друга, разгоняясь всё сильнее и сильнее, грозясь проломить пол. Чимин пытается их подхватить, но шанс того, что они станут для этого слишком тяжелы, разгоняется тоже. Вся его исправительная работа может окончиться, даже не начавшись. Чимина погребёт под ними — и лучше бы уже быстрее это сделало. Всё заранее просчитано. Думать о себе — не хочется. О том, что будет с Давэнем, Вангом — тоже. Как он подставил Сокджина, Юнги, себя — одинаково. Как он стал одной из причин убийства — шагает в то же пекло.       Он приказывает своему мозгу остановиться.       Лёжа на сыром бетоне и острых деревянных выступах, Чимин отчётливо сознаёт, что над ним возвышаются, как и то, что ему придётся встать.       — Будешь? — Давэнь протягивает ему пачку с сигаретами. Чимин еле отдирает свою голову, чтобы посмотреть на выставленную руку. От одного вида сигарет Чимина воротит. Сразу же вспоминается портсигар, тарабанящая речь, хлопки, порох, кровь — и по наклонной.       — Нет.       Паку кажется, что его вывернет ещё раз, но он прижимает кулак к губам и, пользуясь возможностью, принимает сидячее положение.       — Как знаешь, — спокойно произносит то ли на английском, то ли на китайском Давэнь и вновь глубоко затягивается. — Могло бы помочь снять боль.       Чимин её не чувствует. Может, он просто не чувствует лица. Может, он просто не чувствует целой половины своего тела, оставив его на том красном ковре в том подземном клубе, понимая, насколько денно возненавидел этот проклятый цвет. Он окрасил все его руки — Чимин сам это вытворил. Пак вновь начинает таранить взглядом свои ладони, словно невыводимая вязкость всё-таки умудрилась проникнуть внутривенно, заразить агонией. На них — покрасневших, покрытых ссадинами и тупыми порезами — ничего не изменилось.       Это то, что когда-то мог чувствовать Юнги?       Хуже.       Чимин знает, что он чувствовал нечто намного хуже. Ужаснее. Тошнотворнее. То, от чего его так отстраняли. Вот, о чём Юнги говорил. Вот, куда он не пускал Чимина ввязываться.       Юнги в этом уже столько лет, как он не сломался? Как он выдержал, как не изменил себе? Каким Чимин был мудаком, раз на второй день встречи сообразил так грубо влезть к нему в душу и разворотить все, что было плохо прикручено и хлипко стояло. А теперь он сам — почти такой же, — а еще заикался о лицемерии.       И вот почему Юнги пытался тогда дать себе умереть.       — Закончил? — спокойно вещают сверху с акцентом как сквозь плотный слой дождевой воды, заслонившей барабанные перепонки. Пак щурится, смотря на грязный свет ламп, окружающих Давэня, словно Чимина привели сюда пытать, а не добродушно делиться полотенчиками. — Самобичевания. Закончил?       — Можно еще минутку? — выдаёт Чимин самое глупое, что только мог выдать, а всё потому, что тело не отзывается: голова заморожена, руки превратились в каменные клешни неумелого и нищего средневекового скульптора. Оно сопротивляется, потому что чужие смерти весят больше вольфрама, пропитывают с ног до головы. Оно просто не может адекватно функционировать.       — У тебя её нет, — отрезают. Чимин это знает, но ничего не может поделать. — Или поднимайся, или катись в бездну или о чём ты там думаешь.       — Я думаю о том, что пришил двух людей. — Чимин удивляется тому, как легко это вылетает изо рта: уже выдрало изнутри остатки.       — Ты? Не смеши меня, — хмыкает Давэнь и глубоко затягивается, чуть морщась. — Слишком много на себя берёшь.       Отточенным движением он, откинув край пиджака, вынимает из-за пояса нож, крепче его перехватывает и подходит вплотную. Чимин поднимает голову, даже не дёргаясь. Он старается подняться, увернуться, но всё тщетно. Сев на корточки, Давэнь приставляет к его горлу нож.       Ненароком Пак сглатывает и чувствует, как острое лезвие тонко полосует кожу. Сразу же хочется отодвинуться назад, но горы паллетов мешают это сделать. Головокружение подбрасывает его вперёд.       Стоит Давэню убрать оружие в ножны, кожа на шее начинает гореть тоненькой линией. Чимин хватает воздух носом, вдруг осознав, что на это время перестал дышать.       Давэнь размеренно кивает головой, видя, как проясняется чужой взгляд.       — Это — пришить. Достать оружие — и воспользоваться им. Думаешь, человек, разливший воду на краю платформы утром, когда вечером на этой воде поскользнулся и упал на рельсы невиновный, будет винить себя в убийстве? — Он поднимается на ноги, упираясь ладонями в колени. — Хватит полемики и никчёмной философии. Приходи в себя и начинай соображать, отдохнёшь потом. За нами выдвинулась Триада, один из наших отрядов уже ликвидирован. Ванг… — Давэнь стреляет пальцем Чимину за спину, где по стене размазанным силуэтом виднеется чуть приоткрытая металлическая дверь. — …Планирует путь отхода.       — Отхода куда?       — Хотя бы не на тот свет.       Это намёк на то, что нужно немедленно брать себя в руки. Запирать эмоции, вновь абстрагироваться, словно происходящее перед носом — лишь плохо отрепетированная пьеса на сцене, где ты восседаешь в первом ряду, понимая, что именно ты — тот самый ущербный режиссёр, а позади из зрителей лишь тройка мимопроходимцев. И то — пострадавшие.       Чимин мысленно отсчитывает вызубренные шесть раз, чтобы пропасть в себе и попасть на сцену хорошо загримированным актёром, притвориться новой фигурой, что сможет привести героев к более-менее благоразумному финалу. Хотя бы на сегодня.       И Пак поднимается. Без особого труда встаёт на ноги, игнорирует ватное головокружение и огибает сгруженные в кучу доски, направляясь прямо к Вангу. Но рассыпается, с каждым шагом оставляя от себя всё меньше и меньше. Чувствует, что за ним следуют, а уже на пороге под скрип плохо смазанных петель вручают изувеченный мобильник. Ну точно: вылитый хозяин.       Выражение лица Ванга, как только он смотрит на виновника сегодняшнего торжества, непередаваемо: его брови изгибаются настолько невообразимо, а губы искривляются в такой ужасающе раздосадованной и разочарованной гримасе, что Чимин чувствует себя самым отвратительным грешником, которого только видывал этот свет. Несмотря на это всё равно приходится пройти к железному низковатому столу, стерпеть в свой адрес шипение пары ласковых, которых Пак не разбирает и не хочет разбирать. Войдя под тусклый свет жужжащей лампы, Чимин становится на почтительном расстоянии от товарища и разглядывает разложенный на столе план помещения.       — Введите в курс дела, — просит он, слабо разбирая переплетения линий. Здание похоже на бывший завод или фабрику с огромными помещениями и узкими коридорами. Единственное, что он понимает: выходов здесь много, задача — отыскать тот, что не будет оккупирован в случае, если по их душу заявятся китайцы. Нет, когда по их душу заявятся китайцы.       Хочется глубоко вздохнуть, стоит только осознать, что Пак не сможет попасть домой, принять душ и, наверное, когда-либо вообще спокойно выйти на улицу: засветился он блестяще.       — Как тебя там? — басит Ванг, оборачиваясь на подошедшего и театрально загибая пальцы. — Тэру? Тэху? Тэхо? — На последнее Чимин кивает: выдуманное Сокджином для всех имя снимает с плеч половину мафиозных тяжб. Ванг тянет губы в стороны. — Ну точно гений. Даже неудивительно.       — Здесь… — Над картой склоняется Давэнь. — И здесь. В этих местах расположены выходы, которые на чертеже не указаны. Когда по нашим следам придут, отходим туда. — Он поворачивается к Чимину с чрезмерно серьёзной физиономией. — Только выберемся — каждый сам за себя. Врассыпную. За кем погонятся… — Ванг хмыкает, складывая руки на груди. Чимин сжимает челюсти на очевидный звук: в первую очередь погонятся за ним. Резонно. Он и так уже наворотил больше проблем, чем мог себе представить. — Того и тапки.       — Если их будет больше трёх человек, могут погнаться за каждым, — добавляет Пак, не переставая таранить глазами чертёж, запоминая знаки и повороты. Давай, натренированная память, не бери пример с обладателя и не подведи.       — Да. Так, скорее всего, и будет, — вздыхает Давэнь и тоже складывает руки на груди. — Поэтому план такой: запутать их задницы так, чтобы они вовек отсюда не выбрались. Точка сбора — здесь, — вещает он, а валяющийся на столе карандаш подхватывает Ванг, отмечая одну из стен прямоугольником. — Ровно через семь минут после нападения. Кто не успел — тот и съел. — Чимин поворачивается к мужчине, хмуря брови на присказки в его речи. — Там грузовик, небольшой, ключи в бардачке. Сначала вдарь кулаком по пассажирской двери, чтобы она открылась, потом по бардачку.       Какой хороший способ.       — Только не говори, что ты не умеешь водить. — Ванг трёт переносицу и даже не смотрит на самого младшего.       Чимин мотает головой:       — Умею. — А в голосе — нехарактерное безразличие, выключенная эмоциональная система. В голове — голые факты, анализ, рациональные выводы.       — Докладываем друг другу обстановку. — Давэнь указывает на рацию. Чимин смотрит на свою грудь, совсем о той позабыв, и выуживает из-за воротника упавший наушник, дотрагиваясь ледяными пальцами до ледяной шеи.       Ванг разглядывает его поползновения с безразличием. Вздыхает, встаёт и, со стуком подхватив что-то с голых полок, ступает за порог давящей комнатки.       — Поднимусь на крышу, проверю. Меняемся каждые два часа.       — Если высидим, — бряцает Давэнь в ответ на китайском и добавляет нечто невнятное, из чего Пак понимает лишь то, что сейчас не стоит доверять никому.       Каждый сам за себя, мысленно повторяет он и, видимо, пропадает в мыслях и в целенаправленном созерцании, потому что Давэнь дёргает его за плечо и протягивает какой-то провод. Чимину приходится сощуриться: зрение зернится и мутится.       — На. Заряжай.       Зарядка для телефона. Чимин глядит на неё, как на враждебную змею, а потом на расхлёбанный хуавей в ладони. На автоматизме выполняет все действия по нахождению розетки в этом помещении, по подсоединению кабеля, по молчаливому втыканию в тёмный экран.       — Прошу прощения за доставленные со мной неудобства, — вылетает из его рта безжизненной очередью одноцветных слогов. Давэнь уставляется на него во все глаза.       — Ты… вообще какой-то чумной? Как с луны свалился…       Пак криво усмехается: устало, вымученно.       — Может быть.       Палец жмёт на кнопку включения. На треснутом стекле переливается заставка — телефон всё ещё живой, но даже облегчённого выдоха не рвётся из горла. Оттуда ничего не рвётся, стоит заметить череду звонков и вдруг — резкий входящий вызов. От того, кто это, перехватывает дыхание и в страхе сжимает сердце.       — Ты идиот?! — Кажется, что Сокджин сквозь расстояние сейчас притаранит его к стенке.       — Может быть, — следует незамедлительный ответ в доказательство собственной живучести. Громкость голоса на линии заметно снижается.       — У тебя в последнее время как будто чердак совсем сорвало. Ты…       — Я просто одними губами сказал фразу. Да, я не подумал, это вышло на автомате, но я даже не произнёс её. — Чимин смотрит на Давэня в дверях, что опёрся на косяк и глядит в сторону злополучных паллетов.       — Тем не менее, результаты налицо.       — Я просто появляюсь в нужное время и в нужном месте.       Непоколебимая бесстрастная дробь заставляет Кима на том конце звонка замолчать, но ненадолго.       — Независимый информатор, мать его. Ага, как же. Ходячая катастрофа. Навёл шуму.       — Уже наслышан.       Тело не шелохнётся, придавленное полностью осознаваемой тяжестью ответственности: всё, что Паку сейчас вливают в уши, он и так прекрасно знает, еле стягивая в кулаке все марионеточные нити, лишь бы конечности не распались, как отлетающие колёса Пятёрки.       — Только где-то появляешься — всё летит прахом.       Сфокусированные в единственной точке глаза поблёскивают вырвавшейся на мгновение импульсивной искрой. Чимин сжимает пальцы до хруста, впиваясь ими в штанину.       — Сказали же: не высовываться!       Раз, два…       В грудной клетке что-то щёлкает. Жар приливает к щекам, рывком поднимая Чимина с места.       — Лучше бы сосредоточились на той, кто по одному движению губ смогла сорвать все планы! Моя неосторожность только ускорила то, что и так должно было произойти!       Давэнь поворачивается на несдержанный тон голоса, еле видимо щурится. Чимина ведёт в сторону, отчего приходится опереться на стену и бахнуться обратно на стул: весь напалм оказался выжжен за секунду.       — Да, я виноват. Да, я прошу прощения. Да, я ни черта не понимаю. Перестаньте. Вы, все.       Что сделано — то сделано, горевать и подвергаться критике стоит чуть позже, когда над ухом не будет тикать ускользающее время детонатора, а Паку не нужно будет прыгать под домино, всем своим весом не давая повалить остальные.       Сокджин, затихнув, перестаёт. Чимин отпускает несчастную штанину невредимой и ждёт следующих слов. Указаний, объяснений — чего угодно, но не дополнительных обвинений. Никто не сможет винить его сильнее, чем он себя сам, так пусть не тратят общее время.       — Чимин, — вдруг суровеет он. — Я поэтому и говорил не лезть. Тебе придётся отвечать даже за крошечные косяки. Ты не вывезешь.       — Но я уже здесь. Я отвечаю. И что мне остаётся, кроме как вывезти? Я всё сделаю.       — Не натвори ещё чего похуже.       — А ты не нагнетай, — Чимин сглатывает смешок. — Спасибо за заботу, старик.       — Эй! — верещит Джин и что-то роняет. Только сейчас Пак слышит шум и свист на том конце линии: похоже, Ким делает что-то на исключительной скорости. — Так, ладно, Троянский ты мой конь. Засядь где-нибудь и не рыпайся, пока всё не утихнет.       — Понял. — В трубке слышится скрежет и чья-то ругань. Чимин хмурится, вновь вцепляясь в брюки. — На вас тоже напали?       