Переворот экспромтом

      Шумит автострада. Темнота ночи смыкается над фонарными столбами, тёплое дыхание сбивается в воздухе. Сквозь ошмётки грудной клетки что-то прорывается, окончательно дорывая. Дёрганый вдох — Юнги отводит глаза за чужое плечо, чувствуя, как следом за ними уходит из-под ног земля.       И всё пропадает.       Оно должно пропасть, как пропадает горизонт, как исчезают ощущения, но что-то остаётся… что-то мягкое, эфемерное — и столь цепкое за жажду к жизни, за борьбу к пропащему. Ничто не имеет смысла, всё бесполезно, всё рушится, умирает и никогда не возрождается — это правда, это правда жизни и смерти, грехов и искуплений, всё сходится на столь простых истинах — и тоже изничтожается. Всё умирает.       Тщетно. Уход — напрасен. Попустен. Бездействие столь же ведёт к результату, сколь и к погибели.       Всё естество борется, но не с тем, и тогда Юнги вспоминает. Он вспоминает положенные по гроб обещания, вспоминает пробирающий до естества взгляд человека, который прошёл через всё, о чём только заикался, который являет себя доказательством силы. Человека, который должен был исчезнуть ещё множество мгновений назад, но пробудил хаос и научил выживать в кромешном абсурде, видеть выход в пугающей безысходности, осознавать смысл в кошмарной бессмысленности. Такой человек не должен стоять напротив Юнги, такой человек не должен внимать ничтожному существованию — мерзостной грязи. Только до неё дотронувшись, Чимин должен скривиться и отряхнуть руки, позабыть этот скверный этап своей жизни и со всех ног бежать в новый.       Его ладони убийственно горячие: они умертвляют безнадёжность. Их раскалённый жар проникает в каждый сосуд, расслабляет — и необозримо сковывает. Его руки не дают сбежать, задерживают на месте, заставляя поднять голову и передохнуть хоть одно мгновение, которое становится сокровенным и бесценным настолько, что Юнги готов отдать ему все оставшиеся часы своей жизни.       Именно это беспрепятственно читается на его лице: Юнги уже давным-давно позабыл, каковы на ощупь высокие бетонные стены и мглистый мрак бездны, ведь его оттаскивают за руку от её пропасти, тянут и тянут, бесперебойно, и ни за что не хотят отпускать.       Словно Чимин видит всё это: смуту, страх, горе. Видит и не делает и шагу прочь, бросается смертником в полымя и отказывается совершать философское самоубийство, даже не замечая, как попутно отговаривает от него всех остальных.       Зачем?       И круг смыкается, начиная путь заново.       Чимин поднимает свои распахнутые глаза, окатывает парадоксальным спокойствием и возвращает в жестокую реальность, где поджидают бремя вины и поклажа существования. Юнги сотрясает так сильно, что капот автомобиля врезается в поясницу, сжимаются до скрежета зубы.       Он не готов.       Он точно, абсолютно, совершенно не готов.       Чимин считает иначе, утягивая Юнги за собой. Тело безвольно поддаётся, ведомое силой, наказывает верить, чтобы собрать эту хлипкую конструкцию собственного «я» заново. Собрать и попробовать снова.       У всех есть право на ошибку. Но Юнги больше не хочется пробовать.       Чимин вновь поддерживающе стискивает его руку.       Ну что за напасть.       Юнги давит в себе колкость выпотрошенных эмоций, стискивает челюсти, опускает голову и сжимает глаза, безропотно следуя за Чимином. Он стремится сжаться до атома и наконец дать миру от себя хоть что-то полезное, но его волочат за собой и раз за разом не отпускают.       А должны.       — Остановись, — усилиями срывается с губ и, похоже, так тихо, что Пак даже не слышит, шагая в какое-то неизвестное направление и продолжая вкладывать в ладонь немало силы, чтобы притянуть Юнги к себе под бок. Чимин пытается сделать так, чтобы Мин шёл рядом, однако получается только тащить того следом.       У Юнги нет никакого права даже звать этого человека по имени, но только так он сможет прекратить это буйство, эти попытки собрать из бочки мёда весь перемешанный там дёготь. Приходится сохранить последние силы для того, чтобы широко выступить вперёд и дёрнуть Чимина на себя, вынуждая того развернуться. Но даже так Пак не застывает на месте — и просто-напросто вновь разворачивается.       — Чимин, — болью вылетает из горла, острием размалывая его в крошево. Дёрнувшись от интонации, тот наконец обращается к Юнги всем существом, словно не зная, как ещё снять с него ношу или хотя бы её разделить, и вновь смотрит тому прямо в глаза. Обезоруживающе. Непривычно.       Юнги теряет все свои только-только родившиеся слова. И встревает. Закрывает глаза, коротко мотая головой в стороны: больше не выдерживает ни разговоров, ни споров, ни бытия. Он не может сопротивляться Чимину, никогда не мог.       Мин долго, долго дышит, размазывая черноту перед взором и размазывая себя по ней. То, что он всё ещё старается стоять на ногах, — только из-за Чимина. Тот прячет взвинченное волнение и всеми правдами и неправдами пребывает в участливом ожидании. И это убивает больше всего.       — Прекрати, — наконец выдавливает из себя Юнги. Чимин совершенно не меняется в лице, будто только и ожидал такую фразу.       — Прекратить что?       — Всё.       — Потому что ты так хочешь? — Юнги дёргано набирает в грудь воздуха, абсолютно не понимая, как собрать звуки в слова, отчего Пак, заметив метания, тут же подхватывает: — Или потому что опять считаешь, что нет другого выхода? Что большее и не заслужил?       Юнги теряет дыхание. Считает до семи, но сбивается на двойке. Тогда резко смеживает веки, будто пережидая по всему телу взрывы гранат, метко разбросанные Чимином.       — Помнишь, — продолжает Пак, — я же твой выход. И ты перешагнул его порог. — Демонстративно тянет их руки вверх. — Ты уже в нём. С ним.       Юнги поднимает на него глаза, безмолвно моля избавиться от всего этого глупо жертвенного сценария и сжечь его, похоронив вместе с их мёртвыми душами. Горло дерёт, когда из него хрипит:       — Ты не дверь, чтобы в неё заходить.       — Кто сказал? — смеётся Чимин, запоздало понимая, что шутки никак не вписываются в воцарившуюся атмосферу. Впрочем, он не намерен их прекращать. — Кем хочу, тем и буду.       Для него это будто бы драматичный спектакль, одна из сцен, тогда как для Юнги — целая жизнь.       — Ты не дверь, — бормочет Мин и от боли, расходящейся по каждому воспалённому нерву, хватается за солнечное сплетение. Разменная монета, чтоб её. — Идеалист, — бросает с горечью. — Ты разобьёшься, когда взлетишь на самый вверх.       Чимин щурится, кротко кивая.       — Да, и такое бывает. Но это всё равно не отменяет факта того, что я попытаюсь. Разобьюсь — что ж, соберу свои остатки, приделаю себе крылья и взлечу заново.       Юнги сжимает челюсти, грозясь распалиться первородным несмирением и злостью к Чиминовому непониманию простых истин: тот не знает, о чём говорит, и полосует по живому. Юнги жаждет в это верить, потому что Пак знает, он всё прекрасно знает и продвигает эту идиотскую идею беспроигрышного конца. У Мина нет такой уймы всесилия, чтобы ей следовать. Она не для него. Для него — яма для пропащих в нескончаемой временной материи.       — Ты хоть понимаешь, как это сложно?       Чимин крепко задумывается.       — Понимаю процентов на восемьдесят… Нет, восемьдесят девять. Может, девяносто один.       Да это…       Да он… просто невозможен.       — Ты издеваешься? Во взрослой жизни так не работает. Ничего из этого не работает, Чимин.       — Взрослость — это оправдание для тех, кто отчаялся бороться. Этим словом удобно прикрываться.       Нет, он не издевается. Он прямолинейно режет, снимая с костей мясо.       — И вообще, сейчас не об этом.       Слой за слоем.       — Ты забыл, что минута уже пошла?       Вырвавшись из живописных картин, Юнги денно соображает, что это за минута и куда она пошла, а только вспоминает — приходится проглотить взрывную агрессию на безумные высказывания. Пак разбрасывается невиданной дерзостью, точно как моросящий дождь окатывает город.       — Она уже прошла. Прекрати.       — Зачем? — зеркалит вопрос из его головы Чимин и пригвождает к земле.       Снова. Юнги снова оказывается лишён равновесия. Ладонь покалывает, жар доходит уже до запястья.       — Прекрати, — единственное, во что получается облечь мысли.       — Зачем?       Еще один такой вопрос — и Юнги разлетится на осколки окончательно. Сейчас не время ни для глубинных бесед, ни для лирических отступлений. Мин сжимает руки в кулаки, совершенно забывая о чужой в своей.       — Затем, чтобы ты не повторил судьбу всех тех, кто полёг от моей руки, — отчеканивает так несдержанно, что даже темнота слышит опасность, прячущуюся за каждым словом. Однако Чимин не реагирует: ни на боль в суставах, ни на рокот голоса. В сознании проносится столько несформулированных мыслей, что Мин прокусывает губу из-за усилий их из себя достать. С грохотом в висок ударяет немощность, и Юнги распахивает губы, бросая совершенно все попытки. К чёрту формулировки, он выскажет всё как есть. — Я прошу тебя уйти, потому что не могу уйти сам. Я пытался. Я пытался каждый раз, как видел тебя, и каждый раз понимал, что не смогу. Секунда за секундой я приближаю тебя к непоправимому.       — Ты не сможешь меня сломать, — выдаёт Чимин, ничего не предпринимая со своей постепенно бледнеющей ладонью. Сбито дыша, Мин уставляется на него во все глаза. — Ты уже всё для этого сделал. И что? — Пак разводит руки в стороны. Юнги смотрит на их сцепленные ладони и обжигается. — Ничего не получилось. Я всё ещё здесь.       Мотая головой, Юнги дёргано отступает назад. Чимин не даёт их ладоням расцепиться. Тело бесконтрольно колотится; зубы еле попадают по зубам.       — Ты уйдёшь, — вырывается из пересохших губ. Истинным страхом осыпается под ноги. — Ты… Да. Ты уйдешь. Уходи. Беги.       Чимин делает шаг вперёд, словно это ему ничего не стоит, как сносит и каждый дико мучительный взгляд, что вонзается в него лезвиями.       — Боюсь тебя огорчать, но… — Он отводит руку в сторону и пожимает плечами. — Кажется, тебе придётся очень сильно постараться, чтобы от меня избавиться. Ты думаешь, я сдамся так просто?       Шутит. Он просто шутит.       Дрожь пробивает от сердца до самых кончиков пальцев.       Да. Точно. Он знает, что нужно рассказать, чтобы тот сдался. Он знает, как закрыть себе доступ кислороду, отрезать пути отступления, перерезать себе горло.       Он сделает для Чимина всё, лишь бы тот был в безопасности. Больше никаких ошибок.       — Это я. Я убил свою семью.       Прежде, чем Юнги понимает, что он только что произнёс, солнечное сплетение разъедает едкой болью.       — Это я. Я убил их всех.       Оглушительно.       Звуки оглушительны. Живым страхом врезаются в уши, рубят плоть.       — Я убил свою мать. Я убил свою младшую сестру.       Он сказал это.       В его сердце врывается такой громоподобный ужас, что земля снова уходит из-под ног, лишается опоры горизонт. Непринятие взмыливается с такой скоростью, что кровь ударяет в голову вместе с воспоминаниями о разрушенной семье и неуёмном количестве загубленных жизней — и это страшнее, чем собственноручно взведённый у лица курок, чем жалкие стенания сломать себя ещё раз.       Юнги видит, как его ладони умывает багряная кровь. Дёрнувшись, он с резким хлопком выдирает её из чужой. Чимин пугается, однако никак этого не показывает и онемевшими пальцами пытается схватить ту обратно. Мин не может позволить ему перепачкаться.       — Я покалечил своего брата. Я уничтожил жизнь своей старшей сестры. — Сбито дыша, будто сумасшедший после забега из психиатрической клиники, которая по нему так и плачет, Юнги как может избегает чужого взгляда. — Каждый мой вдох… каждая секунда моего существования убивает и разрушает жизнь тех, до кого я ещё не успел добраться. До моей семьи, которую я не имею права называть семьёй, до моих братьев… До моих людей, которые считают себя пушечным мясом… До тебя.       В порошок бы раздробить себе череп. В труху бы стереть себе кости, изжечь несправедливость, восстановить хоть что-то.       Юнги изводится жаждой, чтобы вместе с его душой умерло и его тело. Исповедь, на которую он не имеет права, льётся из остатков его сердца усиливающимся потоком и не может остановиться.       — Из-за меня они все… Из-за меня… я не имею права даже говорить, даже дышать. Я не могу… Я не могу убить себя потому, что не заслуживаю даже смерти. Теперь ты понимаешь?!       И провозглашает конец: мучительный, душераздирающий. Он не заслужил его, только видеть ужасающее выражение лица Чимина, треснувшее доверие и разрушенную веру, но не может поднять глаз. Он не может поднять голову, однако не заслужил ни капли возможности к покаянию в своих грехах.       — Ты это хотел услышать?! Ты этого добивался?!       Он оголён, он беззащитен. Он ждёт последний гвоздь в свою гнилую плоть, не имея права даже на похороны. Его лицо омывает отчаяние, его руки испепелены грузом усопших и неупокоенных.       Шелестят шаги. Связь с реальностью нарушена до предела: ни времени, ни пространства не чувствуется. Лишь боль и жажда отмщения собственной кровью.       — Что мне ещё тебе сказать?! Как мне тебя прогнать?! Как ты не понимаешь?!..       И с этим нельзя ничего поделать. Это — потерянное и безнадёжное. Пропащее. Юнги — пропащий.       А Чимин одаривает его оголённым пониманием. Он чуть осязаемо подходит ближе и видит напротив совершенно иное: надежду на смысл, сокровенную потребность быть необходимым, хрупкую нужду быть. Протягивает руку, пальцами касаясь сбитой кожи подбородка, и аккуратно, с совершенной лёгкостью приподнимает голову Юнги.       И заглядывает глаза в глаза. Прямолинейно. Мощно.       — Ты хотел их убить?       Юнги застывает, распятый на своей сути.       — Ты сделал это своими руками?       Потерянность набрасывается на его плоть, заставляя сделать вдох и, больше не силясь выдохнуть, отрицательно мотнуть головой. Юнги забыл, каково это.       — Скажи мне, ты хотел их убить? Их всех?       — Я…       Катастрофически больно.       — Или ты хотел их спасти?       Рука Юнги взлетает вверх и, словно наткнувшись на препятствие, зависает в воздухе. Мин блуждает глазами в чужих, нечаянно вглядывается в их глубину, сознавая, что больше не может бороться. Ни против жизни, ни против самого себя, ни против Чимина.       И кивает.       — В тот момент, в тот самый момент ты делал то, что, думал, будет для них лучше. Ты желал им зла?       Он мотает головой.       — Ты человек. Ты имеешь право на ошибку. Даже на ужасную, даже на непоправимую. Даже если их будет много.       — Заявлял бы ты такое, если бы я убил твоих родных? — гремит его голос, будто заржавевшее лезвие скрежещет по металлу. — Ты не можешь… так говорить.       Но Чимин даже не шелохнётся, смотрит непоколебимо и твёрдо выдаёт:       — Сначала попробуй убить их, а потом поговорим.       В голосе — расходящаяся сталь, уверенность в том, что Юнги этого никогда не сделает — и Пак даже не будет рассматривать этот вопрос.       Кости выкручивает.       — Если бы я не вляпался в ту организацию… если бы… моя сестра была бы жива, моя мать прожила бы дольше, моя… Ты… Им… нужна была моя помощь…       Под Чиминовым взором эти вещи сыпятся из его уст, как органы из продырявленного брюха — настолько бесконтрольно, что Юнги кажется: стоит ему отвести взгляд — они повалятся из его живота.       — Но ты туда попал. И помощь нужна была тебе. Тебе, Юнги. — Тот суматошно мотает головой, вырывается из чужих рук и ни за что не желает признавать этих слов. Они к нему неприменимы. Он уже давно перестал быть человеком. — Ты делал всё, что было в твоих силах. Ты пытался спасти себя, ты пытался выжить.       Юнги жаждет, чтобы сегодняшний вечер и его существование остались неуслышанным возгласом, а не принятой мольбой, чтобы рассыпались по сырому асфальту бесцветным мусором в одинокой тишине.       Но Чимин…       Чимин никогда никого не слушается.       — Ты не виноват, — добивает.       Нутро затихает. И в ту же секунду — разлетается с оглушающим грохотом, с кошмарным треском, выворачиваясь наизнанку. С таким звуком свергаются миры.       Небо над его головой тошнит кровью.       Да, точно. Это всего лишь видения. Это предсмертные конвульсии его мозга. Его простреленное из автомата тело лежит в офисе бригадного генерала, а он сам бредит на последних мгновениях своей жизни и барахтается в бессознательном.       — Брехня, — спешит он опровергнуть. Для него не существует иной правды. — Бред. Я… виноват.       Хрип. Признание. Казнь.       — Даже если так, ты достоин прощения, — всё равно припечатывает Чимин. Непоколебимо, уверенно, безапелляционно.       Душит.       Юнги не может вынести знание того, что у него всё это время был выход, который он намеренно игнорировал. Слишком поздно открывать застланные кровью глаза.       Снося нападки головокружения, тошноты проступков и боли грехов, Юнги оглядывается в сыскании опоры и привычно ничего не находит. Эмоции коллапсируют, кости трухой ложатся на могильные плиты.       — Я их убил. Я. Всё случилось из-за меня. — Только из-за него. Мир всегда был зверским местом. Именно он — тот, кто не смог с ним справиться. — Никак иначе.       Не сразу осознав, почему он всё ещё стоит на ногах, Мин опирается на подставленные руки, которые вдруг обхватывают его щёки, и только в этот момент замечает, насколько же сильно колотится Чимин. Его сжирает несправедливость и страх, терзают невысказанные чувства: к миру и ко всем лживо непричастным.       — Ты! Делал! Всё! Что! В твоих! Силах! Ты слышишь меня?! Ты пытался спасти себя. Ты пытался выжить и одновременно позаботиться о своих родных. Ты не виноват. Виноваты те, кто возомнили себя царями чужих жизней и решили, что они могут делать с ними что хотят. — Завидев, что Юнги порывается что-то вставить, он отчеканивает: — Ты скажешь, что стал таким же. Чёрта с два. Ты слышишь меня? Чёрта с два! Они только и хотят, чтобы ты так себя чувствовал, чтобы себя так чувствовали все, кроме них самих! Они не имели права! Не имеют! И никогда не будут иметь!       Горячие ладони мягкостью ведут на бойкий родной голос, сопровождающий из темноты на колкий свет, в незаслуженный новый мир.       — Ты человек! Если бы ты им не был, чувствовал бы себя сейчас так?! Хотел бы умереть?!       Глаза напротив горят, восхищая. Они переливаются в свете фонарей, сверкают ярче, чем звёздное небо, и за одно мгновение выдают сути больше, чем мерцает во всей вселенной. Они не отвлекают от внутреннего созерцания, не отнимают возможности собственного голоса — лишь ведут и выводят туда, где есть выбор.       — Нет, — рыкает из последних сил Юнги, а потом замечает. Замечает, что на него смотрит не мальчишка, а закалённый жизнью человек, осознанно жертвующий временем, силами и эмоциями. Он ставит всё на то, чтобы они достигли размотанного сердца — Мин чувствует, что у Пака получается. У Чимина вообще всё получается, но Юнги — лишняя шестерёнка в механизме его жизни, из-за которой система секунда на секунду выйдет из строя и сломается без возможности на восстановление.       — Чуть ли не единственный в мире, кто осознаёт все эти ужасы, и хочет себя за всех них казнить! Это не твоё! И это не твоя вина!       На него кричит не школьник, не прозревший юнец, а выматорелый и зрелый не по годам… Юнги не знает, как ещё назвать того, кто является для него отражением абсолютной свободы, всех ярких эмоций, всякого дыхания, всякой жизни, кроме как Чимином, что не унимается ни на мгновение, из-за чего его ладони ещё сильнее теплеют. Пак зреет в корень, бьёт в суть, раскрывает всю суть вольности и оставляет ему выход. И, кажется, не успокоится, пока не добьётся претворения в реальность верной правды, а не изувеченных домыслов.       — Ты человек. Кем ты себя считаешь?! Фигурой Бога, ответственной за человеческие согрешения, или что?! Ты человек, Юнги, а не Дева, блять, Мария, ты не Иисус и не Будда, ты Мин Юнги и ты просто пытался выжить. Я уверен, ты сделал всё, что в твоих силах. Ты хорошо постарался, ты стараешься сейчас. И ты справишься и дальше. Ты ужасно сильный. Нет… — Чимин ещё крепче обхватывает щёки Юнги и мелко, но резво мотает головой. — Ты просто невероятно сильный. Я в тебя верю. Ты тоже когда-то в меня поверил. И смотри, вот я. Живой — побитый, правда, — но живее, чем когда-либо был. Стою тут перед тобой и верю в тебя.       Юнги ломается уродливо.       В этом нет никакой лирики и загадочности: это болезненно и грязно. Это выпотрошенное человеческое и раскрытая бесчеловечность; это вскрытый нарыв амбивалентности и губительные рубцы жестокости.       Это уродливо.       Словно стремясь добить, словно Юнги и без этого не хватало, Чимин добавляет:       — Но знаешь, кого всё это время ты не защищал? Себя.       Оголённым нутром напоровшись на чужие слова, Юнги впервые им безоговорочно верит. Он не силится заставить себя сделать обратное. И отпускает всё, что было под его контролем, позволяя миру безотчётно сотрясаться. Проржавевшими оковами, прогнившими постулатами и расколовшимися догмами. Всё неправильно, всё.       И впервые, не стеная под расколотыми плитами вины и ответственности, впервые в эту секунду мир кажется совершенно…       Совершенно…       Безопасным.       Он ломается как человек. Нутро — наизголо, рёбра — скрозь. Хрустит так чудовищно, что не может собрать у горла ни слова, сгибаясь всё ниже и ниже. Хочется насильно собрать себя и привычно предупредить: «беги».       «Беги от меня».       «Пожалуйста».       «Если с тобой что-то случится, я же не смогу ничего исправить. Я сам… не смогу».       — Убегай, пока…       — Да не хочу я.       Ноги не держат. Наперекор собственным же словам Юнги хватается за единственное, что бесперебойно возвышается рядом с ним уже столько времени: вцепляется правой рукой в ворот Чимина. Тот не отстраняется ни на миллиметр, обхватывает своей горячей ладонью чужое запястье и считывает каждое действие, а в каждом действии видит суть.       Глаза дерёт катастрофически. Только Юнги их закрывает — теряется окончательно. Пальцы другой руки впиваются в ткань свитера на собственной груди, желая просочиться к мышцам и выдрать жизненно необходимую, чтобы заглохнуть и не сгибаться к земле, утягивая Чимина за собой.       Колени с треском касаются асфальта. Пак приземляется рядом, позволяя Юнги поднять голову и посмотреть на себя.       Он же убьёт его. Он же просто…       Мин не знает, говорит ли это вслух, но Чимин отвечает:       — Всё, что ты делал до этого момента, так это защищал меня. Ты всегда пытаешься всех защитить. — В груди Юнги что-то взрывается, вынуждая прикрыть веки. Да что там может так грохотать, когда погибать больше нечему? — Мне по пальцам перечислить?       Впервые хочется попросить его сделать это. Переубедить. Не отступать. Продолжать спорить, доказывая, насколько Мин не прав.       Он снова осмеливается посмотреть на Чимина. На то, как сжимает его ворот своей мертвенно бледной рукой — отнюдь не угрожающе. Держится за него. Чимин ничего не знает. Ничего. Он ничего своими глазами не видел.       Чимин… знает.       Когда спустя долгое время Юнги всё-таки мелко кивает, Пак улыбается так мягко, что терзающая боль отступает перед этим мощным свечением.       — Можешь даже попробовать убить меня. Но я уверен, ни черта у тебя не получится, — тихо смеётся Чимин и тянется к его лицу рукой, убирает со лба растрёпанные волосы назад.       Чимин не прав. И Юнги попробует. Прямо сейчас.       Он разрешит себе.       Мин перехватывает его запястье и отбрасывает в сторону. Куртка жалобно скрипит в кулаке, когда Юнги с силой тянет Чимина на себя и дезориентирует так, что Пак перестаёт понимать, где находится и что сейчас произошло.       Он ощущает, как прижат к чему-то одновременно мягкому и еле тёплому, как опоясан почти со всех сторон и как тяжело ему становится дышать. Не двинуться. Перед глазами — пространство парковки и блеск фонарей. В беззащитно раскрытой грудной клетке даже не заходится сердце, но оно ощущает совершенно безумное биение чужого — и тогда Чимин всё понимает. И тогда его рёбра грозятся разломаться, а руки впиваются в крепкие плечи, что не сдвинуть ни на миллиметр, да и не хочется.       Наконец-то.       Грозясь разгореться от с боем выбитого шага вперёд, Чимин выдыхает с таким облегчением, что расслабленные лёгкие сами отказываются дышать, отмахиваясь от назойливого воздуха. Его тело вдруг вспоминает, сколько усталости и насилия ему пришлось пережить, и сейчас наконец перестаёт вынужденно держаться на адреналине, как до предела натянутая струна. Тяжеловесный груз спадает, и Чимин, пригвождённый к такому теплу, к такой силе, приникает ещё плотнее, совсем отключая мозг: его резервные блоки питания исчерпали себя. Он и так еле держался.       — А теперь мы пошлём к черту весь мир, у нас осталась ещё целая минута, — подводит черту Пак, почти полностью выговорившись. — А как только она закончится, в этом мире чертями будем мы.       Он не хочет его отпускать.       Чимин пытается не реагировать на то, как в стальных касаниях всё равно сквозит аккуратностью и бережностью, но у него ничего не получается. Он зажмуривает глаза, пытается высвободить руки, чтобы они нашли своё место на спине Юнги под курткой, но снова терпит поражение. Тогда Чимин, коротко выдохнув, просто касается виском чужих волос и отдаёт свой взгляд тёмному горизонту, в пейзаже которого прорезаются смутные огни ночного города. Сырой асфальт холодит колени, Пак вываливается из ощущения времени и старается вспомнить, какой сейчас день и что было до их встречи, но бросает все попытки. Вместо них он ныряет в настоящее, прикрывает веки и позволяет себе окончательно успокоиться. Пальцы перестают заходиться в тряске, а горло терзать невыпущенными эмоциями.       