Сокджин тут же взбрыкивается:       — Ты что, думаешь, на мою мастерскую так легко напасть?       Чимин ещё больше сдвигает брови к переносице. Спина откидывается на стену с облезшей краской, оставляя на пиджаке пыль. От перегревающегося мобильника горит ухо.       — Ну, в прошлый раз это было… довольно легко? — В тон просачивается неуверенность. Чимин сомневается в том, имеет ли право говорить такое, тем более после громкой тирады. Наверное, всё-таки нет, потому что Ким молчит, не секунду и не две, выдерживая вязкость в грудной клетке Пака, крошечное зерно недоверия.       Нет. Это ему единственному тут никто не доверяет — вот в чём вся причина.       Хочется облить себя бензином и чиркнуть зажигалкой, однако Чимин морально выливает на себя ведро воды и закидывает волосы назад.       — Я позвоню. Будь на связи, — с нажимом продолжает Ким. — Так, мне пора. — И скидывает звонок.       Чимин опускает расплывающийся взгляд вниз в попытке отдышаться, но сталкивается с ссадинами на ладони — и вновь уставляется в промежуток между металлическим стеллажом и проржавевшей дверью.       В журнале пропущенных вызовов — только звонки Сокджина, от которых веет плохо сдерживаемым недовольством, и парочка от Чонгука. Под рёбрами противно вяжет — Чимин не знает, чего ещё он ждал и чего до сих пор ждёт, но некое едкое чувство заставляет его открыть сообщения, настрочить младшему, что он занят, но ответит позже, и протаранить глазами аватарку с котом. Надо бы заменить. У него даже есть чем — Пак бездумно открывает галерею, листает вниз и жмёт на пару скриншотов с того самого видео, где Юнги в чёрном и в маске, обрезает фотографию и рассматривает получившийся кружочек. Да, вот так.       Новых сообщений — ноль.       В сознании пляшут мутные волны мыслей, расплёскиваясь о зыбкие пески реальности — Чимин уходит прочь с этого пляжа и пропадает на несколько минут, даже не замечая, как руки уже дотягиваются до всех возможных социальных сетей.       Так вот для чего они. Чимин наконец-то это понимает.       — Смена поста, — неожиданно в дверях возникает знакомая фигура Ванга. Пак еле поднимает слипающиеся очи и так резко вскакивает с насиженного места, что цепляется за стол и сносит его почти на полметра, вызывая лишь вздохи. — Он точно нас в могилу сведёт, — цедит Ванг, тыкнув пальцем на Пака и продолжая смотреть только на своего товарища. Чимин уже привык к тому, что они общаются так, как будто его здесь нет, поэтому ничего не отвечает.       Пока Пак пытается прощупать свои биологические часы на неисправность, потому что прошло уже точно больше двух часов, а он не почуял этого, Ванг и Давэнь о чём-то совещаются, сложив руки на груди, и опять не посвящают в это Чимина. Лишь Давэнь оповещает, что сейчас его очередь, и выходит за дверь.       Чимин смотрит на неё. Долго, протяжно, уже самостоятельно игнорируя Ванга. И не понимает, что так сильно привлекает его внимание. Он прислушивается к ощущениям, одно из которых не даёт ему покоя, а лопатки выкручивает точно так же, как и…       — Нас нашли!!! — душераздирающе ревут из коридора. — Уходим!!!       Чимин вздёргивает голову.       Точно так же, как и тогда — перед выстрелом.       Ванг реагирует моментально: за одну секунду подскакивает, сгребает чертёж, зашвыривает его в рюкзак, тот — на плечо, и в два шага достигает двери.       Затем — шум сущей потасовки. Грохот, лязг, свист пуль — только Чимин осторожно выглядывает наружу, чтобы оценить обстановку, как эта анархия оглушает его на одно ухо.       — Пошёл!!! — Ванг жёстко тянет его с собой за шкирку, противореча каждому высказанному слову. — Давай! — И швыряет в бок.       Чимин чуть не влетает в стену носом, проезжается ладонями по бетону, но быстро координируется. Невовремя оборачивается — и в него влетает чья-то туша.       Нервы перетягивают глотку удавкой.       Неподалёку сквозь гомон прорезается знакомое гневное шипение. Пак коротко выдыхает и мигом выкарабкивается. Взгляд утыкается ровно в винтовку, направленную на Ванга, успевшего обезоружить двоих китайцев, и облаченного во всё чёрное стрелка. Мгновение — Чимин бросается вправо, сбивая товарища с ног и валясь с ним за груду паллетов.       — Сбрендил?! — орёт Ванг, отшвыривая парня от себя.       — Там человек с винтовкой! — вторит ему по громкости Чимин и с силой прижимается к доскам за спиной. Пытается отдышаться, но сквозь зубы выливается только поток неконтролируемой матерщины.       — Уматывай! — бросает Ванг и, выглянув из-за укрытия, перекатывается за узкий столб. То, с какой мощью и с каким профессионализмом он сжимает армейский нож в кулаке, неимоверно страшит. Чимину тут делать нечего: его снесут одной левой.       Не успевает он встать, как в спину прилетает размашистый удар, швыряя Пака на землю. Среагировав на чистом опыте того, как силён град обрушивающихся побоев даже в боксёрских перчатках, Чимин откатывается в сторону, совершенно забыв, что теперь находится в поле зрения стрелка, и прикрывает голову руками, когда мимо него свистит пуля. Она пробивает бетон выше головы, заставляет набрать в грудь воздуха и подобрать все остатки своего тела, чтобы вскочить на ноги и вдруг броситься в обратную сторону — прямо к противнику.       Чимин планировал сбежать, правда планировал. Но под прицелом это сделать немного трудно.       Сыграв на секундном замешательстве, Чимин с размаху заряжает по колену мужчине, что раза в два больше его, наблюдает, как тот падает, и застывает: он совершенно не знает, что делать дальше. Всё его тело протестует сумасбродным побоям. Вся эта ситуация, все эти мафиозные склоки и перестрелки — чистой воды третьесортный бред. Карикатура. Сатира.       За что они здесь друг друга убивают? Какая идиотская причина должна быть у этого?       Ступор оборачивается против Чимина: противник чертыхается, вытягивает из-за пояса нож и оказывается рядом.       Правильно Давэнь говорил: что дадут ему философские доводы, моральные истязания, когда истязать собрались его?       Чимин просто застывает, завидев блеск холодного оружия. Лицо искажает кривоватая усмешка.       Ну, всё.       Его полномочия на этом… окончены. Теперь точно остаётся лишь побег. Даже под прицелом шансов выжить больше.       И, развернувшись, Пак срывается с места.       Пульс набатом раздирает виски, звенит в ватных подкашивающихся ногах, но Чимин не теряет страха и уже стартует в сторону длинных запутанных коридоров, как вдруг позади раздаётся вскрик.       Уши откладывает. Чимин наконец-таки воспринимает переругивания, отборную брань и несколько диалогов, но самый шумный источник ругани — Ванг — вдруг затихает, скатываясь в шёпот.       Пак оборачивается.       Мать твою…       Его хватают за шиворот, отшвыривая в очередную кучу хлама. Спина трещит по швам.       В метрах двадцати…       По рёбрам — удар.       …стоит Ванг…       Лязганье металла.       …и держится за всаженный в его бок нож.       Фигура рядом валится на бетон без сознания. Чимин, упёршись локтями в землю, смотрит на то, как Ванг пытается повалить своего противника, но последний всё замахивается и замахивается в попытке вынуть своё лезвие из чужого тела.       Мозг активирует спусковой механизм, дёргает за ручник, визжит скрипом и дымится. Сознание верещит ошибками, полосуется красными росчерками, звенит. Органические процессоры не справляются: слишком много целей. Слишком много звуков и факторов. Мир должен сойтись на единственной.       Взгляд фокусируется.       Начальная цель — Ванг.       Скорость. Чимин всегда был непомерно быстрым.       Игнорируя выручившего его Давэня, Пак подрывается и вновь сносит Ванга с ног, в этот раз подхватывая его за руку и рыча сквозь зубы от тяжести.       Вторая цель — побег.       — Пристрелю скотину!!! — бранится под ухом Ванг, исходясь слюной. — Всё портишь!!! Сказал же уматывать!!! Свиной ты хер, мозги бы тебе вышибить!!!       Дыхание заканчивается — Чимин еле разбирает, что все эти проклятия адресованы ему. Пульс разгоняется до безумной скорости, грозясь отобрать жизнь Пака раньше, чем это планирует сделать Ванг.       — Своих же бьём!!! Дожили!!! Корейка недоделанная!!!       Паника и непомерный вес под боком перекрывают доступ к кислороду. У Чимина темнеет в глазах, но давно выкатившееся из грудной клетки сердце сейчас не мешает ненужными чувствами — и Пак еле волочится по мысленно выстроенному маршруту. Приходится концентрироваться на дыхании. Приходится соображать, где же Давэнь, где же грохот и откуда над ними сомкнулся купол глухого коридорного эхо. Жар заживо сдирает кожу с мышц; Чимин заливается потом, глотает соль и боль, но идёт и идёт, всё ускоряясь.       Писк. Шорох одежд.       Вонь.       Вверх, вниз.       Вновь писк.       С его плеча забирают груз — это Давэнь. Пак утирает щиплющие глаза рукавом. Тот водружает на себя своего товарища, за что-то благодарно хлопает Чимина по спине.       Стук. Скрип.       Свет.       Они оказываются в другом помещении. Чимин поздно замечает, что куски его памяти начинают вываливаться. Наверное, оставляют следы для отхода.       Мутное полотно.       Чимин утыкается глазами в дверь за тёмной тряпкой во всю стену, что отодвинул Давэнь, который теперь сносит закалённую сталь замка.       Бах. Бах.       Лязг.       Скрип.       Выстрел.       Чимин отскакивает в сторону, еле удерживая сознание на месте. Убийственная усталость скапливается в каждом суставе, пламенем поджигает воздух. Дышать нечем: запах пороха забивает грудь, расползшееся по рубашке Ванга пятно оставляет на языке мерзопакостный сладковатый привкус, отчего хочется лишь забиться в угол, замуровать себя в стене и плотно сомкнуть веки, но Пак знает, что тогда отсюда не выберется.       И опять — брань, крики, хлопки, визг шин.       — Мы не справимся, — вырывается из пересохшего горла; беспокойный взгляд впивается в Давэня. — У нас только… только ножи.       Ванг, высунувшись и сделав пару выстрелов, засовывается обратно за укрытие и салютует Чимину отобранным пистолетом. В этот раз — молча. В этот раз ругается Давэнь — и почему-то кажется, что это плохой знак.       Ванг, подскочив с земли, вдруг меняет угол обстрела, а Давэнь выныривает из-за стены и, разбежавшись, с размаху заезжает стрелку коленом по челюсти, давая Вангу фору выстрелить ровно в несколько макушек. Чимин зажмуривается, как от пощёчины. Руки колотятся, дрожью выстукивая суть косвенных убийств: сейчас он собственноручно разливает воду у края платформы, точно зная, зачем это делает.       Зачем он это делает?       Что-то со свистом пролетает мимо его головы.       Вскрикнув от резкой боли, Чимин хватается ладонью за ухо и протяжно шипит, чувствуя, как всё тело безудержно колотится. Звенящий писк тонет словно под толщей воды, затягивается густой пеленой. Звуки неумолимо отдаляются, а Чимин отнимает пальцы от головы, чуть ли не воя от разверзающегося ужаса.       Красное.       Опять красное.       Чимин сразу теряет всю свою смелость.       О, боже.       О, боже, боже, боже, боже…       Нет.       Нет, это того не стоит.       Это того не стоит!       Пак срывается с места. И опять — в противоположную сторону.       Спустя несколько секунд Ванг, нырнув в укрытие за железобетонные ящики, оборачивается, чтобы оценить ситуацию в тылу, — и его лицо вновь искажается в непередаваемой манере. Он хватается за свой бок со всаженным туда лезвием и орёт товарищу:       — Вот скотобаза!!! Свалил!!!       Давэнь, перезаряжая пушку, кивком головы указывает его подстраховать, из-за чего Вангу опять приходится сунуть нос под обстрел и на этот раз организовать прямое попадание по китайцам, засевшим у роллета противоположного склада. Пуля отскакивает в стопку газовых баллонов — и Ванг бранится, что у него в руках не ружьё, а обычный глок, иначе подорвал бы здесь всех, всё и сразу. Он вновь оборачивается:       — Я так и знал, что он смоется! Я знал, что он смоется!!!       — Ты не видел, что он ребёнок? — всё-таки отвечает Давэнь. — Тем более, он нам не товарищ, у него есть право защищать только себя. И ты сам недавно заявил, что каждый сам за себя. — Он перекрикивает выстрелы и метит в топливный бак грузовика. Сделать ему этого не дают: подстреливают в рабочее плечо, однако тот лишь шипит сквозь зубы и продолжает беспрерывную перестрелку.       — Ну вот! — взрывается Ванг, только завидев картину драной ткани пиджака, а под ней — багровых пятен. — Мне плевать, кто он и как он выглядит! Припёрся сюда — умей брать ответственность! А он что сделал?! Откуда он вылез вообще такой? Чей он?! Неужели японцы подослали? Вдруг он просто играет всего из себя дурачка, а на самом деле вертит всеми?! Сраные корейцы! Вечно всё портят!       Давэнь молчит, прицеливаясь, выдыхая — и отправляя ответный выстрел в плечо того, кто повредил его собственное. Прячется обратно, глубоко задумываясь:       — Корейцев уже давно нет в подполье. Они либо по одному, либо у Триады с Умибодзу.       — А слухи про WD?       — Слухи на то и слухи. Япошки боятся, что кто-то вылезет как гром среди ясного неба и разрушит все их монополистические потуги.       Ванг рявкает себе под нос неразборчивый звук и, только завидев, как его товарища опять чуть не подстрелили, с громогласными воплями открывает по Триаде ответный огонь:       — Получайте! Все! Надоели! — Перезарядка. Вновь — пальба и возглас к Давэню. — Когда-то у нас закончатся патроны! Он сбежал — а мы передохнем все здесь! Мы даже не сможем забраться в наш грузовик, потому что ты метишь прямо по нему!!!       — У нас нет гранат, но вон стоит потенциальная, — хмыкает тот, сдерживая гнев из-за бледного, как полотно, лица его друга, только с красными от ругани скулами и вздувшейся жилкой на шее.       — Будем надеяться, что Тэхо что-нибудь сообразит.       Лицо Ванга кривится, выражая тотальную безнадёгу.       — Этот-то? Да мы сдохнем к тому времени.       — Надо продержаться.       Израсходовав все пули, Ванг отшвыривает теперь уже бесполезный огнестрел от себя.       — Было приятно провести в твоей компании столько лет.       Давэнь, заметив, как тот заносит руку, чтобы выдернуть из себя нож, податься в ближний бой и со своей смертью урвать ещё парочку, кричит ему не делать этого и выстреливает.       Пуля проминает железо бензобака.       Гремит взрыв.       Языки пламени отражаются в чёрных глазах, пекут жаром и стремительно расползаются по подпрыгнувшей горящей машине. Успешно увернувшись от летящего стекла, Ванг одаряет воцарившуюся вакханалию довольной ухмылочкой и одобряюще наблюдает, как кострище сминает обтягивающее кузов полотно, ползёт в салон, смолит железо дверей.       — Попал всё-таки, зараза.       — А то.       От улыбочки не остаётся и следа, когда выстрелы вновь возобновляются.       — Да как же вы!..       — Стой! — орёт ему Давэнь, заметив воспользовавшегося подрывом китайца и дислоцировавшегося в очень удобную точку у соседней пристройки. — Блять!       Вдруг в хаос взрывов, треска и пальбы врывается новый звук — визг шин, а за ним — пронзительный рокот автомобильного гудка. Оба мужчины вытягивают головы. Прицепившийся к Вангу прицел тоже переводится на выскочивший из-за поворота покоцанный тёмно-синий минивэн, несущийся под семьдесят километров в час на узкой местности. Он бесперебойно и предупреждающе гудит, раскидывая людей в стороны, и таранит капотом бронированный альфа-хаммер.       Грохотом гнётся металл. Помятый минивэн дёргано сдаёт назад, цепляя решёткой крыло нетронутого хаммера, и неожиданно с треском выдирает его, снося задом высокие канистры.       — Это за нами? — Ванг тычет пальцем в возникшее чудо инженерии и вовремя прячется от выстрела.       В ответ минивэн устремляется прямо к ним. На резком повороте его заносит, но тот кривобоко дрифтует и решительно останавливается, чуть не въехав в столб. Кажется, ещё немного — и эта бедная машина либо заглохнет, либо развалится, либо зайдётся дымом и взорвётся.       Перед их лицами в бок шумно отъезжает дверь. Чимин, перегнувшись через два сидения, и кричит только одно слово:       — Быстрее!!!       Довольная улыбочка опять рассекает бледнющую физиономию Ванга, который от такого шоу даже находит силы рывком подняться и забросить себя в салон с двумя торчащими из пола сидениями. Давэнь под возобновившиеся звуки стрельбы с треском задвигает дверь и басит газовать, хотя Чимин, оглянувшись на корчащихся на земле, но живых людей, уже и без наставлений дёргает еле поддающийся рычаг передач и давит педаль в пол. Минивэн неохотно скрипит колёсами, дёргается, забрасывает Ванга на сидение и чуть не куляется на большой скорости, когда шину подстреливают. Всё, что остаётся Паку, — это вцепиться в жёсткий руль двумя руками и выматериться так денно, что даже Ванг захлопывает рот, откуда всё это время сыпалась ругань. Минивэн кренится, свистит, скрипит, как старый железнодорожный состав, сбивает очередные баки — но послушно залетает за рассадники стен складов, как вдруг позади раздаётся мощная дробь взрывов, становясь крещендо в этой музыкальной эпопее.       — Газовые баллоны. — Оскал Ванга можно почувствовать даже спиной.       Руки колотятся в такт тому, как машину подбрасывает на сколах асфальта. Ухо режет стреляющей болью, шея чешется из-за засохшей крови. Мокрый пиджак и сырая рубашка так отвратительно липнут к телу, что дырку на колене от погони хочется разодрать окончательно, превратив в последний писк бомжатской моды, но Чимин, вцепившись в руль, так его и не отпускает, вертя из стороны в сторону и составляя карту местности.       Выбираясь с территории завода в лабиринты стройки, Пак слышит, как от них до сих пор не отстают, и выжимает из найденного корыта больше, чем оно видывало за всё свое существование, чтобы сбросить уже порядком надоевший хвост и начать вслушиваться в шипение за спиной. По лопаткам прилетает такой тяжёлый хлопок, что Чимину скоро нужно будет осваивать навык того, как обратно вставлять лёгкие в грудную клетку, потому что они вот-вот вылетят. Удар на этот раз ободряющий, но ни черта не справляется со своей функцией: Чимину, чувствующему себя как мокрая грязная крыса, бегущая с корабля и готовая драться за кусок доски в море, лишь бы её оставили в покое, хочется лишь горячего душа и сна длиной в следующий век, чтобы очнуться в новой эре и новым человеком. Однако — увы — пока поток китайской нецензурщины, вонь салона, крови, жжёных металла и резины. А ведь когда-то он уносил ноги от хулиганов, а теперь вот, пожалуйста, — погоня на угнанной тачке, дверь которой открылась от удара с ноги, ещё и с двумя китайцами в охапку.       Чимин наконец находит источник этого тремора по всему телу, понимая, что это совсем не страх от того, что он так далеко зашёл, а ликование от вновь приобретённого контроля над своей жизнью. Уверенности. Теперь у него есть железобетонное доказательство того, что он сможет осуществить любые желания и справиться с вылезающими последствиями. Теперь у него есть он сам.       Когда они всё-таки отрываются, Ванг, вцепившийся в ободранное водительское кресло, от чужой силы отогнувшееся назад, лупит по обивке — видимо, ещё не слез с иглы адреналина — и не может остановить поток речи. Давэнь, согнувшись, сканирует местность и на английском выпаливает только одно:       — Гони за город.       — Ещё бы знать, в какой он стороне, — одними губами вычерчивает Чимин, но, бросив взгляд в покосившееся верхнее зеркало, видит, как Давэнь хмурится, похоже, вспомнив недавний инцидент. Он резко толкает неуёмного Ванга на сидения и, неизвестно откуда выудив сумку, с хрустом рвёт бедную футболку на длинные лоскуты, принимаясь накладывать себе и своему товарищу новую повязку. Они снова разговаривают так, будто Чимина здесь нет и он определённо третий лишний, в то время как тот, исчерпав весь запас умственных способностей, просто кивает и послушно едет по прямой.       На пути в промышленном районе попадается не так много машин, а если и проезжают какие — то такие же побитые жизнью, так что они не сильно выделяются. Сумерки тоже становятся их прикрытием.       — Я забираю свои слова о предательстве, — уже на английском и спокойнее, желая, чтобы его услышали, бормочет Ванг. Пак, вытянув руку, чтобы повернуть на него зеркало, видит, как тот таранит потолок глазами: подобие извинений лезут из его горла тяжелее, чем его полученная рана. Вдруг опять активизировавшись, Ванг выпытывает у Чимина каждую деталь того, как ему, такому неловкому, получилось провернуть такое, и в конце добавляет что-то про «прикрытие» и «хорошо играешь дурачка, я все понял», на что остаётся только с тяжёлым выдохом отмахнуться. Его считают каким-то шпионом, а он сам думает о том, что «получилось» — очень громко сказано. Скорее, «вовремя повезло в который раз не откинуться». Ему пришлось устроить своей дыхательной системе такой убийственный тест, уводя и путая группу противника, поджидавшую на другом выходе, что даже мозг чуть не свернулся в трубочку, пока Чимин соображал, где достать авто и хотя бы немного вернуться к исходному плану.       Убежать восвояси хотелось лишь первую минуту, пока его не достиг повторный кризис того, что к тем двум ребяткам-переводчикам могут прибавиться ещё двое, и не заставил на той же скорости развернуться.       Давэнь молчит. Ванг, шипя и корчась, всё равно продолжает:       — Да-а, в бойне ты абсолютно бесполезен, а вот мозгами…       — Премного благодарю, — с саркастическим подтекстом отвечает Пак и пробует незаметно отодрать от руля негнущиеся бледные пальцы. Ладонь сводит судорогой. — Вы знаете о Ким Тэхёне? — неожиданно говорит он, спокойно перестраиваясь на другую полосу.       Выражение лица Ванга от «я знал, что ты что-то скрываешь!» до «сделаю вид, что ничего не знаю» меняется за считанные секунды.       — Кто это? — бормочет он, пытаясь невозмутимо сложить руки на груди.       Давэнь устало шлёпает его по затылку:       — Да ладно тебе, актёрище.       Ванг, тут же бросая свои тщетные попытки, возмущенно вытягивает голову.       — Ты хочешь выдать ему вообще всю информацию?! Мало ли кто это! Может, нас вообще завтра перехватят где-нибудь, свяжут и выбросят в Ханган, если мы чего не так скажем!       Давэнь отвечает ему на китайском — и затевается очередная перепалка. Они опять разговаривают так, будто Чимина здесь в помине нет. Пак тянет губы в стороны, наконец отрывая левую руку и разминая её.       Пропадая взором где-то у размытой линии горизонта, он лезет в карман, чтобы достать телефон, но обнаруживает его пустым.       Какой он молодец, просто загляденье.       Сил, чтобы хоть как-то среагировать на потерю, не остаётся, и он щупает другой карман, чтобы проверить, остались ли у него хотя бы ключи, вдруг раскрывает глаза и уже выдыхает: там его ждут и ключи, и телефон. Разбитый, залитый, но хоть не согнутый пополам. Удерживая боковую кнопку, Чимин молит его снова взять пример с хозяина и включиться — и экран через некоторое время всё-таки загорается.       Два процента зарядки. Чимину хочется его зацеловать.       Когда Давэнь переключается на английский, Чимин понимает, что это ему.       — Сынишка босса японцев. Мало кто его видел, если вообще видел, — выдыхает Давэнь и откидывается спиной на хлипкую дверь. Механизм открытия впивается ему в бок. — Некоторые говорят, что он никогда не водил дел с мафией, другие — что чуть ли не с пеленок взял в руки огнестрел. Всё равно одно: будет он править, как правит его папаша.       — Это за то, что всё же не удрал, поджав хвост, — цыкая, добавляет Ванг.       — Не знаю, что будет в этой грязной войне… Вот есть мы… — Давэнь указывает на их троих по очереди. — …Мы работаем, чтобы заработать. Плевать, под чьим руководством. А эти… — Указывает за спину. — …Глотки готовы передрать друг другу, чтобы только их имя сияло во главе.       — Это война же между Умибодзу и Триадой? — Чимин не упускает своего шанса.       Давэнь щурится.       — Если называешь Якудза их именем, то и Триаду величай соответствующе. — Складывает руки на груди, чуть отодвигаясь и прикрывая глаза. — Тяньгоу. Всё это время здесь они не оправдывали своё название, посмотрим, смогут ли сейчас. Может, действительно остановят эту игру «у кого достоинство больше». В такое-то время, особенно после сегодняшнего. Ситуация накалилась, они догадывались, что господин Ким работает на обоих, так теперь все доказательства налицо. Слухи про WD ещё последние годы совсем удручают. Как бы всех не зацепило…       Машина попадает на кочку, гремит салоном.       — WD? — переспрашивает Чимин. Давэнь открывает один глаз.       — Исконно корейское. Чем они там занимаются… у них тоже морской порт, торгуют людьми. — И наблюдает за реакцией. А у Чимина уже не осталось энергии, чтобы чему-то удивляться. У него не слышит одно ухо? Ничего, разберёмся. Ким Тэхён — сын босса мафии? Прекрасно. Ещё одна организация? Что же, это было ожидаемо. Торгует людьми? Умопомрачительно.       — Всё, хватит ему! — снова вклинивается Ванг, махнув рукой. Чимин с ним впервые даже немного согласен — и касается экрана мобильного, нажимая на выключение записи.       Время опять изгибается, истончается и не даёт заметить, как Давэнь высовывается вперёд и жестом показывает съехать на обочину. Минивэн тормозит так, будто вот-вот издохнет — и с ним Пак согласен тоже. Кажется, как только они вылезут из автомобиля — он рухнет, но оказывается, что вылезать отсюда будет только один — и это Чимин.       Поменявшись с Паком местами, Давэнь заявляет, что они едут дальше, а Чимин не находит ничего лучше, кроме как кивнуть и махнуть рукой на прощание, оставляя себя у съезда и рыхлых следов шин на песке.       Он смотрит на то, как залитая грязью, скоцанная и разломанная машина стартует вдаль, оглядывается на засыпающий пригород, густые тёмные облака, холодный асфальт — и понимает, что ничего не чувствует. Сердцем. Потому что тело всё ещё колотит.       По крайней мере, он закончил не с пустыми руками: теперь он может наведаться к Чонгуку, как всё уляжется. А сейчас стоит смываться, но вот куда идти в своих модных штанах и замазанной кровью рубашке — вопрос на миллион. До города — километра четыре, но пока что Пак оглядывается, находя гущу деревьев, и бесстрастно спускается к ним. Скидывает пиджак, снимает рубашку, отдирая от шеи кровяные хлопья, переворачивает майку задом наперёд — чистой стороной под пиджак, который надевает обратно, и замирает с изгвазданной рубашкой в руке.       И вот куда её? С собой носить?       С собой, смиряется он. И только сейчас замечает, каким горьким и страшным пожаром у него всё болит. Хочется злиться на всё подряд, горевать обо всём подряд и вскрыть черепушку, вынув оттуда воспоминания за ближайшее время. Жаль, что вместе с рубашкой их всё равно приходится взять с собой.       Хождение вдоль шоссе на удивление помогает — Чимин уже к ночи добирается до пригорода, заруливает гудящими ногами на заправку и идёт в сторону общественной уборной, надеясь, чтобы там никого не было. Надежды оправдываются, позволяют умыться, выскребать волосы, заткнуть оглохшее ухо ватным диском из дамской коробочки, кое-как отстирать тёмные пятна на пиджаке, понаставив новых, и отправиться дальше.       