Сердце пронзает ими. Чимин сжимает челюсти, не давая ни одной выйти наружу: хочется разныться о том, как он устал, броситься в рассказы о Чонгуке и переживаниях за него, о том, куда он влез из-за своей неосторожности и как избит — и морально, и физически, — но держится, осознавая, что сейчас не время. Поэтому просто сжимает край куртки Юнги в пальцах и усаживается поудобнее, скребя коленом по земле.       И умудряется найти необходимую поддержку даже в безмолвии.       Юнги реагирует на каждое его движение, как на выстрелы, ни за что не отпуская. От того, как он пытается доказать Чимину абсолютно противоположное высказанным речам, уголки губ ползут вверх. Его откровенность проникает внутривенно, и Пак отвечает ему, в который раз показывая, что не надо брать на себя ответственность за его жизнь. Он разберётся с ней сам.       Спустя долгие минуты Чимин начинает проваливаться в сон, потому что до его убежища не добирается даже зимний ветер, но хватка медленно ослабляется. Пак наконец высвобождает руки и, пользуясь возможностью, сцепляет их за спиной Юнги, дезориентируя его ещё на минуту.       Когда Юнги отстраняется от него, первое, что видит Чимин — это хмурое недовольное выражение лица, и первое, что слышит:       — Ты курил?       Чимин смотрит на него, как на упавший средь бела дня астероид, а потом смеётся так громко, что вновь падает лбом на плечо, пока не получает лёгкий тычок в бок. Силы бурлят в нём, будто он несколько лет провёл в даосском храме, обучаясь стойкости духа, и теперь готов бросить вызов даже небожителям.       — Есть такое. Был разбит, понимаешь? — продолжает улыбаться Пак и понимает, что развалился на чужих коленях, как на диване у себя дома. Впрочем, по мягкости диван даже уступает.       Ещё не отойдя, но уже отдышавшись, Юнги рывком отстраняет Чимина, так же рывком поднимается на ноги и как может избегает пересекаться глазами, пока Пак не стесняясь таранит его лицо своими и сдерживает улыбки: усталость и глубинные эмоции вырываются наружу в смехе.       Чимин и сам дезориентирован не меньше, поэтому удивляется, когда Юнги рваными и почти потерянными движениями отряхивается, застёгивает куртку и теперь сам хватает Чимина за руку, начиная твердо идти куда-то вперёд. Пак глядит в его затылок, сверлит взглядом капюшон и растрепавшиеся волосы, а потом равняется с быстрым шагом и, на секунду задумавшись, запускает в них руку, чтобы перебрать пряди сквозь пальцы и поправить их.       Юнги внезапно останавливается, выдыхает — и опять начинает движение. Чимин спешит следом, наблюдая, как они всё отдаляются и отдаляются от незаблокированного автомобиля, и оборачивается назад.       — А… его никто не украдёт? — вопрошает Пак и, услышав щелчок, сопровождаемый миганием фар, разворачивается обратно. Он не спрашивает, куда они направляются, просто наблюдает, как скользят мимо высаженные у дороги деревья с кустарниками и пустует проезжая часть. Светофор моргает зелёным, загораясь красным. На пешеходе никого нет — вновь мигают огни. Чимин глотает холодный воздух, поплотнее забираясь в ворот куртки.       Этот район города кардинально отличается от той суматохи и шума, в которых побывал Чимин, что подаётся атмосфере навстречу и позволяет ей заполнить каждую клеточку тела. Он чувствует безопасность, овевающую темноту меж деревьев и сонными домами, смотрящими в прошлое, и видит в безлюдности защищённость. Лишь некая тоска беспокоит сердце, пробиваясь сквозь одинокие картины спального района, а оттого — освобождающие. К ним присоединяется лёгкое тепло от ладони Юнги, и Чимину приходится несколько раз посмотреть на него, прежде чем поверить в реальность.       Он набирает в грудь побольше воздуха, наконец полностью ощущая лёгкое тепло от ладони Юнги.       Им двоим снова только и остаётся, что прятаться во временных отрезках, когда ночное время останавливается, замирают стрелки на циферблатах и их жизни ничего от них не требуют, разрешая встретиться. Между временем, между мирами.       Чимин ловит себя на мысли, что больше ни о чём не переживает, когда держит его ладонь в своей, и пускает ту на самотёк.       — Куда мы? — просто чтобы присоединиться к уютной версии их реальности, спрашивает Пак.       — Я не знаю, — отвечают ему. Холодно, резко, но на самом деле — сбито и непонимающе, но Чимин понимает за них двоих и присоединяется к несанкционированному побегу. Широкими шагами Юнги рассекает черноту ночи, в то время как Пак успевает то нагнать его, то отстать, то достать из кармана телефон и размыто сфотографировать проплывающие мимо фонари, то выставить руку вверх и коснуться кроны деревьев. Когда под ноги попадается не пойми откуда взявшийся каштан, Чимин стопорит их и присаживается на корточки, слыша над головой родное цыканье. Он принимает его свидетельством о жизни и ожидает привычное ворчание, но в его адрес вдруг летит приглушённое:       — Не кури больше.       Чимин поднимает голову. Пальцы зависают над находкой.       — Не буду, — решает не спорить он и вглядывается во всё ещё такое мертвенно бледное лицо, находя на замёрзшем носу проблески румянца.       Что-то отвлекает его.       Что-то…       Чимин отворачивается к каштану, подхватывая его в ладонь и выравниваясь. Он крутит его в пальцах, сознавая, что рассматривает совершенно не его, и всеми силами гасит разлетающееся внутри него полымя. Оно слишком горячее, слишком родное и оттого такое желанное, и стоящий рядом источник, внимательно всматривающийся в крохотную находку, этому никак не помогает.       Пак поворачивает голову к Юнги, а только встретившись взглядом — снова выбивает его из колеи.       Пальцы сами протягивают ему каштан.       — Держи.       Сообразив, что за глупость он только что вытворил, Чимин поджимает губы и ждёт ворчания, однако Мин без вопросов аккуратно перенимает каштан и, посмотрев на него ещё разок, бережно прячет в карман своей куртки.       Пак ненароком вспоминает, в чью куртку он сейчас утыкается носом, и вспыхивает ярче городских фонарей. Стартуя с места, теперь он тянет Юнги за собой и спустя некоторое время увлекается пейзажами покинутых мест, растворяясь среди долголетней листвы, среди сухих веток и безжизненных балконов. А потом слышит:       — Когда захочешь уйти, скажи мне.       Чимин хочет возразить, но потом успокаивается и, не оборачиваясь, спокойно отвечает:       — Хорошо. Я скажу.       И они вновь продолжают блуждать в безвременье и безлюдье. Паку кажется, будто они бродят под покровом ночи маячками на границе миров и создают своё собственное спокойствие.       Чимин дышит.       По силуэтам улиц, и игровых площадок, и наполовину мигающей вывески супермаркета Пак понимает, что они сделали круг, как Юнги вдруг вновь подаёт голос:       — Почему ты… — И опять затихает.       Чимин вздыхает. Знал бы он сам.       — Это из-за метки, да?       Обернувшись, Чимин секунду смотрит на него.       — Ну ты мастер выдумывать всё, лишь бы не столкнуться с правдой. — А потом выдаёт: — Не думаю. Была бы это метка — сделал бы всё наперекор, ты же знаешь. — Чимин запрыгивает на выступающий бордюр со стороны проезжей части, Юнги осторожно выравнивает его баланс. Пак удивляется, когда начинает без проблем шагать по узкому бордюру. — Мне кажется, это просто ты.       Хмурясь, Чимин кренится в бок, самостоятельно выравнивая равновесие, и посматривает на всё ещё непоколебимого Мина.       — Вот именно, — слетает с его губ. — Я….       Чимин опять вздыхает.       — Вот именно. Ты.       Даже без нажима. С лёгкостью пожав плечами, Чимин доходит до конца пешеходной дорожки и останавливается перед красным светом светофора.       Издалека не раздаётся даже шума машин. Тишина убаюкивает, лишь деревья шелестят неподалёку. Пак глядит себе под ноги, а потом начинает рассматривать тяжелые берцы Юнги. До стоянки — пара минут. Возвращаться не хочется.       Загорается зелёный. Подсвеченные секунды бегут вперёд, подсказывая начинать движение.       Никуда не хочется.       И они стоят.       — Ты же понимаешь, что можешь умереть из-за меня?       Чимин откликается на голос, видя, что на него не смотрят. Взгляд Мина устремлён вдаль — и Пак поворачивает голову в том же направлении, замечая несколько звёзд на полотне неба. Они светятся ярче города.       — Ты столько раз мне это талдычил, что я только сплю и вижу. — Снова тишина. Чимин ощущает, что никому из них недостаточно этого ответа, и резво добавляет: — А ты понимаешь, что меня вообще хоть завтра может сбить машина, потому что я невнимательный? Ещё вопросы?       — Будет весело, если в этой машине буду сидеть я.       Чимин вылупляется на Мина во все глаза. С горечью, тоской, болью — но он шутит!       — Да скорее я сам себя перееду. Или на меня в мастерской с автоподъёмника свалится чья-то тачка.       Снова загорается красный. Чимин, недолго думая, начинает движение. Мгновенно среагировав, Юнги тянет его на себя, и неприкрытое беспокойство на миг проскакивает в его глазах. Пак лишь улыбается и, обернувшись, спиной переходит дорогу.       Юнги не говорит ни слова.       — Каждый ошибается, — спокойно рассуждает Чимин, выставив руку в сторону и забросив голову кверху. — Кто-то больше, кто-то меньше. И на каждом ставить крест? Человек способен измениться, если захочет. Многие говорят, что не способен, но многие просто и не верят в это. Им так удобнее, они сами не хотят меняться. Но ты уже изменился. Ты тащишь на себе столько тягот, что я просто не знаю, как их с тебя снять.       — Зачем?       Теперь очередь Чимина строить недовольную физиономию.       — Откуда я знаю. Хочется, что ли. Вот если бы левый человек у меня это попросил, ну, там, не знаю, допустим, какой-то хрен с улицы был бы моим соулмейтом, у нас бы была эта болевая связь-хуязь, я бы его послал к чертовой матери. С чего бы я ему ещё что-то должен был, пошёл нахер. Но это ты, понимаешь? Это другое. — Юнги надолго застывает с распахнутыми губами. — Вот муха залетит — и меня виноватым сделаешь же.       Мин хмурится.       — Какая муха, боже, что за ерунду ты опять несёшь?       Убитый и выпотрошенный, Юнги всё равно умудряется состроить такое забавное выражение лица, что вместо того, чтобы спорить, Чимин пытается сдержать смешки.       — Так ты мне эту ерунду и дал!       Мин цыкает так красноречиво, а потом его глаза опять меркнут.       — В могилу меня сведёшь.       — О! Теперь уже не ты меня, а я тебя?       Встрепенувшись, Юнги дёргает его за ладонь и ускоряет шаг. Улыбаясь, Чимин ковыляет следом, уже почти привыкнув к отсутствию слуха в одном ухе. Рядом с этим вспыхивающим полымем тяготы и тревоги сжигаются и трещат, как дрова, а тянущая боль в виске отступает.       В океане воцаряется штиль.       Вновь смотря под ноги, Чимин размеренно считает шаги, мыслями пребывая всё ещё где-то в районе сердца Юнги и его ладони, которая никак не может согреться. Он знает, что эта ночь не пройдёт бесследно, однако покоящуюся в груди тяжесть не снять одним вечером, не снять одними словами. Рану не залечить переливанием крови, когда в теле сквозная дыра. Но он будет рядом. Потому что хочется — и этой причины должно быть достаточно. Всегда должно быть достаточно.       Время слишком быстро провожает их до заправки, и как бы Пак ни тянул Мина в противоположную сторону, они вновь оказались среди пространства, рассечённого фонарями и асфальтной краской. И слишком быстро в едва осязаемую живость проник внезапный входящий вызов. Дёрнувшись и чуть сообразив, чей телефон так истошно надрывается, Чимин понимает, что только его чудо инженерии может так орать. Вытянув его из кармана, Пак глядит на экран — и почему-то не ощущает ничего хорошего.       Юнги отпускает его руку.       — Алло, Чонгук-и. — Чимин бросает на того взгляд, вновь отворачиваясь к люминесцентной вывеске.       Вместо привычного «знаешь чё» с того конца линии доносятся невнятные крики и грохот.       Пак вцепляется в рукав Юнги.       — Что случилось?! Чонгук?! — повышает он голос и невидяще гипнотизирует асфальт. Чон, всхлипывая, выдаёт лишь надрывное «пиздец». В телефоне раздаётся его дыхание, затем — хлопок двери.       Мгновенно ориентируясь, Чимин выстреливает на одном дыхании:       — Ты у себя дома?! — ответом следуют рьяные стуки в дверь. Такое чувство, словно её пытаются выбить. — Чонгук?!       — …Помоги мне.       Ощутив, как его сердце в страхе замирает, Чимин поворачивается к Юнги и на его немой вопрос и полный волнения взгляд ещё крепче стискивает рукав.       — Выдвигаюсь к тебе! — рявкает Пак в трубку, начиная оглядываться по сторонам в поисках остановки, а потом осознавая, какой, к чёрту, общественный транспорт. — Чонгук-и, скоро буду. Обещаю, потерпи немного, хорошо? Я скоро буду.       Чон лишь мычит, пытаясь сосредоточиться на дыхании, отчего на фоне становится слышна свирепая брань. Чимин узнаёт эту манеру, узнаёт этот голос, запоминающийся с первых раскатов: отец Чонгука.       — Оставайся на линии, слышишь? Я рядом!       Отняв мобильный от уха, Пак хмурится от мешающего в нём звона и разглядывает экран, пытаясь попасть по иконке такси пальцем. Ничего не выходит. — Чонгук-и, вызываю такси! Вторая линия! Не беспокойся, я вернусь сразу, как вызову!       Разозлившись ещё больше, Чимин отпускает рукав и просто вводит четырёхзначный номер, пока в его локоть кто-то не вцепляется.       — Что случилось? — спрашивает Юнги. Чимин тонет в его ничем не прикрытом беспокойном взгляде, начиная беспокоиться сам. Вдох и выдох, вдох и выдох.       — Это Чонгук. Похоже, на него напал отец, — выдаёт почти не дыша и поднимает телефон к уху, ожидая ответа такси. Тело колотится как ненормальное, вновь достигая пика выброшенного в кровь адреналина.       Беспокойство в глазах напротив в момент сменяется решительностью.       — Я довезу тебя быстрее, — говорит Мин и делает шаг в сторону автомобиля. Чимин, еле соображая, застывает. — Идёшь?       Паку не приходится много думать. Он сбрасывает вызов, игнорируя ответившего оператора, и почти срывается на бег.       — Чонгук, я здесь, — говорит он в трубку, где больше ничего не слышно, а потом смотрит на экран. — Чонгук?! Ты тут?! — И, видя, что вызов сброшен, набирает тому ещё раз. — Да ёб твою мать.       Нервы натягиваются до предела, когда автоответчик выдаёт ему стандартную трель. Расхлёбанное состояние не желает собираться обратно, и Чимин, строго глянув на Юнги, чеканит:       — Если управишься за десять минут, с меня все что захочешь. — А потом вдруг понимает: — Погоди, а тебе можно?! Там, безопасность, лицо, вся херня? Нормально?       Его буквально вкидывают на пассажирское сидение, и Чимин отчётливо внимает ответ на свой вопрос. Не успевает он назвать район и пристегнуться, как Юнги, за секунды провернув все махинации, топит педаль газа в пол так, что машина с визгом срывается с места. А затем разгоняется и, вильнув, выезжает на главное шоссе.       Отстав от ремня, Пак впивается пальцами в ручку у потолка, не бросая попыток дозвониться до младшего. То, на какой скорости автомобиль лавирует между остальным транспортом, и то, как спокойно Юнги ведёт его, внимательно глядя то вперёд, то в боковые стёкла, поражает до открытого рта. Чимин сканирует каждое движение глазами, бегая ими к коробке передач, к пролетающим мимо машинам, к панели управления, к боковым зеркалам и непоколебимому выражению лица — да никому и не снился такой профессионализм. Держа мобильный у уха, Пак мгновенно улавливает, как точно и чётко Юнги чувствует транспорт и его ход, что не может не восхищать, однако мыслями тут же возвращается к Чонгуку — и еле выдерживает, чтобы не разразиться бранью на весь этот вечер.       — Тупой мир. Тупой, тупой мир. И тупые люди, — всё же вылетает из его губ, когда Чимин суматошно набирая младшему снова. Юнги, не отрываясь от дороги, швыряет на колени Пака свой самсунг и наказывает открыть навигатор. Тот, кивнув, убирает онемевшие пальцы от потолка и теперь орудует уже в двух телефонах.       Его кидает в кресле даже больше, чем в Чонгуковом гоночном автокаре. Мимо так быстро проносятся пейзажи, что Пак не может опознать их и понять, Сеул ли это вообще. С левого бока пролетает легковушка, а затем капот в парочке сантиметров чуть не таранит грузовая фура. Юнги с лёгкостью увиливает, а вот Чимин воспринимает это тяжелее и припечатывает испуганное «Блять!», чтобы потом, вкусив то, насколько искусно выглядел этот манёвр, поражённо выдохнуть: «Охеренно! Научишь?».       Мин привычно фыркает.       — Ты совсем не боишься?       — Чего?! — громко кричит Чимин, еле слыша голос Юнги: вдобавок к писку в ушах их ещё и закладывает. Подбивает пошутить, что только этого не хватало для полной картины, но Мин молчит, а Пак только через некоторое время разбирает, что от него там хотели. — Да чего тут бояться, когда на том конце линии твой друг то ли жив, то ли мёртв! Бесполезное дело! Врежемся — уже некому бояться будет! — хмыкает он с истеричным оттенком из-за тревоги, но берёт себя в руки.       