Следующие несколько часов Чимин пытается разглядеть в очертаниях города хоть что-то знакомое — так он называет то, что совершенно не знает, куда идёт, и знать не хочет. Однако страх, что на него из-за любого поворота могут выскочить и сцапать, подгоняет к единственному месту, куда сейчас можно наименее безопасно заявиться, никому не навредив, кроме как разве что себе, потому что ему наказали держаться подальше, а Джин ещё не перезвонил. Чимин мог бы скрываться в городе, чтобы не выдать собственный дом, но ему срочно нужно поспать. И ночёвка в общественном месте, где кругом пораспиханы камеры, совсем не вариант, потому что ещё ему надо переодеться.       Даже у запасного входа автомастерской очертания не очерчиваются. Чимин только благодаря внутренней чуйке понимает, что пришёл в нужное место, и орудует связкой ключей, отключая карточкой сигнализацию. Замыкает за собой, видя в черноте коридора пугающие силуэты пришедших по его душу, а как только достигает просторов мастерской — что-то внутри щёлкает, выбрасывая его из реальности, и только телефон становится его проводником в зияющей темноте. Но, стоит добраться до своей каморки, наконец сдаётся и он.       Чимин неподвижно стоит, выхватывая пальцами холод помещений. Их пустота проникает в него, выталкивая груз вместе с рёбрами. Тянет до боли, отдаётся звоном в повреждённом ухе.       Чимин находит аптечку, вкладывает в ухо новую ватку, смоченную чёрт пойми каким раствором, намешанным в бессознательности. И вновь замирает посреди комнаты в безмолвном поиске новой цели.       Идёт в кладовую. Там из-под стола ногой выуживает металлическое ведро в роли мусорницы и бросает туда рубашку. Идёт в рабочую зону, хватает со стеллажа бутыль керосина, возвращается, заливает в ведро. Бредёт обратно, на этот раз берёт со своего стола ненужный черновик. Ищет зажигалку, поджигает край, глядя на то, как быстро тлеет бумага, и отпускает её.       Пара мгновений — и затемнённая комната окрашивается всполохами оранжевого. Они выжигают жаром на его коже клеймо спокойствия, опаляют лицо. Трещат воспоминаниями, пожирают их одно за одним, наполняя помещение запахом дыма и гари. Чимину хочется его перебить, уткнуться носом в чистящее средство, окунуться в стойкий кондиционер с терпким ароматом леса, однако он непреклонно набивает витающим пеплом грудь.       С плеч соскальзывает пиджак. Вновь пропав и не желая просыпаться, Чимин хладнокровно прикидывает размеры пиджака и ведра — и отрывает рукав, зашвыривая его в огонь. Отрывает второй — всполох. Отдирает подкладку, рвёт ткань по швам, сгружая её в ведро. Чувствует, как мышцы болят. Органы ноют тоже.       Всполохи тухнут. Керосин и зажигалка помогают им справиться с этой неприятностью, а потом отправить в это увлекательное путешествие и штаны, и майку — даже носки, — переодеваясь в растянутые спортивки и футболку, чтобы затем сесть напротив ведра и до самого конца наблюдать, как сгорает его сегодняшний день, чтобы дать Чимину возможность начать новый.       Когда всё затухает, Пак ещё долго сидит в темноте на полу, морозя ноги, и только потом имеет смелость приволочиться в свою каморку, ощущая, что не имеет права здесь находиться, отыскать провод, поставив телефон заряжаться, и сесть на скрипучий диван. Потом лечь — и понять, что спать, как оказалось, не хочется.       И Чимин не спит, запрещая себе думать и каждый раз приговаривая, что всё сгорело в том ведре. Помогает. И он думает о другом: о Чонгуке, о добытой записи, о побоях, которые надо бы обработать, об автошколе, о ждущих его руки мастера мотоциклах — и потом подрывается с дивана. Моргает, ощущая, что под веками тоже керосиновое кострище, и выходит за дверь.       За окнами у самого потолка светает, сияют жемчужинами облака на эфемерно карминовом небосводе. Чимину хватает урвать даже кусочек картины — и приняться за бесперебойную работу.       Барахлящий стартер, вышедший из строя бензонасос, троящий двигатель, залитые свечи и карбюратор, даже залитый инжектор — он исправляет всё, кроме себя. Кажется, что в этом зале не остаётся даже транспорта Сокджиновых заказчиков и бумажной к ним волокиты. Вместо этого Чимин, весь испачканный пылью, нечаянно опрокидывает бочку жидкого котельного топлива и проводит следующие часа три, всё это убирая, до тех пор пока его не находит пришедшая на утреннюю смену Чихо с удивлённым выражением лица на хаос, творящийся в чужом уголке, и неизменно с двумя стаканчиками кофе.       Чимин сидит у стены, понимая, что не может подделать для неё улыбку. Чихо же стягивает со своего пуховика шарф, наконец найдя источник зловония в мазуте, и ставит на стол Пака стаканчик, задавая какой-то неразборчивый вопрос. Чимин просит повторить, но всё равно не слышит.       Правое ухо наконец откладывает, когда Чихо садится перед ним на корточки, подминая под себя подол пуховика. Немногословная, она долго пилит его глазами, вдруг вытягивает из кармана огромный сникерс и оставляет его на чужих коленях.       Батончик скользит и заваливается к груди.       Сердце прокалывает насквозь. Чимин поднимает на неё глаза, совершенно не понимая, почему она отдаёт свой завтрак ему, обычному коллеге, с которым они просто здороваются и поочерёдно приносят друг другу кофе.       Под веками вновь образовывается жжёная керосиновая прослойка.       — Почему ты так… — осмеливается он на три слова, но не успевает их произнести, как Чихо, заметив, сколь остро они выходят наружу, кладёт свои ладони на колени вконец вымотавшегося Чимина и сжимает их пару раз. Тот стискивает зубы, не давая себе ослабить оборону. — Мы ведь… — Кашель забивает лёгкие. — Даже не… Господи. — Приходится стукнуть себя кулаком по груди. — Мы ведь даже не знакомы близко для такого.       — Тебя зовут Пак Чимин. Ты любишь носиться с металлоломом и гневно вздыхать, лупя топливный бак разводным ключом, когда что-то не получается. Ты любишь капучино с мятным сиропом без сахара. Разве этого мне недостаточно, чтобы просто поддержать тебя?       И оборона ослабляется сама. Рушатся бойницы, падают кирпичи возведённых крепостей. Чимин сначала отводит глаза, потом отворачивается, но в итоге напряжённо сжимает батончик в руке и поднимается на ноги.       Он благодарно кивает. Распахивает губы, хочет облачить чувство в одно-единственное слово, но и то застревает в горле, хрипом тараня голосовые связки. Пак трёт горло ладонью до тех пор, пока не добивается скошенного «спасибо» и большого пальца вверх от коллеги, а затем садится за стол, как на электрический стул, и пытается влить в себя кофе.       Чимин мочит губы, откашливается и смотрит на постепенно исчезающую пенку. Гремят железом ворота, наполняется работниками мастерская. Некий клиент с криками о срочности дела заезжает через боковой подъезд, бросает машину первому попавшемуся мастеру и так же быстро исчезает.       Потом Чимин пытается вспомнить сегодняшний день недели. Бросая это дело, переходит на число месяца, но также проигрывает. Резко вытянув себя из прострации, вскакивает со стула. Опять тормозит. Берёт в руки валяющийся на углу мобильник. Там, в сообщениях, к внутренней гармонии возвращает мелькающее имя Чонгука, которому Чимин набирает какую-то билиберду, стирает — и вместо неё отправляет стикеры. Глядит на две пустые ячейки, где к одной чувствует разрастающуюся панику, а к другой…       Впервые за день Чимину перехватывает дыхание: слишком тяжело и невыносимо сейчас думать о том, что совершенно не контролируется. Молниеносным движением заблокировав мобильник, Пак решает не истязать себя нарушенным словом, переодеться, сесть на свой байк и… дальше он что-нибудь придумает.       Он выполняет всё, кроме последнего несуществующего пункта в кривом плане, потому что голова отказывается соображать, а поверженный бессонницей мозг функционировать. Катаясь на минимальной скорости по Сеулу и опасаясь снимать шлем, Чимин добивается только пустого бака и пустой головы, суматошно подыскивая заправку. Отложенные деньги уходят на бензин, который вновь слишком быстро заканчивается, и на еду, которую Пак всё никак не может съесть. До ледяных рук никак не может доциркулировать кровь, кашель никак не может пройти.       Отпускает лишь среди ночи. На одной из переполненных стоянок у круглосуточного торгового центра Чимин дожидается утра, выдыхает и направляется в отделение оториноларингологии, угробив несколько тысяч на платный приём, чтобы узнать о том, что он уже и так знал: об инфекции внутреннего уха и перфорации мембраны. До свидания, барабанная перепонка.       Его волочат по кабинетам, долго с ним разговаривают, однако в конце концов всем, что он запоминает, оказываются белые стены, белые халаты и запах стерилизованных инструментов, навевающие об отце, с чем он уже смирился, и о Юнги, с отсутствием которого Чимин всё смириться не может. И не планирует. Он прожигает отправленное ему в коридоре между кабинетами сообщение, идиотское «не прочитано» и ругает себя за то, что последние силы уходят на волнение, а не на адекватные разговоры с людьми. Доходит даже до того, что Чимин путает год своего рождения, ставит подпись вместо номера паспорта и портит все выданные ему бланки в регистратуре.       Наконец разобравшись и выдав себя в руки хирурга, что три раза объяснял ему процедуру латания, но Чимин так и не уловил суть, Пак вырубается прямо на кушетке. А когда просыпается и обнаруживает около себя бригаду врачей, то понимает, что что-то пошло не так. Поверяя фонариком реакцию зрачков и убирая нашатырь, один из врачей спрашивает его, какое сегодня число, и Чимину многого стоит представить кипу испорченных бланков, выудив оттуда нужное.       Затем он как ни в чём не бывало поднимается, соблюдает все ритуалы вежливости, больше не замечая, чем игнорируя взволнованные возгласы в спину, и вот уже оказывается вне этих тошнотворных стен. Оглядев окрестности, шагает к байку, прячет себя в шлеме, куда чуть влезает его перемотанная голова, и облокачивается на руль. Его волнует лишь то, что его ухо всё ещё не слышит и куда, чёрт возьми, опять запропастился Юнги. Каждый раз после таких пропаданий без предупреждений Юнги возвращается вусмерть убитым и настолько выстраданным, будто не повстречал смерть, а стал ей, что без седины на это не посмотреть.       И Чимин просто начинает ему спамить, чуть не засыпая на подставленном под шлем кулаке. Выведение из себя не даёт результата, поэтому Пак нажимает на клавишу вызова — и получает автоматическое «абонент недоступен» в здоровое ухо. Сам не заметив, как сгрызает до крови губу, в итоге долго думает над рвущимися из груди «что, опять решил пойти на попятную?» и «если у тебя там что случилось, помни, что ты не один», которое даётся тяжелее всего из-за наглухо заколоченного сердца, чтобы не распластаться прямо по линиям парковочных мест. Хотя за спиной — клиника, очень удобно.       Но грудь всё равно что-то таранит. Что именно — разбираться не хочется, но понимание настигает само, после получаса и ещё одного часа втыкания в экран: он ждёт. Сердце ждёт, как дворовая псина, которую приютили на денёк, и разрывается, с чем мириться подобно концу мира, потому что лишь осознание уже ощутилось грехопадением.       Пак сжимает зубы, чувствуя, как плитки домино громыхают, раскалываясь. Что сосуд, переполненный валунами, трещит по швам, не выдерживая ударов. И Чимин почти не выдерживает тоже, выдавливая из себя такой жуткий оскал, за которым следует такой истеричный смех, что приходится заглушать эту вакханалию рёвом мотора и прятаться, распластавшись на датчиках.       Он смеётся так сильно, что пробивает на слёзы истерики, которые Пак, очнувшись, мгновенно давит в себе. Не сейчас, господи, хотя бы не на парковке.       Очухивается он совершенно неожиданно, стоит водителю с левого бока газануть так, что дорожная пыль застилает весь визор. Время начинает понемногу возвращаться в исходное состояние материи, напоминая о физических потребностях и вынуждая опять обратиться к Чихо, но уже намеренно. Весь разговор, вся дорога, почти полное попадание на машину ДПС — всё проходит как в тумане, пока Чимин вновь не добирается до автомастерской и, еле припарковав мотоцикл в углу, не вырубается на своём диванчике, окончательно и бесповоротно себя доконав.       Чихо не трогает, закрывая его в здании и активируя систему сигнализации. Чимин же ныряет то в дрёму, то в крепкий сон; то в жар, то в холод; то в бредовые сновидения, то в беспросветную черноту; то опять в реальность, понимая, что нужно срочно смочить горло. Он не сознаёт, какое сейчас время суток и что происходит, а отсутствие окон и невозможность встать только усложняет ситуацию. Очухиваясь и понимая, что всё это время разъезжал по морозу в одной лишь футболке, он тянет руку к тумбочке в попытке нащупать хоть что-то, что выдернет его из лихорадки и темноты, как вдруг натыкается на стакан воды.       Чихо, приходит в голову.       Чимин вцепляется в стекло, как в последний шанс на жизнь, и кажется, будто прокусывает стакан, потому что в горле застревают сгустки режущей боли. Кости выламывает, размаривая сознание. Тошнота предупреждающе клюёт между рёбер.       Картинки прошедшего дня — или уже двух — медленно восстанавливаются в протрезвевшей памяти. Соображать получается уже не так туго, отчего Пак спускает на себя всех собак за неосмотрительность и полученную ангину. Озноб пробивает с ног до головы, поднимает с дивана, вынуждает включить везде свет и отправиться на поиски аптечки.       Находится всё, кроме аптечки, даже позывы уложить голову на резную пилу, чтобы она перестала так донимать. Однако в конце концов вселенная сжаливается над ним — и Пак добирается до базового аспирина с парацетамолом. Наливает воды, трясущимися ладонями чуть не доводя стакан до хруста, глотает таблетку, зажмурившись, но та идёт назад.       С мученическим стоном Чимин утыкается лбом в столешницу, выдвигает какой-то ящик, загребает лист бумаги, наплевательски сгибает её, устроив туда все таблетки, и бьёт по ним разводным ключом, превращая в месиво.       Грохот, который он создаёт своими ударами, разбудит даже мёртвого, но не его ухо, шутит Пак, высыпая получившийся порошок в рот и кривясь. Он вливает в себя немереное количество воды и проливает её на стол.       Спустя глубокие минуты неподвижности фокус проясняется, натыкаясь на совершенно интересную печать внизу промокшего документа и знакомое «Деливри» расплывшимися чернилами. Новый план в разморенном болезнью сознании вырисовывается со скоростью света.       Первое, что он понимает — Сокджин лишит его головы за порчу оригинала. Второе — что у него есть сногшибательная возможность обыграть Хосока ещё раз и выпытать что-нибудь абсолютно занимательное. Раскисший мозг так яро активизируется, что Пак имеет наглость захватить его с собой, заграбастать у Сокджина плед и вернуться в проветрившуюся каморку с наполненной бутылкой воды.       Когда Чимин вчитывается в каждое слово о предстоящем официальном зимнем заезде на гоночной трасе, на физиономию ползет такая отвратительно хитрая ухмылка, будто Пак собрался покорять Эверест уже завтра, хотя заезд только через неделю.       А потом ему вновь обрубает все эмоции. Отложив листок в сторону, Чимин падает на подлокотник дивана. Ему не очень нравятся эти весёлые американские горки, поэтому он решает выключить свет, оставив только настольную лампу, и заснуть под приятный холодок, витающий по полу.       На предполагаемое утро горло не проходит. Тошнота — тоже. И ухо. И, в принципе, жизнь. Но вылезти из кокона приходится, потому что заявляется Сокджин, убийственно шумно переступает порог, говорит так громко, что Чимин, будто бы беспробудно вливал в себя спирт целую неделю, готов лишить себя второго уха.       Его всё ещё знобит. Под ораву вопросов Чимин еле принимает сидячее положение, хватает с тумбочки прямоугольник таблеток и жует их, как завтрак, позволяя каждому слогу из чужого рта впиться в его тело неопознанным объектом. Когда Сокджин начинает вычищать Чиминов шкаф, сбрасывая всё в принесённую спортивную сумку, Пак подсобирается и выныривает из астрала.       — Что происходит, — жутко хрипит он и не знает, чего пугается больше: своего голоса или того, как нечитаемо на него начинает смотреть Ким. Спустя мгновение Чимин, сощурившись, выхватывает из суматошности беспокойство и силится встать на ноги.       — Уже пять раз объяснил, — выдыхает Джин и вновь принимается вываливать вещи в сумку до тех пор, пока они не заканчиваются. А заканчиваются они очень скоро. — Есть информация, что на меня будет облава. Здесь не должно быть никого лишнего, особенно тебя. Собирайся и уходи как можно скорее. — Он застёгивает дорожную сумку и отшвыривает её ногой к натянувшему на себя олимпийку Чимину, который кивает головой и шарит в округе, забирая оставшиеся мелочи. Очень долго ищет кроссовки, доедает таблетки и уже на улице, выкатив байк, обматывает себя шарфом поверх олимпийки, пока его, дезориентированного, не находит Ким. Последний цыкает, уходит, потом возникает вновь — но уже с курткой в руках, что больше Чимина на пару размеров. В ней печёт так сильно, что хочется взбрыкнуться и скинуть, однако Пак помнит, что у него температура, и решает, что будет лучше обливаться потом, чем его гланды вновь превратятся в лезвие гильотины.       — Объясни мне вкратце, что происходит вне этих стен, — просит Пак, на всякий случай прогревая мотоцикл. Ким, так и не уйдя, зависает и столь многозначительно уставляется на младшего, что тот уже предугадывает его ответ.       — Я уже тебе объяснил все что можно, но ты ни черта не слышишь.       — Оглох немного, — хмыкает Чимин, рассекая физиономию кривой усмешкой, что добавляет изюминки его кошмарному внешнему виду. На языке оседает мерзкая горечь.       Ким, бросив взгляд на его повязку, закуривает и сминает пустую пачку.       — Триада бесится. С трудом выбитое место под солнцем рушится прямо у них на глазах. Я же говорил, что тут раньше всем правили японцы? — Чимин кивает, готовясь хмуро пихать в себя новую информацию. — Недавно вылезла Триада, немного подлизала кому надо, а тут ты.       Чимин закрывает руками лицо, жестами прося даже не упоминать об этом. Сокджин глубоко затягивается, выдыхает — и опять затягивается. Дым рассеивается на морозе. Заледеневшие лужи глядят на парней разбитыми зеркалами.       — Я в плане… знаешь, ты вовремя. А то они застряли в мёртвой точке. — Джин рассекает пространство зажатой между пальцев сигаретой. — Правда пиздец мне, но я немного переговорил с нужными людьми, они помогут. А ты уходи. И отдохни, а то смотреть на тебя тошно.       Чимин тянет губы в стороны, не зная, куда деть свои руки, и впивается ими в длинные рукава куртки. Она пахнет сигаретами, машинным маслом и ржавчиной и греет, как изношенный двигатель живучей Нивы.       Ким очень шустро докуривает, вышвыривает окурок в мусорный бак и заявляет напоследок:       — Если ты не понял, за тобой я следы подчистил. Но не светись физиономией лишний раз. — Заставляя Чимина ещё раз осознать, сколько одолжений ему сделали и как много безвозмездной помощи ему оказали. В одиночестве он бы совершенно не справился, но он — справился. Пак уцепляется за этот факт, вознося его главным, и путаными дорогами едет домой.       Домой.       Чимин чуть ли не плачет. Запах гари, лекарств, пота смешивается с невозможным зловонием куртки, буквально выкуривая дух из тела, из-за чего Пак, подогнав байк к заднему двору по траве между деревьев и завалившись на порог дома на закате дня, торчит в душе добрых два часа. Он не помнит, сколько раз дерёт себя мочалкой, но содержимое бутылочек заканчивается до последней капли. Голову приходится мыть ещё целый час, пытаясь не намочить повязку и не поддаться тошноте.       Чимин осознаёт, как же на самом деле он вымотан, только когда ныряет в чистую пижаму, запирает все окна и двери и съезжает по стене в коридоре, даже не дойдя до кухни, чтобы заставить себя поесть. Сознание проясняется вспышками, баюкает ломоту в костях, вместо которой просыпается грудная клетка, завывая об отсутствии утерянного сердца — приходится снова врезать по груди кулаком и упереться им в пол, чтобы встать.       Вместо того, чтобы снова брести к телефону, Пак делает пару шагов в сторону шкафа и отодвигает своё злосчастное отражение в сторону. Раздражаясь на самого себя до жжения щёк, он выхватывает за капюшон куртку, не смотрит на неё и тащит за собой по лестнице в комнату, где влезает в неё и бросает своё тело на кровать, отказываясь признавать то, что ему сейчас необходимо.       Как же он привык.       И как же ему нужна поддержка.       Чимин складывает руки на груди, набросив на голову капюшон, и утыкается в него носом. Если даже это не поможет ему отрубиться — тогда он не знает, что поможет, останется только вариант об стену головой. Крепко зажмурившись и улавливая далёкий запах едкого кондиционера, Пак командует мозгу отключиться, но тот разгоняет мысленный процесс до скорости света и проникает даже в сон, не давая адекватно отдохнуть. Опять — из жара в холод, из сновидений о погонях в дремоту о смерти, и в итоге Чимин подскакивает из-за громкого пиликанья. Ещё даже не продрав глаза, он смазанным взглядом впивается в экран — и опять бахает по рёбрам кулаком.       Пять утра. Сообщение от матери — оставшиеся иконки сияют пустотой. Пак переворачивается на спину, трёт лоб ладонью, понимая, какой из него всё-таки хреновый друг, и, борясь с рвотными позывами, всё-таки набирает Чонгуку сообщение, что он заболел. Вскоре приходится встать, снять повязку, надеть тонкий свитер с воротом повыше, впихнуть в рот остатки риса и перемолотые таблетки, так же как пытаться сотворить из себя нормального человека перед возвращением матери с работы.       От постоянной проверки сообщений воротит. От воспоминаний воротит, от представлений будущего воротит ещё больше. До полусмерти потрёпанный, Чимин делает вид, что живёт жизнь, когда встречает родное лицо, и врёт, даже не разбирая слов, вылетающих из собственного рта. Он пытается играть точно так же, когда к обеду на пороге его комнаты вырастает Чонгук, ещё долго и неверяще сканируя его раздавшуюся вширь фигуру. Пак сидит за столом, думая, что сверлит взглядом книжку по ПДД, но под носом оказывается тот самый конспект по математике. Переводит взгляд на младшего, щёлкает пальцами, машет присаживаться на застеленную кровать и кусает губы до крови, чтобы не рухнуть от головокружения.       Чонгук светится. Чимин чрезвычайно рад тому, что у него всё хорошо, и не хочет становиться ложкой дёгтя в бочке мёда, однако даёт ему телефон с нужной записью и хватается за ручку стула из-за повторного прилива тошноты. Младший откладывает мобильный, ставит перед Паком целлофановый пакет, вынимает оттуда бутылку воды и приземляет её на стол.       Чимин непонимающе смотрит в ответ. Тогда Чонгук откручивает крышку, вытягивает коробочки с лекарствами и разворачивает Пака к себе.       — Антибиотики пил? — Чимин смотрит на коробочки, на этот раз хмурясь. Мотает головой. Немой вопрос, видимо, застывает у него в глазах, отчего Чон вздыхает. — Пришлось постараться, чтобы достать. Вечно ты за собой не следишь.       Пак отмахивается, цыкнув, и благодарно кивает на груду надоевших препаратов. Нетерпеливо тянется к телефону, бормочет «это насчёт Ким Тэхёна» и жмёт на воспроизведение записи.       Глаза Чонгука забавно расширяются. Чимин позволяет себе мягко улыбнуться на мгновение, а затем сжимает зубы, опять возвращаясь на несколько дней назад. Мысленно отстраняется от знакомых голосов и кряхтения минивэна, находя в лице младшего убежище.       Тот долго, мрачно молчит. Смотрит на Чимина, который замечает напротив себя все оттенки всколыхнувшихся эмоций, и произносит только одно:       — Куда ты влез?       Чимин недовольно выдыхает.       — Да это не важно, — наконец открывает он рот, откуда рвутся хрипы. Откашливается. — Доказательства. Вот они.       — Куда. Ты. Влез.       Чимин опускает руку, блокируя телефон. Тянет губы в стороны и вовремя ловит себя на том, что опять собрался врать. Нет, хватит.       И вместо этого молчит. Чонгук задаёт вопрос ещё раз. Холоднее, жёстче. Чимину ничего не остаётся, кроме как притвориться немым, будучи абсолютно не способным фильтровать свою речь — он не знает, какая лишняя информация может нечаянно вылететь из его уст.       — Всё в порядке, — выдаёт в итоге, обнаруживая, какой колорит ругательств сейчас на него польётся. Чонгук начинает свою набирающую обороты тираду, но Пак всё равно продолжает свой рассказ прямо поверх чужих слов, из-за чего приходится повысить громкость голоса — и в конце концов перекрикивать младшего.       Он примерно представляет, как сейчас выглядит, какими эти новости кажутся Чонгуку, но у него больше нет сил поддерживать нормальный разговор. Хочется, чтобы Чон просто принял это к сведению и был осторожнее, даже возможно, они бы вместе что-нибудь придумали, как только Чимин оправится, однако Чонгук отчитывает его за сумасбродство, будучи зачинщиком всяких безумств, и снова. Не. Верит.       — Конечно, Чонгук, я всё спутал! Ким Тэхёнов же здесь тысячи по всей Корее! Я не идиот, господи!       Чимин не сознаёт, когда успел вскочить с места, и еле реагирует, как только его ведёт в сторону. Они опять начинают перепалку, в которой Пак просто хочет достучаться до младшего, но понимает, что чужие чувства перекрывают любые факты, связанные с его любимым человеком.       Чимин опускает руки, думая, что никогда не смог бы отдаваться такой безусловной любви. Но, возможно, под её обликом скрывается аффекция, простая симпатия, обсессия — Чимин не берётся судить, лишь добиться признания очевиднейшего факта.       — Давай потом об этом всем поговорим, Чимин-хён. Ты заявился спустя столько дней, выглядишь отвратно и всё, о чем ты хочешь поговорить, это вот об этом?!       — Это касается нас. Касается тебя, Чонгук.       Младший поджимает губу. Пак видит: ему больно. Стоит заткнуться, но Чимину тоже больно. Единственное, что он может сделать для дорогих ему людей, не работает. Чонгук не хочет разбираться дальше, Юнги не выходит на связь — и оба катятся по бесконтрольному пути, над чем Пак не властен. Их путь, их жизнь. Чимин бы скинул причины на всепричастную судьбу, но не собирается сдаваться какой-то лживой концепции человеческих выборов и неизбежности времени, которое нельзя повернуть вспять. Чимин видит, выхватывает тот самый миг, что там, напротив, в глубоких карих глазах, тоже носится страх: Чонгук допускает ту возможность, где Чимин прав. И это не оставляет ему варианта, кроме как сопротивляться.       — Чимин, это ненормально! У тебя уже помешательство!       Пак скрипит зубами, сжимая ладони в кулаки. Скачущие эмоции грозятся вырваться наружу бесконтрольным шквалом. Помешательство не у него, а как раз наоборот.       — Я за тебя волнуюсь, чёрт возьми!       — И поэтому ты влез в опасное дерьмо?!       — Если Ким Тэхён действительно один из мафии — нет, прости, — главарь мафии, то, Чонгук, блять, что мне остаётся, кроме как проверить это?! Я боюсь за тебя! Ты просил доказательства, вот телефон, вот запись, слушай, внимай и делай с этим что хочешь, лишь пойми и поверь мне, что это о Ким Тэхёне — о твоём Ким Тэхёне, господи боже мой!       — Я говорил не о таких доказательствах! Что ты делаешь?!       Воздух запирает в горле слова. Чимин отступает на шаг, умудряясь потеряться в словах, в доводах, в их сплетениях.       Что-то опять щёлкает внутри. Что-то выскальзывает у него из рук, опадает наземь как шёлк.       Контроль. Чимин опять его теряет.       