Юнги его шутка, похоже, не приходится по духу. Вывернув руль на сто восемьдесят, он дрифтует по городскому кольцу, а затем, обгоняя ещё несколько машин, совершенно серьёзно выдаёт:       — Не врежемся.       Чимин в ту же секунду прекращает смеяться. То самое ощущение забивается ему под рёбра, искрится и не даёт покоя, как и, в принципе, всё остальное в этой вселенной. Он щурится от яркой размытости городских огней, головокружения и давления, на самом деле зная, отчего в груди нет ни капли страха: там доверие.       Теперь Пак как-то даже этому не удивляется, словно доверие — само собой разумеющееся, как и то, что в этом громком слове и чужом имени одинаковый смысл, одинаковые буквы, одинаковая гьяна.       Одной рукой он молча держит телефон у панели управления, никак не улавливая хороший момент наконец всунуть его в пластиковую подставку, а Юнги гонит под сто пятьдесят, то сбрасывая скорость, то снова набирая. Тысяча и одна шутка проскальзывает у Пака в голове, но он стоически проглатывает их, зная, что Юнги даже в своём убитом состоянии не преминул оказать такую помощь, за которую грудь преисполняется благодарностью. Чимин знает, что был прав во всём, что случилось сказать сегодня: Юнги всегда бросался и в огонь, и в воду, всегда находил время прийти на выручку, даже когда Пак только и делал, что шарахался от него по углам.       Он то и дело глядит на циферблат, свирепо сгрызая себе щеку. Прошло не больше семи минут. До младшего всё ещё не дозвониться.       Он вдруг смотрит на бледное лицо Юнги, чьё отражение отдаётся в груди теплом, и выдыхает:       — Как же мне повезло с тобой, просто жесть.       Юнги, дрогнув, тут же ворчит:       — Вот вечно как сказанёшь под руку! — И выкручивает руль.       — Опять я виноват, — театрально обиженно бормочет Чимин, наконец установив телефон в подставку, а следом искренне добавляет: — Спасибо.       — Не за что меня благодарить.       — По крайней мере хотя бы за то, что у тебя есть машина и ты умеешь её водить.       Чимин видит, как Юнги прячет в себе язвительность в собственный же адрес, и примерно представляет, что за опостылевшие мысли возникают у него в голове.       Мин больше не говорит и слова, вскоре заезжая в нужный район и загоняя машину в свободный проём в переулке одним движением, после чего Пак выносится из салона так быстро, что не успевает даже ничего старшему сказать. Весь мир сейчас сходится на стоящем в ночи доме друга, которого нужно срочно оттуда доставать, и Чимин, тараня кулаком во входную дверь, не может прождать больше трёх минут, со всех ног устремляясь к окну чужой спальни. Его встречает та самая погнутая труба, позволяя забраться по ней ещё раз, а потом приоткрытое окно на втором этаже.       Выматеревшись и собравшись с силами, Чимин с локтя ударят по оконной раме, чьи ставни с хрустом гнутся. Он бьёт по ней ещё раз, а потом вкатывается внутрь. В спальне — порядок, а за дверью — пугающая тишина. Тараня пороги комнат, как взбесившийся ураган, Чимин до смерти перепугивает стоящую в коридоре на первом этаже женщину. Он на лету спешно представляется, мешая речь с извинениями, и, рвано дыша, несётся в сторону подвала, как вдруг врезается в мужскую фигуру.       А потом видит на его кулаках кровь.       И готов начать стёсывать собственные. На страх не остаётся времени.       Не помня себя от ярости, он пытается проскочить мимо отца Чона, но тот загораживает собой дверь в ванную и разражается руганью. Оскалившись и игнорируя каждое слово, Чимин вопит имя младшего и прислушивается. Тщетно: громоподобный голос разражается прямо над ухом, которое раздирает писком от этого гвалта.       Со стороны Чонгука не летит и слова. Чимин смотрит по сторонам, пытаясь придумать хоть что-нибудь, обращая свой взгляд к матери, но та лишь вновь прижимает руку ко рту и безмолвно задыхается слезами. А потом Пак видит на полу дорожку маленьких кровавых капель и, развернувшись, накидывается на мужчину, что выше него на голову:       — Что вы сделали?! Где Чонгук?! — И в ответ получает лишь бранные претензии, какого чёрта он здесь забыл и что это совсем не его дело. Тревога пробирается в кровь, набивая конечности ватой, но Чимин всё равно орёт мужчине прямо в лицо в попытке перекричать и достучаться. Не получается. Широкая фигура теснит его к стене, рычит в лицо, и Пак, уже сходя с ума от испуга, совершенно не следит за своими словами.       Сверкает вспышка боли. Угасают звуки, превращаясь в глухое вакуумное шипение. В глазах на мгновение темнеет, и Чимин на секунду задумывается о том, что зря он всё это затеял. Зря он лезет в чужие дела, зря подставляет себя под удар. Но ладони стёсываются об пол, глаза натыкаются на капли крови, и Пак сжимает кулаки: не зря. За этот довод он будет держаться зубами.       Распахивается дверь ванной. Чимин поднимает голову, видя, как Чонгук, услышав грохот, с залитым кровью подбородком бросается на своего отца, отвлекая его на себя. Пак щурится от режущей боли, трёт раскалывающийся висок — и вдруг понимает, что все звуки погружены под толщу воды.       На него набрасывается паника. Он сознаёт, что произошло, и это вводит его в ужас. Как тогда, от пролетевшей мимо пули.       Вдох. Выдох. Сначала — выбраться.       Набрав в лёгкие побольше воздуха, Пак следует своей привычной стратегии «бей и беги», перехватывая кулак отца и вытягивая из-под удара младшего. За секунду он сжимает запястье Чона и, дезориентированный, ударяется в побег, сначала не видя ни намёка на входную дверь. Писк дербанит сознание, расфокусированный взгляд не помогает в поисках.       Когда их парочка пролетает мимо матери, которая бросается их защищать, Чимин вопит ей пронзительное «извините». Чонгук теперь сам тянет его за собой, дрожащими руками открывая все замки и цепочки.       Воздух ощущается настоящим спасением, хотя и ошпаривает холодом горло. Сглотнув тошноту, Чимин безумно вертит головой по сторонам, чтобы сориентироваться, и замечает надвигающегося на них мужчину. Пак выглядывает поворот, откуда прибежал, строит примерный план местности — и срывается в сторону кустов со всех ног. Чонгук бежит рядом, почти перегоняя его, и только по плотно сомкнутым губам Чимин понимает, что младший не говорит ни слова.       Он смотрит на вереницу частных домов и хочет сдаться, но не тогда, когда в его руке рука его друга.       Когда они пробегают целый квартал, Чимин ощущает, как задыхается. Дрожь бьёт всё его тело, ноги еле стоят на ровной поверхности. Чонгук останавливается в сумраке у череды магазинчиков, выглядывая из-за угла здания. Он делает это с таким серьёзным лицом, что Паку становится страшно, когда тот вдруг прижимается к стене затылком и заходится слезами.       Чимин тут же ловит его, но не ловит горизонт, и его самого ведёт в бок.       Он пытается считать секунды, потому что слова поддержки не лезут из горла даже насильно, поэтому Пак отдаёт всего себя, позволяя младшему мочить горловину куртки, и колотящимися пальцами открывает один конкретный диалог.       Одно непрочитанное.

      От кого: он       тебя ждать?

      Задыхаясь, Чимин понимает, что сперва надо отдышаться. Никто не слышит его заунывные беззвучные мольбы: резкость слуха всё ещё не возвращается, словно океан сомкнулся над его головой, а связанные руки и ноги лишь тянут ко дну, не позволяя даже беспомощно барахтаться.       Он не знает, что отвечать, когда на его груди бьётся в истерике друг. Он не знает, что делать, когда всё, о чём голосят его мысли, — это о помощи.       Тогда Чимин начинает умолять себя успокоиться.       Кому: он       ты уехал?       Задержка дыхания помогает крыше запутаться в расчётах и не съехать. Пак хватает воздух ртом и чуть не давится.

      От кого: он       нет

      Кому: он       ты что ты всё ещё стоишь и ждёшь       Чимин чувствует, что Юнги на это не ответит, поэтому бросает ему ссылку на свою геолокацию и, обещая себе обратиться за его бескорыстной помощью в последний раз, пытается сформулировать просьбу. Пальцы не слушаются, слоги разбегаются. Смысл теряется. Он пишет пару слов — и стирает их из-за бессвязности. Бросается сделать это снова — и снова удаляет.       Как сформулировать то, что он хочет, чтобы их будничные миры столкнулись? Как рассказать, что он с Чонгуком? Как вообще?..       Когда Юнги внезапно присылает сообщение, Чимину кажется, что он сейчас заплачет.

      От кого: он       мне вас забрать?