Если он смог неосторожным росчерком губ стать причиной перелома в мафиозной войне, то что может сделать Ким Тэхён со своей властью? С чем может случиться с Чонгуком из-за такого, как он, если Чимину повезло столкнуться в случайном клубе со случайным человеком, которым оказался Намджун — нелегальный хирург, подпольщик и друг Юнги? Мало ли кто он ещё? Мало ли кто такой Тэхён?       — На «Деливри» заезд через неделю. Ты участвуешь в нём? — как гром среди ясного неба выпаливает Чимин, окончательно выводя Чонгука из строя.       — Что…       — Ты говорил, что Тэхён — поставщик тачек. Мы можем это проверить.       — Да о чём ты говоришь?! Чимин, ты себя видел?! Ты пропадаешь на целые дни, ты возвращаешься призраком, ты…       — Найти склады. Обследовать их, пошариться в документах. Что-то не так, Чонгук.       — Чимин, ты меня слышишь?!       — Можно выиграть заезд. Поспорить с Хосоком, как тогда. Я уточню у Сокджин-хёна, Намджун тоже должен что-то знать, я…       — Причём тут Намджун?!       — У нас много вариантов, но решать это надо в ближайшее время.       — Чимин!       — Я не хочу закрывать на это глаза.       — Да куда ты лезешь?!       Наконец стрельнув глазами, Пак вскидывается:       — А ты куда лезешь?! Говоришь мне одно, а сам игнорируешь всё, что я тебе говорю!       — Чи…       — Ты меня не слышишь!       — Потому что себя ты тоже не слышишь! — Пак проглатывает слова. Пытается успокоить колотящиеся руки и клокочущее буйство в груди. — Куда ты, мать его, влез?!       Волнение взрывает нервы. Чимину кажется, что в его теле лопается каждый сосуд, отключая его организм, отводя его от борьбы, от попыток, от стараний.       «Я не знаю», вдруг возникает на языке.       «Я просто хочу, чтобы ты понял», дерёт в гортани.       «Я просто хочу достать вас из всего этого».       «Я больше не могу выносить ваших глаз».       «Ты светишься, а на дне зрачков — пустыня».       «Он говорит, что больше не будет отстраняться, и исчезает».       «Я не хочу».       «И не могу».       Но Чимин сталкивается с непробиваемой стеной молчания. А раньше он и представить не мог, почему люди замирают как истуканы и не могут вымолвить и слова.       Вон оно, оказывается, как.       Его погружает в вакуум, окунает в немощность, не даёт расслышать и звука. Чимин ничем не может Чонгуку помочь, не может дозвониться до Юнги, не может даже просто услышать, что твердит ему младший, который продолжает раскрывать рот, как аквариумная рыбка, а Чимин — лишь пустоголовый наблюдатель. Ребёнок в шкуре взрослого. Гений в кресле инвалида: тыкает пальцем на красивых созданий и может лишь улыбаться и думать, думать, думать; оставаясь неуслышанным, оставаясь за пределами всеобщего мира.       Мимо.       Чимин снова ни хрена не смог.       Его хватают за плечи — он не реагирует. На него злятся, за него беспокоятся — но всё, что он может, это строить планы того, как исправить ситуацию, как сделать лучше. Разве это плохо? Что от него сейчас хотят?       — Тогда что ты вообще можешь говорить о Тэхёне и доверии, если не можешь рассказать о себе, — припечатывает младший и разворачивается на выход.       Его поступь гремит в стенах дома, быстро отдаляется. Чонгук что-то говорит матери — похоже, спешно прощается, — и тон его голоса скачет.       Довёл, значит.       Под иссохшими веками снова расжигается керосиновое месиво, от вкуса которого Пак так рвался избавиться. Горло разъедает. Момент, когда Чимин готов сорваться, наступает прямо сейчас. Но он сглатывает раздробившиеся осколки. И сжимает кулаки.       Ладно.       Ладно, думает Чимин.       Надоело.       Ситуация, больное горло, чужие эмоции, собственные тревоги — надоело.       Чимин смотрит на пластиковую бутылку — и хочет швырнуть её в окно. Смотрит на лекарства — и хочет провести над ними инквизицию, но уготавливает им другую месть: злостно запихивает антибиотики в себя, как и пол-литра воды, влезает в толстовку, рывком подхватывает с кровати куртку и громко выругивается. Он не понимает, зачем ему верхняя одежда, если еще немного — и всполохнет то ли от неожиданно необузданного многолетнего гнева, то ли от несбиваемой температуры.       Чимин слетает с лестницы, выносится в коридор.       — Я за Чонгуком, — рявкает своей хрипотой на весь дом. Пак Кёсон, вздрогнув, высовывается из кухонного проёма. — Жди не знаю когда, я на связи. — И хлопает входной дверью.       Мороз.       Чимин не помнит, в какой лихорадке добирается до чужого дома. Знает только, что самым наглым способом встречает Чонгуковых родителей, даже не рассматривая их возмущённые гримасы, и в подвал младшего влетает чуть ли не с ноги.       — Мы не договорили.       Чонгук так и зависает в полусогнутом состоянии с раскрытым рюкзаком в руках.        — Знаешь, что? — Пак глядит в испуганные негаданным появлением глаза напротив, дрожа от переизбытка жизни в его существовании. — Тэхёну, значит, можно быть каким-то мафиози и скрывать это — и тебе ок, а мне нельзя, да? Хорошо. Хорошо, без проблем. Хосок состоит в Триаде. Я выиграл у него, Сокджин починил мне байк в своей мастерской. Он работает и на Якудза, и на Триаду. У них война. Есть ещё какая-то корейская организация… Но всё сходится на одном: это, мать его, опасно. Я хотел узнать о Тэхёне и попросил его пропихнуть меня в их ряды, — глотая воздух, таранит Чимин, грубо размахивая рукой и не давая вставить ни слова. — Я научился защищать себя, я научился стрелять, я…       Чонгук, абсолютно дезориентированный, робко отступает назад. Его пальцы впиваются в ткань рюкзака.       — Это звучит как какой-то очень… Нет, словно я стал другом главного героя, который пытается доказать всем, что видит что-то сверхъестественное, но ему не верят…       Пак почти хватается за голову. У него слишком мало сил на эти выяснения отношений.       — Я не главный герой и лучше бы это действительно было чем-то сверхъестественным, а не рассадником рвущихся до власти людей! — Вцепившись ладонью в горловину куртки, Пак громко и сипло откашливается, хватая воздух ртом. — Я боюсь за тебя, как же ты не понимаешь… Я узнавал всё что мог, всё, лишь бы тебе не пришлось сталкиваться с подобным! Но ты меня не слышишь!       Выражение лица напротив вдруг меняется. Рьяное сопротивление Чонгука заволакивает внезапным сожалением. Он словно догадывается до некоего жизненно важного факта, который всё это время не замечал. И поднимает свои потянутые горечью глаза.       — Что… что с тобой произошло?       Чимин замирает в непонимании.       — Когда ты стал… таким жертвенным?       Метка, понимает он. Да, он здорово изменился, спасибо, Чонгук, что заметил.       — Это же случилось… давно?       Сознание борется с воспоминаниями, о которых Пак не имеет права рассказывать.       — Да какая разница?! Это уже не имеет никакого значения.       Чимин хватает Чонгука за грудки. Встряхивает так, что рюкзак почти вылетает из его рук. Он не может допустить, чтобы Чон испытал подобные страхи. Пак помнит себя, когда Юнги впервые объявился, помнит, как разрушался, и если ему повезло с Юнги — это не значит, что с Тэхёном повезёт тоже. Он не может этого допустить.       — Я знал Тэхёна ещё до того, как сблизился с тобой. — Догадка разрезает висок болью. — У Тэ… возможно, есть своя жизнь, но это не значит, что он втянет в это и меня.       Весь запал сходит на нет.       Чимин выпускает его ворот из пальцев. Он устал это слушать.       — А, понятно. Тебе просто наплевать.       И теперь молчит Чонгук. Пак не смотрит на его лицо: сегодня они не смогут ничего разрешить, сделать полезные выводы и добиться хоть какого-то согласия в этих дебатах.       — Так дело-то не во мне совсем, да? — прокусив губу, усмехается Чимин. — Это ты мне не договариваешь.       — Молодые люди! — со стороны гремит мужской голос, а за ним — рокот шагов. Чимин оборачивается так резко, что почти оступается, а Чонгук поспешно отводит глаза в попытке придумать оправдания их шумной стычке и матершинной поножовщине. Однако не это беспокоит родителя.       Бегло осмотрев пол, Чонгуков отец двигается ближе и вдруг рьяно заносит руку для удара, не стесняясь чужого присутствия: воспитательные меры.       Чимин не отдаёт себе отчета в действиях, когда на чистых рефлексах реагирует и перехватывает грубое тяжелое запястье. Его тут же вырывают и метают в Пака убийственный взгляд не вмешиваться.       — Опять сигареты?! — грохочет тот басом в лицо Чонгука, который весь сжимается, завидев валяющуюся на полу пачку, похоже, выпавшую из рюкзака, и бледнеет на глазах.       Чимин вдруг чувствует, как к его боку прижимаются, и неосознанно ступает вперёд, заслоняя собой младшего.       — Это мои. Прошу прощения.       Чон крупно вздрагивает, хватая его за рукав. Найдя в негаданном госте источник всех бед, отец Чонгука взрывается громогласной тирадой о невежестве и испорченности, на что Чимин имеет право лишь опустить голову и сносить все оскорбления в свой адрес, лишь бы не прилетело тому, кто стоит позади. Он ворвался в дом, где царит строгость, подставил друга, навлёк на себя гнев и за эту неделю испортил всё, что только можно было испортить.       — А мы ещё ставили тебя в пример! — Под рёв в адрес младшего Пак замечает мать Чонгука, стоящую на лестнице, прижимающуюся к стене и прикрывающую рот ладонью. Видно, что она не желает своему сыну зла, но ничего не может поделать. — Понабрался от этого разгильдяя, а теперь таскаешь ему сигареты?!       — Нет, ни в коем случае, я… — Но Чимина не спрашивали. Чонгук дёргает его за одежду на себя, в чём Пак расшифровывает сожаление о том, что нужно просто дождаться, пока их всех отчитают.       Количество криков за этот вечер превышает годичную отметку. Он в который раз сталкивается с разочарованием в своей идеальной статусной фигуре отличника — кивает, мол, да, посмотрите, каким маргиналом я стал, какой кошмар, — и просто продолжает закрывать собой Чонгука до тех пор, пока его, спешно подхватившего сигареты, не выставляют за дверь.       Он уходит от этого дома на закате и только тогда, когда дожидается от Чонгука сигнальных сообщений в виде «спасибо», следующее за ним робкое «меня не трогали» и «поговорим потом?». Чимин чувствует себя последней дворовой псиной, которой нигде не находится места. Даже в собственной голове царизм — его вышвыривают на поиски сердца, оставшегося в том подземном городе, где Чимин похоронил двух человек, добавив к ним себя.       Уныние уже претит. Горечь задолбала.       Ноги по привычке несут его прочь — и впервые затухающие спальные районы, рождающаяся в переплетении ночных улиц жизнь не притягивают взгляд. Чимин ныряет в толпы людей, лавирует между ними, накинув на голову капюшон, и ощущает себя чужаком. Его ласкает люминесцентный яркий свет, огни пёстрых вывесок, гудящая музыка из открытых дверей клубов, но всему Пак сопротивляется.       Он добирается до каких-то затемнённых откосов и площадок, облокачивается на металлические заграждения, наблюдает за выезжающими с парковок иномарками, леди в коротких мини-юбках, а рука нащупывает пачку сигарет. Открывает. Там зажигалка, позволяющая закурить — и какая же всё-таки дрянь эти сигареты. Горькая, кислая, ладно что с виноградным привкусом.       Чимин пристращается к нему и достаёт ещё одну сигарету. Убрав пачку в карман, начинает кощунственно раздирать её фильтр в поисках кнопки, а потом кладёт её на язык и прокусывает, вздрагивая.       Колено ходит ходуном — вверх, вниз — как и рёбра, как и мысли, всё не перестающие натыкаться на самого неожиданного и продолжающего донимать персонажа в жизни Чимина. Даже месиво из эмоций не мешает постоянно к нему возвращаться, даже капитальная разруха, столь громоздко заявившаяся, даже непонимание, что ему дальше делать.       И Чимин злится. Он не воспринимает реальность настоящим миром, который шагает в ногу со своими законами и временем, ровно до тех пор, пока продрогшая ладонь не достаёт этот треклятый мобильник. Не открывает вкладку с сообщениями, не нажимает на иконку со слишком живой фотографией. Лучше бы он потерял телефон в перестрелке. Лучше бы его залило дождём, лучше бы он согнулся пополам, не давая ни включить диктофон, ни находить себе причину сейчас тосковать.       А потом статус «в сети» загорается.       И Чимина пугает то, как всё его естество отзывается на это. Незначительная мелочь. Обыкновенное появление. Знакомая надпись о наборе сообщения, которая исчезает — а вместе с ней и вера Чимина в то, что хоть что-нибудь должно закончиться хорошо.       Нет. Не закончится.       А затем Юнги звонит.       Пак в полном беспамятстве свайпает влево, первые секунды слышит тишину, чувствует в ней нерешительность, неверие, рокот судьбы, грохочущее сопротивление, звонкую безнадёжность — и думает, что это наваждение, пока в здоровое ухо не врезается:       — Чимин, я могу?.. Могу ли я…       Пак не узнает его голос, также как не узнаёт свой.       — Конечно можешь. — Что-то внутри снова щёлкает, а на том конце линии что-то обрывается. — Что такое?       — Мы можем встретиться?       Чимина пугает он сам. Чимина пугает то, насколько безусловно он готов сорваться к Юнги, услышав от него всего лишь пару слов. Без причин, без оснований — и плевать, в каком состоянии — лишь бы дорваться до него — до последнего пункта назначения во всей этой эпопее, что выдыхает «сейчас», где Чимин слышит мириады фраз и смыслов, и назначается тем местом, куда ведут все дороги.       И это не Рим.       Небо там чароитовое. Раскинувшаяся малахитовым браслетом парковка, светящийся дождевыми лужами чёрный асфальт, спящие в темноте бетонные гиганты и тёплое свечение грубых фонарных столбов. Чимин видит это, видит там Юнги и понимает, что вот он — цвет моей безопасности.

— ✗ —

      Его люди знают стоимость молчания. Оно находит отражение в их серых лицах, беспрекословном выполнении задач, чётких позициях — ни единого лишнего движения. Устав, правила, иерархия. На Юнги глядят двадцать четыре молодых лица и ждут его указаний своими совсем немолодыми глазами: пустыми, уже лишёнными жизни. Там заперли волю, психологически выбили человеческую тягу к свободе, привили подсознательный паттерн подчинения.       Он был одним из них: пришлось вызубрить, что здесь всё решается быстро, беспрекословно, жёстко; здесь сам за себя, не владеющий правом на ошибку, потому что единственной допустимой ошибкой уже являешься ты сам. А теперь он стоит над ними. Мерзопакостно владеет их жизнями, как оружием, чтобы не допустить их попадания в руки начальству: тогда они не выберутся.       Юнги не знает, сможет ли что-то для них сделать, поддерживая статус бездушного капитана, ведь за стенами есть ещё десятки бойцов, из которых редко встречаются не сдавшиеся, полные скрытого сопротивления глаза. И для тех, кто ещё не опустил руки, он стоит здесь, рядом с майором и подполковником, и выводит проверку на безукоризненный уровень, хотя в тошнотворной атмосфере подвальных помещений, каждый уголок которого он не раз оббивал своим телом, среди решёток и пышущих жаром воздуховодов и труб, чувствуется враждебный настрой. Недоверие, перебиваемое еле уловимым дыханием страха: каждый тут стоящий чем-то жертвует, ставит под риск то, что удерживает их здесь. Взятые в заложники семьи, деньги, жизнь. Юнги по пальцам может пересчитать тех, кто попал сюда по доброй воле, но уже по сотням тех, кто добровольно сломался.       Предчувствуя скоропостижные изменения, Юнги стоит неподвижно, выслушивая отчёт о проверке, и лишь одёргивает пиджак, когда его и его людей отпускают. Каждый раз выносить это всё сложнее, и если раньше Мин быстро расправлялся с эмоциями, то теперь это нестерпимо. Вернувшиеся к жизни не помнят, как с ней справляться. А в этом месте жизни и подавно не существует: её репрессируют, от неё избавляются.       Когда до верхушек доходит слух о поднимающихся волнениях, начинается глобальная внутренняя чистка. Здесь не проводится суд в поиске виновных и реабилитации невиновных: здесь он вершится. Здесь всех собак на привязи лишают лапы, чтобы они не смогли сбежать, отрезают любые потуги к отступлению, насильно клеймят мыслями о беспомощности. Здесь не поможет побег, лишь централизованная сила, но кто будет стоять в её главе, если каждому есть что терять?       Поздно спохватились, — думает Юнги и иронично в неё попадает.       И вот тогда, тогда возвращается страх. Возвращаются воспоминания о том, каково держать в руках окровавленное тело младшей сестры и ощущать на себе раздирающий горечью, убийственный и отчаянный взгляд, выражающий груза больше, чем можно человеку вынести; воспоминания о том, каково у своих младших отбирать старшего брата, каково отбирать их мать и уничтожать их жизнь.       Потому что Юнги опять это делает. Снова. Просто тем, что он всё ещё жив.       Он слишком поздно замечает, что что-то не так. Слишком поздно срывается в дорогу, слишком поздно прибывает на место, заставая не подчищенное место преступления и гнущийся под грузом павших тел детский дом. Его силуэт в ночи глядит на него совершенно безжизненно; не горит свет, не встречает криками местный охранник, ведь его голова уже пригвождена к стене постовой кабины точным выстрелом.       Юнги не помня себя несётся в то место, где теплится последней надеждой увидеть своего младшего брата, однако обнаруживает распластавшиеся фигуры работников, попавших под руку детей и лишь одну пустую кровать.       Он отдаёт порогу этой комнаты свою жизнь. Его ноги силятся подойти, его рука сдёргивает одеяло, открывая вид на размазанную в слова кровь.

«Удачи, капитан Мин».

      — Где он, — цедит Юнги в рабочий телефон, с той линии получая лишь смешок. Разум затмевает пелена всепоглощающего гнева, ожившие чувства встряхивают тело, доводя до тремора, безумия, темноты. — Где он?!       Ему запрещено перечить.       Но он будет.       — Неправильный вопрос. Ты забыл множественное число. — Ехидство.       Весело. Им весело.       — Выблядок.       Юнги клянётся, что вытащит этому ублюдку все кишки и намотает их на шею его начальства. Если его вынуждают бегать подбитой псиной у рта для безжалостной дрессировки — он станет самой свирепой и кровожадной.       Он не стирает за собой следы. Он оставляет отпечатки повсюду, лишь бы успеть добраться до родного района, до родной двери в тамбуре со снесёнными замками и беспечно распахнуть её с пистолетом в дрожащей руке, который тут же выбивают так, что он отлетает к противоположной стене.       Родная сестра готова выдрать ему глаза, лишь бы он навсегда забыл путь сюда. На него набрасываются с первородным ужасом, с варварской жестокостью, тонущей в истерике, заставляя сносить все удары и пытаться задать единственный вопрос, на который ему отвечают насилием.       Только он пытается двинуться к двери в квартиру, ему всем телом преграждают путь. На чужом лице Юнги замечает следы ударов и стискивает зубы до громкого скрипа, понимая, что сюда уже заявлялись; понимая, что в этой квартире остались лишь двое.       — Убирайся, выродок.       Спутанные длинные волосы, разодранная одежда, следы борьбы. Пелена чёрной вины застилает глаза. Из губ хрипло вырывается:       — Соныль здесь?       — Я сказала тебе убираться! — ревут ему в лицо, всем своим существом выражая всепоглощающую ненависть. Мигёль девятнадцать, а силы в ней больше, чем во всём человечестве за время его существования. Именно она бросила учёбу, когда Юнги пришлось исчезнуть. Именно она осталась с двумя братьями, когда мать скончалась после смерти младшей сестры, именно она защищала их всё это время от нещадности мира, от Юнги, не принимая ни денег, ни его. Он стал их проклятием.       Юнги аккуратно перехватывает её ладонь, второй получая по лицу.       — Я клянусь, настанет день — я собственноручно прирежу тебя, — яростно цедит она. — Я воздам тебе за каждого, скотина. Если ты сейчас же не уйдёшь, это случится прямо здесь и сейчас. Ты, наверное, так сильно хочешь увидеть, как Ильён останется совсем один, да?!       — Я обещаю тебе, что застрелюсь раньше твоей мести, — еле выговаривает Юнги, бесперебойно прислушиваясь к звукам и собирая в голове портрет произошедшего. — На твоих руках не будет крови.       То, как она колотится, чуть сдерживая истерику в ужасно покрасневших глазах и натёртых веках, ставит под вопрос все его действия, заставляя Юнги пожалеть, что он не убил себя раньше. Он не имеет права даже дышать. Он не должен был здесь появляться, но должен был узнать об исчезнувшем из детского дома Соныле. Он должен был узнать, в порядке ли он.       Жив ли он.       Заметив его намерение войти в квартиру, сестра мечет в него убийственный взгляд.       — Только попробуй. Только попробуй переступить этот порог, я вскрою тебе горло. — Она расставляет руки по обе стороны от хлипко держащейся на ставнях двери. — Ты не достоин даже знать нас. Даже не смей думать о мальчиках. Я ничего тебе не скажу. Проваливай. Проваливай и сделай так, чтобы тебя и твоих проблем больше не существовало в наших жизнях!       Застывшие в её глазах слёзы гнева убивают последнее живое в Юнги, но позволяют уловить то, что Соныль может находиться прямо за дверью. Но в каком состоянии?       Глаза невыразимо жжёт. Он отдаст всё за то, чтобы только узнать, что он жив.       — Я молю тебя. Молю, просто скажи мне, как он.       — Для тебя — мы все мертвы. Как и ты для нас. Убирайся.       Стоит только прогреметь последнему слову, за дверью вдруг разносится буйный топот ног. Юнги дёргается, как от касания раскалённого металла, — эти шаги он узнает везде. Ильён.       Мигёль не успевает среагировать, как мальчишка десяти лет тянет ручку двери на себя и проскакивает у неё под рукой с таким жутким воем и рёвом, что Юнги подкашивает. Мин оступается, снося плечом вешалку, и давит в себе ответный вой, когда Ильён врезается в него всем телом и, вцепившись кулачками в подол куртки, размазывает по ней сопли.       — Ильён!!! Нельзя! — кричит сестра. Юнги поднимает на неё глаза, безмолвно прося разрешения прикоснуться. На крик мальчишка распаляется рыданиями ещё больше, ввергая пространство в окончательный хаос.       Содрогаясь, Юнги делает шаг назад. Ильён мгновенно отрывает ноги от земли и повисает на старшем брате, которому не остаётся ничего, кроме как со всей осторожностью того подхватить.       — Пожалуйста, не уходи! — срывается на хрипы Ильён. — Пожалуйста, хён, пожалуйста, не уходи, пожалуйста!..       Мигёль подлетает к ним двоим, пытаясь отцепить младшего.       — Нет, нет, нет! — продолжает тот и безудержно крутит головой, тянет руки вверх, сжимает куртку, дерётся с сестрой ногами и кричит так сильно, что Юнги падает на колени.       — Малыш, — шепчет он, трясущейся рукой касаясь его щеки и заглядывая в заплаканные глаза. — Прости меня, прости, прости… — С особой аккуратностью сжимает в своих больших руках эти маленькие ладошки. — Я прошу тебя, слушай сестричку, хорошо?       — Нет, нет, не буду! Не уходи! Пожалуйста! — задыхается тот и прячется у Юнги на шее, вцепляясь в его плечи. — Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи!..       Сестра отступает на шаг, не веря своим глазам. Первородная боль поглощает её всю.       — Он не знает, кто убил его маму, — дрожа от слёз, но собравшись, говорит она, даже не силясь перебить детский вой. — Не знает, кто убил его сестру. Кто… — Голос дёргается. — Почти убил его брата.       Почти.       Почти.       Это слово набатом гремит в висках.       — Умоляю, скажи мне, как он.       Детские крики оглушают. Мигёль молчит, поражённая. Воцарившаяся перед взором картина забирает у неё последнее, и она закрывает лицо руками, чуть сдерживая плач, что отражается в трясущихся плечах.       Вскоре руки опускаются, так же как и она опускается на корточки, трогает младшего брата за плечо, в этот раз не пытаясь его забрать.       — Ильён, — просит она. Мальчишка мотает головой в стороны и никак не может перевести дыхание. Через минуту по его лицу перестают скользить слёзы, он затихает — и Мигёль пробует ещё раз. — Ильён… Отпусти этого… человека, пожалуйста.       Младший снова мотает головой, как вдруг отстраняется и, подняв глаза, смотрит прямо на бледное и рассечённое скорбью лицо Юнги, который еле сдерживается, чтобы не обнять младшего, не прижаться к нему в ответ, не привязать ещё больше: за все эти годы это — второй раз, когда Юнги приходит к семье. Первый раз случился в день похорон младшей сестры, но Мигёль позволила взашей выгнать его только после окончания последнего ритуала прощания. На похороны матери он попасть не смог.       Ильён, отстранив одну руку, оборачивается, глядя на сестру, и вновь смотрит на Мина.       — Но это мой брат... — совершенно искренне говорит он и доводит Юнги до стынущих остротой в грудной клетке слёз. Тело гудит, готовое секунда на секунду взорваться.       — Он решил от нас уйти, — отвечает та ему.       — Но он пришёл сейчас…       Сестра смертоносным смерчем метает взгляд на Юнги. Приказывает насильно собраться, не верит ни единому движению и находится во все готовности вырвать младшего брата из чужих рук. Но Юнги молчит. Молчит и смотрит в ответ, прося прощения за всё, что им только пришлось пережить, скрывая боль, скрывая всё, что может ввергнуть их в ещё больший кошмар.       — Я скажу тебе, — всё-таки выдыхает она. Дёргано, резко. — Я скажу тебе. И тогда ты точно уйдёшь отсюда.       С хрустом ломаясь, Юнги позволяет себе погладить Ильёна по голове — в последний раз — и аккуратно его отстранить.       — Прости меня, — шёпотом.       — Соныль сейчас спит, — громко прерывает его Мигёль и отводит всё ещё сопротивляющегося брата за свою спину. — Ему сломали руку. Я позаботилась о нём.       Расфокусированный взгляд сходится в единой точке. Темнота отступает — Мин не знамо как поднимает себя на ноги.       — Ты должен был быть на его месте. Ты, — рычит та и, только загнав Ильёна обратно в квартиру, с размаха влепляет Мину по лицу. — Разворачивайся и уходи. Больше никогда не возвращайся. Иначе я убью тебя, помяни моё слово. Какого дьявола ты ещё стоишь?!