      «Вас». То, что он так денно обмозговывал, и то, из-за чего ему не пришлось сейчас себя мучить.       «Вас». «Забрать».       Сколько Юнги стоило осмелиться написать эту фразу?       «Да», — отвечает он.       Оказывается, он набирает эти две буквы так долго, что в его поле зрения уже появляется знакомая чёрная иномарка, что мигает фарами и останавливается на противоположном конце дороги. Испуганно терзая губу, Чимин набирает пугающее «я с чонгуком» и ждёт. Ждёт, пока Юнги тронется с места и уедет восвояси, потому что эта ситуация и эта просьба уже не лезут ни в какие ворота. Это нагло, это в духе его старой версии, не задумывающейся ни о чём, кроме себя.       Чимин Юнги доверяет. Он почти не думая готов доверить ему сохранность и своего единственного друга, но считает ли это приемлемым Юнги — вопрос, вскрывающий грудную клетку. Нервный, лихорадочный. Пак чувствует, что его состояние и сам он на пределе. Как посреди минного поля. Как без рук в кабине мёртвого пилота с полным пассажиров самолётом. Однако избавиться от ощущения, что он может попросить у Юнги что угодно, у Чимина не получается.       Когда дверь машины распахивается, Чимин, забросив голову кверху, прячет лицо в изгибе локтя и пытается держаться. Пытается.       Последний рывок, последний заход и бесперебойный забег. Он справится.       Он хлопает уже успокоившегося Чонгука по плечу, что отрывается от созерцания фонарей пустым взглядом и лежания на плече.       — За нами приехали. — Он с сожалением смотрит в покрасневшие глаза, на разбитый нос, залитый кровью подбородок и изгвазданный ворот толстовки. От того, что Чон что-то говорит, но Чимин ни черта не понимает из набора шума разной степени, в горле встаёт ком. — Мой товарищ по работе, он меня привёз сюда.       Хмурясь, младший выравнивается и с явной претензией у него что-то спрашивает. Чимин пристально вглядывается в губы Чонгука — никакой пользы, лишь рвущийся из груди смешок.       Ну что, профессионально лживый актёр Пак Чимин, твой чёртов выход.       Ему хочется рухнуть на пол еще до подъёма на сцену. Эта ситуация — катастрофический коллапс. Он подставляет Юнги, он подставляет Чонгука и чувствует, что придётся нагло врать им обоим.       Чонгук, обхватывая Чимина за плечи, всматривается в его левое ухо, касается пальцами, демонстрирует на них темноватую жидкость — и до Пака вдруг долетают чёткие звуки. Он широко раскрывает глаза, услышав звонкое «ёбанный» и прочитав по губам остальной поток матершины.       Стоит Чонгуку повернуться в сторону незнакомца, как он срывается широким шагом к машине — да так, что приходится спешно его нагонять — и неожиданно разборчиво заявляет:       — Перестаньте втягивать моего друга в авантюры. — Похоже, настолько громко, что слышит даже Чимин. Выставив указательный палец перед собой, младший пытается всем своим видом передать угрозу, но получается только смех.       Юнги не смеётся. Он стоит без маски, сцепив руки на груди, и не выказывает ни единой эмоции. Лишь пристально разглядывает Чонгука с перемазанным лицом и в грязной одежде, а потом пронзает таким же взором и Чимина со стекающей с виска струйкой крови. На лице старшего, к тому же, так и читается «что, мать твою, за авантюры», на что Пак вжимает голову в плечи, не имея сил ничего никому объяснять, но сделать это приходится:       — Он не в курсе, он обычный рабочий, — обращается к Чону, похоже, спутавшему Юнги с Сокджином. — Авантюры — это покупка ещё одного мотоцикла, — городит только что придуманную околесицу уже для Юнги.       Настроенный негативно, Чонгук складывает руки на груди, являя свои изгвазданные рукава, и Чимин представляет, как они оба смотрятся со стороны. Ну просто красота, просто сногшибательно.       Юнги что-то ему говорит. Вот всегда он тихо говорит.       Чимин трёт ухо двумя пальцами — не помогает. Чёрт возьми.       — Говори громче, — просит он, не скрывая мученического вида.       Юнги хмурится. Чонгук хмурится тоже. Пак глядит на них, на всю эту абсурдную и вылезшую из кого-то дешёвого сериала сцену, и не знает, плакать ему или смеяться. Младший стоит бок о бок с тем, от кого Чимин бегал добрую половину их знакомства, в крови от руки своего родителя, и сейчас Пак должен рассказать им двоим, что — вот сюрприз! — кажется, немного лишился слуха. Совсем чуть-чуть. Чуточку.       — Я плохо слышу, — уже раздражается.       На него уставляются два одинаково недоумённых взгляда. Пак очумело глядит на эту карикатуру.       Чонгук, вздохнув, как заорёт:       — Какого чёрта?!       Чимин тянет большой палец вверх и одобрительно кивает. Вот это его уровень децибел.       — На себя посмотри, — не упускает возможности Пак и замолкает. Он уводит взгляд вниз, избегая пересекаться им с этими двоими. Чонгук пышет эмоциями, как древний вулкан. Юнги же выглядит так, словно эмоций вовсе не существует. — Сначала завезём тебя, потом со всем остальным разберёмся.       На лице Чона то, насколько ему не нравится эта раздача команд, отражается красными пятнами, что довольно-таки удачно сочетается с его боевым раскрасом. Чонгук продолжает надрывать голос возмущениями и попытками добиться объяснений, Юнги поджимает губы от громкости посреди пустой улицы в спальном районе, а Чимин делает вид, что ничего не разобрал. Всё, у него больше нет сил.       Он не может сказать Чонгуку, что левое ухо сдалось из-за удара его отца. Он не может сказать Юнги, что правое ухо ему чуть не прострелили на встрече Триады и Якудза. И так ситуация из ряда вон, а он ещё и хреново слышит. Превосходно, срыв восторженных аплодисментов.       Пожалуйста, взмаливается он, пусть это закончится.       Быть глухим удобно, когда нужно без лишних слов затащить Чонгука на заднее сидение и увалиться туда самому. У потолка горит жёлтый тёплый свет. Чимин смотрит по сторонам, смотрит на Юнги, смотрит на младшего, продолжающего бормотать что-то себе под нос, и не может сообразить, в каком из бредовых снов он оказался.       Чимин замечает, что Юнги, захлопнув водительскую дверь и поправив верхнее зеркало салона, что-то набирает в телефоне.

      От кого: он       я даже ничего не хочу спрашивать

      Вздыхая, Чимин встречается с его взглядом в зеркале и всем видом показывает откровенное отношение ко всему происходящему, надеясь, что его поймут без слов.

      От кого: он       ты уходил от меня со слухом, что, мать твою, успело случиться за двадцать минут?

      Чимин смотрит на его лицо и точно знает, что в этом предложении должно быть намного больше мата. Он тянет губы в стороны, не зная, как и что на это ответить. Он не хочет никаких допросов, он хочет спать, а не смотреть на то, как он превращает Юнги в такси.       Ладонью загребая волосы назад, Мин вздыхает. В машине повисает атмосфера всеобщей усталости.       — Куда? — читает по губам Пак и первое время не понимает, почему Юнги просто не едет, ведь знает его адрес, а потом до него доходит: надо подыграть. Чимин отвечает с каменным лицом и это же лицо показывает младшему, который уже подхватил идею общения смсками и вовсю разрывает его телефон. Пак одним взглядом говорит, что не будет ничего сейчас слушать, но Чон не прекращает, вынуждая звонко отчеканить «я устал», оборвать на этом любые разговоры и уставиться в потрескавшийся экран мобильника.       Понаблюдав за шумным тандемом на задних сидениях, Юнги отправляет «понятно теперь, в кого ты такой», одной рукой выезжает на полосу движения, аккуратно разгоняясь. Чимин закатывает глаза: то отец Чонгука наехал на него за то, что его сын понабрался от Пака, то теперь Мин заявляет абсолютно противоположное. Но вместо пререканий, хотя мозг и взрывается повреждённым атомным энергоблоком, Чимин пишет:       Кому: он       это какой-то кошмар, прости, что втянул в тебя во всё это, я все объясню, как позабочусь о чонгуке       и спасибо, просто большое огромное душевное бесконечное от всего сердца спасибо       Юнги, пропав в своих мыслях, реагирует на уведомление, пришедшее на установленный в подставку в роли навигатора телефон. Сообщение от Чимина высвечивается прямо сверху, однако Пак смотрит совсем не туда — на лицо Мина, где неожиданно проскакивает совершенно крошечная, но катастрофически мягкая улыбка.       Чимину кажется, что он погибает. Тело слабеет.       Похоже, Юнги выбит из колеи точно так же, чтобы забыть о контроле своих эмоций и о том, что эти самые эмоции сидят у него сейчас на заднем сидении.       То, сколько оживления посещает Чимина, ввергает его в удивление и ещё больше — в неугомонное тепло. Заметив ещё одну интересную деталь, Пак щурится, упираясь двумя руками в передние сидения, и высовывается к плечу Юнги. Он ухватывает свою размытую фотографию с выставленным в объектив пальцами в знаке мира и тут же смотрит на Мина, ничего не заявляя, ничего не спрашивая и ощущая неконтролируемое желание что-нибудь для Юнги сделать, да хоть приземлиться подбородком ему на плечо или выпалить что-нибудь, искренностью рвущееся изнутри. Однако Пак давится своими желаниями и засовывается обратно к Чонгуку, который ёжится от холода и трёт подбородок скатанной манжетой толстовки.       Чимин смотрит на него, а в глазах застывает совершенно другое. Вытянув одну руку, Пак вытирает с шеи младшего кровь, другой рукой тянется к Юнги, поправляя ему капюшон, а затем повержено прячет своё лицо в ладонях.       Чимин надеется, что их несчастная троица в своём общем произведении неудачливости сможет без проблем добраться до его дома. Он представляет, как переступит порог, как примет душ и как уснёт на двое суток, и проваливается в лёгкую дрёму на плече младшего, который засыпает ровно так же на макушке Чимина.       Пак ожидает, что его разбудят, но просыпается сам, не чувствуя хода машины. Он приоткрывает глаза и пересекается ими с Юнги, что отрывается от хмурого втыкания в экран смартфона и, словно показывая, что слушает, мелко кивает.       Чимин не сводит с него взгляда. Убитый и ни на что не способный, Пак всё равно умудряется почувствовать что-то безумно важное и невозможно сильное. И теряет дыхание, когда на него точно так же смотрят в ответ.       Чимин видит, с какой горечью и потрясением его начинают пилить взглядом, и не может вынести этой отчётливой беспомощности со стороны Юнги. Он хочет помочь разобраться, не зная ситуации и жаждая её узнать, хотя у самого вагон и больше нерешённых проблем.       Пак сжимает негнущиеся кулаки. Сколько же свалилось им на голову, сколько же они утаили.       Повернувшись к парням, Юнги бросает взгляд на Чонгука.       — Бочка с мазутом, да? — читает по его губам Чимин и почему-то не может оторвать от них глаз. По тому, как Юнги поднимает уголок губ, он чувствует в этой фразе саркастичность и пытается усмехнуться, но пейзаж ему мешает. Всё мешает.       Заводясь руганью на самого себя, Чимин ползёт по сидению и выравнивает спину.       — Это обобщённое.       — Скорее, уменьшённое.       Пак щурится: приходится сильнее присмотреться к мягким в тёплом свете салона губам. Ошеломлённый новыми познаниями, Чимин поднимает на Юнги свои глаза и не утаивает ни единой эмоции, своим замешательством выводя из строя и его. Тот моргает, хмурясь, и отворачивается.       Остаётся только пожать плечами. Рассматривая уже просыпающегося Чонгука, Пак до сих пор не может поверить в происходящее, принимая его скорее за ночное наваждение, что расходится по нервам мягкой патокой: он так благодарен. И так тихо рад, что всё-таки сумел познакомить Юнги со своим миром, чувствуя, что надо отвлечь его от собственного.       Мин вздёргивает бровь на довольную улыбку, расходящуюся по физиономии Чимина, который бодает младшего плечом, указывает пальцем на дверь и еле отлипает от кожаной обивки. Чонгук вываливается на улицу, чуть не растягиваясь по земле, и ждёт в стороне, засунув руки в карманы спортивных штанов.       — Я позвоню, — прощается Чимин и захлопывает дверь, всё продолжая тереть уши из-за еле слышимой, но едкой боли. Он делает несколько шагов, и, смотря на родной дом, видит прошлое, оставшееся здесь воспоминаниями.       Не слыша шума мотора, Пак оборачивается, ожидая увидеть отъезжающую от бордюра машину, но застаёт ту на том же месте.       Мозг отключается. Чимин, ведомый лишь чувствами, возвращается к Юнги. Хватается за ручку водительской двери, распахивает её и чуть нагибается, опираясь локтем на крышу автомобиля.       — Будь с собой помягче, — выдыхает Пак, чувствуя, как сокровенно слова льются из его сердца. — Ты — дышащее существо. Воспоминание для кого-то. Дом для жизни.       Он просит, он искренне просит, показывая, насколько важен для него сегодняшний вечер, сегодняшний разговор, сегодняшние объятия. Юнги.       А Юнги смотрит на того, кто сыпал на него проклятия и умолял исчезнуть, а теперь видит в нём нечто сокровенное, что не может не выворачивать наизнанку, — и его наполняет надежда.       Слова Чимина.       Изменения.       Они возможны.       Это всё возможно.       Юнги не может оторвать от Чимина глаз.       — Мне жаль, — на выдохе произносит Мин. Ему приходится повторить эту фразу: с первого раза Пак её не разбирает. Юнги ожидает увидеть, как затухнет напротив пламя, но всё случается ровно наоборот.       — А мне нет. — Вдруг, будто что-то вспомнив, Чимин пригрожает старшему указательным пальцем: — Как снова почувствуешь, что захочешь исчезнуть, звони мне. Помогу тебе так, что аж перехочется.       Изнемогший и выдохшийся, еле стоящий на ногах, Пак откуда-то берёт силы заявлять такие вещи, явственно подавая пример. Юнги не может ничего на это возразить.       Хмыкнув, Чимин направляется к ждущему его Чонгуку, зависшему на подъездной дорожке, и легко машет Мину рукой.       У Чимина ни на что не остаётся сил, поэтому он просто тащит Чона за шкирку домой, когда тот вскидывается, и втаскивает его в ванную, только потом осознавая, что матери нет дома. Реальность возвращается к его сознанию вместе с вакуумным шумом труб. Дыхание сбивается. Пак хватается рукой за грудь, суматошно сбрасывает куртку и, запинаясь о ступени, несётся на второй этаж.       Темноту разрезает яркий свет ванной. Чимин впивается пальцами в ободок раковины и глубоко дышит. По крайней мере, старается. Тяжесть кренит его к земле. Паника закидывает петлю на шею, потёки крови жгут кожу, а чернота высоким градусом ударяет в истерзанные виски. Дёргаными взбалмошными движениями Пак скидывает остатки одежды, выкручивает душевую рейку и влетает под ледяные капли. Хватается за мочалку, стёсывая воспоминания, хотя всё его тело всё равно в невыводимых царапинах.       Почти сразу же он начинает заходиться грубым кашлем. Он вспоминает слишком много: жар, спаленную одежду, судороги и теперь — ухудшившийся слух, и принимает решение просто вывалиться из этой реальности, поэтому пугается, когда дверь распахивается и в него, полуобнаженного, впивается своими большущими глазами Чонгук.       Внешне никак на это не отреагировав, Чимин, не скрывая своего ужасающего вида и еле двигаясь, поднимает руки, чтобы осмотреть нос младшего, придерживая лицо за подбородок. Небольшая припухлость и покраснения. Пак ощупывает переносицу и делает вывод:       — Не сломан. — И, забравшись в старую футболку, тянет Чонгука на кухню.       Ступеньки размазываются уродливыми кляксами, вынуждая одной дрожащей рукой держаться за перила, а другой — держать Чона.       Тошнота губительна — уже в который раз Чимин это осознаёт: когда он присаживается на корточки перед морозильной камерой, его чуть не прибивает к полу. С шумом он достает замороженное мясо в плотном полиэтиленовом пакете, оборачивает его кухонным полотенцем и прислоняет к лицу младшего.       Взмахнув рукой в одном явно узнаваемом жесте, Чон тут же получает оплеуху: нечего так откровенно и безбожно просить закурить. Тем не менее Чимин, чуть переставляя ноги и не ощущая под ними твёрдой поверхности, идёт в коридор за курткой, в кармане которой должна остаться пачка Чонгука, из-за которой и начался весь этот фарс.       Чимин представляет, как сожмёт её в кулаке и выбросит к чёртовой матери, но, к удивлению, выравнивается с пустотой в руках.       Он же их никуда не выкладывал. Неужели потерял?       Похоже, Чонгук задаётся этим же вопросом, наблюдая за замершим в смешной позе Чимином, который вдруг тяжело вздыхает, а затем закрывает лицо рукой и начинает смеяться. Младший застывает следом за ним.       Вот и когда только Юнги успел?       Как только у Чимина судорогой сводит рёбра и раздирает их кашлем, он перестаёт смеяться. Чон отмирает. Кажется, до спальни Пак не дойдёт, поэтому он еле шаркает к дивану и медленно опускается на него животом, утыкаясь щекой в декоративную подушку.       — Займи мою кровать, — хрипит Чимин младшему, не силясь даже поднять голову.       Завтра будет всё болеть, но завтра новый день. Завтра всё пройдёт. Завтра будет лучше. Он верит в это и, не помня себя от изнеможения, наконец разрешает себе заснуть, за мгновение проваливаясь в глубокий сон.       В кармане брюк несколько раз вибрирует телефон.       А потом наступает утро. Чимин понимает, что всё ещё только впереди.