— ✗ —

      Пустота. За дверью, в машине, в городе — пустота. Чувства, вспыхнув ионным светом атомной бомбы, уничтожают сами себя, сжирая восприятие времени, восприятие мира, боли, тела. Юнги умеет только убивать — и пальцы сжимаются на курке среди кромешной вакханалии перевёрнутой мебели, убитых телохранителей, вырезанных сотрудников, чтобы направить дуло в лоб телефонного ублюдка, ещё корчащегося от многочисленных выстрелов. И, мазнув окровавленной перчаткой по вызову лифта, отправиться на пятьдесят восьмой этаж.       Теперь он заметает свои следы. Теперь он не даст узнать, кто же из десятков пострадавших превратил небоскрёб в многоэтажное кладбище.       Он только что доказал все высказанные в его адрес слова.       Закидывая голову к потолку, ощущая стекающую по щекам багряную кровь, сжимая пальцы на горле испустившего дух бригадного генерала, Юнги втягивает в лёгкие мерзопакостный запах и впервые колотится, вытирая ауг о чью-то рубашку. Отнимает пальцы от горячей кожи, стряхивает с них остатки слюны.       Мышцы сводит судорогой. Выгнившие органы разбухают, лезут наружу. Остатки человеческого даже не пытаются трепыхаться, хотя где они, эти остатки? В едкой дрожи? В желании к критической самоликвидации?       Под селезёнку вгрызается чей-то кулак.       Вынырнув из зыбкого омута, Юнги отшатывается, выхватывает из-за пояса пару не менее потрёпанных пистолетов и выставляет их перед собой, где его никто не встречает. Жжение в костях отрезвляет, бросает из острой боли в тупую, наматывает внутренности на кулак до тех пор, пока Юнги не шипит и не приходит в себя, чему он так противился.       Вымученно опершись на сколотый стол, Юнги немо просит Чимина не возвращать его в реальность и в кои-то веки начать следить за собой, а не ввязываться в беспечные драки. Но Чимин продолжает бессмысленные потуги — и продолжает нырять в свою мясорубку, возвращать к убитым, к погибшим, к преданным. К своей семье, к своим рукам, к содеянному. К себе.       Тело не выдерживает и сдаётся первым. Юнги скатывается по столу, падает вниз — и душераздирающее отчаяние наконец настигает его. Глотку раздирает невыносимыми стенаниями, истязает виной и страхом, ненавистью и сожалениями, загнанностью и отверженностью — безнадёжностью. Рациональное естество сжимается, давит на рёбра — и сухие слёзы душат его, тонут в безмолвном крике, а кулак бьёт по грудной клетке до тех пор, пока ухо не простреливает, а лёгкие не начинают работать. Хочется засунуть руку внутрь и выскрести оттуда всё, поднять ослабшую конечность, снять курок — и вынести себе мозги, лечь на изгвазданный ковёр и утопить себя в его черноте.       Но ему всегда,       всегда,       всегда что-то мешает.       Возможно, то, что мёртвым он не сможет ничего исправить. Ни вернуть семье их заслуженную жизнь, ни отплатить убитым, ни вытащить из мрака свои отряды, ни высказать Паку всё, что думает о нём и его побоях.       И на его образе сходится фокус. На его образе выбрасывает в отчаяние, на его образе держится обещание быть живым. Вечно Чимин не оставляет в покое, вечно не слушается, вечно делает неправильные вещи такими правильными, вечно режет без ножа — и вечно в Юнги верит.

— ✗ —

      Дни не проходят никак: ни как в тумане, ни как в кошмаре.       Пустота.       Зыбкая, зловещая. Смертоносная. И тем не менее только она держит Юнги на единственном зароке, идущим вразрез с затхлыми и давними обещаниями, данными в катастрофической фрустрации. Ничто не привлекает потонувшего взгляда, лишь сознание собственной чужеродности, выпотрошенности на чистом, как белый снег, холсте этого мира, где ты смешался с грязью выхлопных газов, человеческих согрешений, бродячего беззакония и остался медленно гнить на отшибе для заблудших и провинившихся.       Юнги не волен покидать это разрушенное временем место, эту всегласную дробящую тишину ночи, сырость парковки, безлюдье торгового центра. Он гнётся над ним, словно цементированные стены гроба для погибших от радиации, разверзает пасть и пугает, что захлопнет крышку, хотя бы этим приводя в чувства. Приводя в автомобиль, во время, в убийственную боль, что не может унять ни одна таблетка, к которым Юнги даже не притрагивался.       Хотя бы так. Хотя бы так исчезнуть.       Зачем, хочется спросить. Зачем Чимин дал ему чувствовать, зачем заново показал ему, каково это — не влачиться по земле обетованной, а собирать свои кости в хлипкий скелет и делать первые шаги. Шаги, ведущие в топкое болото. Невозможно мириться с мыслью, что нутро — это постылое и осточертевшее нутро — продолжает рваться, продолжает бороться и тащить сквозь минное поле, взрываться, насаживаться на торчащие балки — и тащить, снова, неизвестно куда, поднимать трясущиеся бледные руки, а затем отшвыривать от себя всё, к чему тянулось.       Права у него нет. Но…       Но.       Единственный вдох, ясность сознания — и кульминационный бросок якоря в совершенно чистые сияющие воды. Либо зацепится за дно, либо окажется вынесенным в открытый океан. И Юнги не знает, что из этого страшнее, под каким приговором поставить свою подпись.       Последний раз. Он клянётся, что это будет в последний раз: он отпустит всё, прибегнув к кромешному ничему, рассечёт пополам правила, целесообразность и в последний раз поддастся тому, по чему изнывает. Он в последний раз позволит себе коснуться своей драгоценности в надежде, что его руки не окислят металл и не испортят уникальный блеск.       В конце концов, всё, чего жаждет погибающий, это спокойствия.       Спокойствие находится в телефонных гудках. За ними следует невыносимо острая пауза, от которой жизненно необходимо избавиться, чтобы продолжать дышать, и выдавить:       — Чимин, я могу?.. Могу ли я…       — Конечно можешь. Что такое? — Мгновенно, свободно, с лёгкостью и ожиданием.       Слова рассыпаются жжёным пеплом. Фразы умирают, даже не зародившись, но человек, кажущийся иллюзорным, миражным, сказочным — тот самый человек, возрождающий издохшее, возвращающий невозвратимое, избавляющий от неотвратимого, — отвечает так, словно он уже давным-давно обо всём знает и давным-давно всё простил.       — Мы можем встретиться? — Вдох перед прыжком в неконтролируемое небытие. — Сейчас.       В последний раз, хочет добавить он. Но тремор в руке задевает экран, скидывает звонок, оставляя гадать над ответом, заставляя смотреть на размытую фотографию контакта, на смазанную широкую улыбку и жест мира, выставленный к лицу.       Он должен это защитить. Любой ценой. Своим уходом, смертью — да глубоко плевать.       Медленно погибая, Юнги откидывает мобильный на соседнее сидение, слышит грохот непопадания и заставляет себя на негнущихся ногах выйти из машины в огни фонарей.       Улица ослепляет. Удушает сбитым морозным воздухом, выламывает кости возникшей через долгие десятки минут неподалёку фигурой — неизбежно знакомой, приближающейся ровным шагом и режущей по сердцу тем, что пришёл, вросший в ту самую огромную куртку.       С Чимином всё — то самое, всковыривающее ножом нутро. Юнги здесь, чтобы сказать, что всковыривать больше нечего. Что он уходит, что больше не сможет продолжать, и чтобы, как законченный эгоист, нырнуть в тепло спокойствия рядом с Паком ещё раз.       Он смотрит, как Чимин скидывает с себя капюшон толстовки, останавливается, присматривается — и снова ныряет то в дорожку света, то обратно в тень; как ускоряет шаг, как рассекает лужи — рассекает сердце, — и как вдруг уже бежит, заставляя Юнги непонимающе обернуться и задаться вопросом, куда он так несётся.       Когда Мин разворачивается, темнота вспышками ярчает перед глазами. А потом в него вдруг влетают, почти сбивая с ног к капоту машины.       Тяжесть на груди вскрывает нервы. Хочется сделать шаг назад, не имея права даже прикасаться, но некуда. Тело бесконтрольно дёргается, потревоженное нарушением границ и безопасности, от столь тесной и неожиданной близости рефлекторно ожидает привычных ударов, замахов — чего угодно, но не мягкости.       Нерасторопность усыпляет панику, ползёт по сосудам уютом. У сердца в который раз простреливает без ружья.       Тяжесть вдруг исчезает. В глазах светлеет, являя растрёпанного и сосредоточенного Чимина, который недовольно осматривает чернильные разводы и пятна, в которые нечаянно врезался. Юнги ударяет словно электрическим током: он совсем забыл о них.       Но отступать некуда, только в сторону, однако ему не дают и этого: Пак как ни в чём не бывало щурится, тянется ладонью к подбородку, нащупывает там собачку и дёргает ей вниз. По-хозяйски распахивая куртку в стороны, Чимин даже не смотрит на остолбеневшего Юнги и ныряет носом в горло свитера, опоясывая чужую талию руками.       — Господи, как же я устал, — на тяжёлом выдохе бормочет он и прижимается всем телом, устраивая голову на плече. — Представляешь, опрокинул бочку с мазутом. Он затёк под все автомобили, пришлось чуть ли не полную перестановку делать. Я думал, меня там все сожрут за это.       Юнги совершенно не представляет, как дышать, когда его грудную клетку сковали со всех сторон. Он пропускает практически всё из речи Чимина, моргает совершенно потерянно, когда Пак отстраняется и смеётся с зависших в воздухе рук Мина. И смех этот — совершенно усталый, напоминающий высказать очередную лицемерную лекцию о безопасности и здоровье, но слова сжигаются под чужими касаниями.       И глаза жжёт.       — Чимин, я…       — Устал, да? Каждый раз ты возвращаешься таким убитым, что я даже забываю, что у тебя бывают и другие состояния, — тараторит тот. — Бывают же? — И тянет уголок губ вверх. — Я надеюсь, что бывают. Если не бывают, то ничего, придумаем новые. Устроим, я имел в виду. Какое хочешь?       Взмахнув заледеневшими руками, Юнги нащупывает под курткой Чимина его талию и пытается отстранить, но получается так хило, что тот, похоже, провалившихся попыток даже не чувствует. Вместо этого Пак рассказывает всякую несуразицу, приукрашает её мелочами, сочиняет на месте — и убаюкивает, не давая отодрать его от себя — да так и приткнуться спиной к высокому капоту. Однако Мин не теряет денной надежды, всё сглатывая и сглатывая разрастающуюся горечь, донимающую несправедливость, ведь не должен был Чимин приходить, не должен делиться своей жизнью, не должен вести себя так непринуждённо: Юнги не имеет на это права. Не имеет.       Не имеет.       А Чимин не даёт за собой поспеть: неожиданно отстраняется и вдруг таранит Юнги своими утомлёнными глазами, всё ещё не прекращающими так ярко гореть. Смотрит долго, хмурясь, словно взвешивая что-то в голове. И затем выдаёт:       — У нас глаза почти на одном уровне.       Юнги окончательно теряет суть всего, что сейчас происходит. Чимин говорит невпопад, придумывая всё новые и новые фразы, не имеющие между собой ничего общего, и продолжает согревать своими руками спину.       — Что?       — Я вырос, что ли, — ведёт беседу сам с собой Пак и расцепляет замок ладоней, пока Юнги суматошно понимает, что ещё одно мгновение — и без опоры он рухнет прямо здесь. Однако Чимин выравнивает ладонь, касается её ребром их лбов поочерёдно и выводит из строя окончательно.       Дёргано выдохнув и поборов разверзающийся внутри апокалипсис, Мин ловит руку Пака и пытается сформулировать хоть что-нибудь, о чём планировалось сказать.       И Чимин, плавящий своим бесконечно мягким взглядом и своей искренностью, в этом ни черта не помогает.       — Я вырос, — говорит Пак и даже не пытается отнять руку. Кусает щёку изнутри, мысленно анализируя, начинать ли ещё один поток историй или промолчать, но в итоге сам опускает их ладони ниже, чтобы видеть лицо напротив, и аккуратно вопрошает: — Даже не будешь спорить?       Юнги не способен даже мотнуть головой, что уже говорить о перепалках.       — Чимин, — собрав в себе всю серьёзность и воспоминания, начинает Мин. И останавливается, заворожённый фонарными бликами, скачущими в чужих зрачках. Наблюдает за ними, за колышущимися на зимнем ветру прядями. Рассматривает стёсанную щёку, синяки на скуле, выглядывающий из-под свитера тонкий порез — и спохватывается, поддаваясь ужасу, поддаваясь памяти.       — Я, — отвечает Пак, как только Юнги собирается продолжить, и снова отнимает силы говорить. Смотрит так доверительно, так спокойно, что пробуждает жажду встряхнуть его хорошенько, высказать правду и привести всю эту пьесу к финалу. Для её завершения нужно всего лишь всадить нож себе в сердце и выдрать его, поджечь — и дать людям желанный свет и огонь мести. Это малая цена за содеянное.       Приносящая невыразимую боль, но неотвратимая.       — Так, — твёрдо произносит Чимин. Юнги дёргается, выпуская его ладонь. — Сейчас, я вижу, ты опять начнёшь мне что-то высказывать. Моё конспираторское отвлечение не работает, поэтому предлагаю повторить тот трюк.       На лице, похоже, отражается замешательство, на что Пак сразу же реагирует:       — Тот трюк. Давай на пару минут забудем, кто мы на самом деле. Помнишь его, да? На эти минуты мы — чистые листы и вольны делать что угодно и думать о чём угодно. Забудем про наши клетки. Забудем, что мы — это мы. Просто на пару минут, да? — И, будто вспомнив, добавляет: — Дай этому мгновению свои пару минут.       Это безумие. Это самое настоящее безумие в самом абсурдном из своих обличий.       — Это невозможно, — отчаянием выходит из лёгких. — Чимин, я...       Но тот плетёт свою собственную концовку, забравшись в абсолютно чужую пьесу, захватив сцену, разодрав полотна декораций, сдёрнув занавес. И добивает:       — Я так рад, что ты понял, что ты не один. Давай руку.