Переворот экспромтом

      Чимин не может смотреть на то, как родное лицо сбоку искривляется в волнении от всюду мельтешащего больничного персонала и неприязни к запаху, уже въевшемуся в эти крепкие стены неотложки, и не может этого вынести. Солнце разлеглось в коридоре, словно давно пребывает здесь в отпуске, и издевательски снуёт за ними к регистратуре, затем — в просторный лифт, дальше — к дверям кабинетов, и Пак всё больше и больше замедляет свой шаг, пока совсем не останавливается; пока нечто не закипает внутри него, вытягивая последние силы, удерживавшие в здравом рассудке. Теперь их окончательно пожрало упадничество.       Чимин еле поднимает глаза на этот ворох беспокойств, тревоги, вины и решимости действиями её искоренить, сжимает кулаки до тупой боли в костяшках. Лицо Чонгука всегда выдавало его с потрохами, от чего сейчас тянет сердце, скручивает желудок, дробит рёбра. За этим ребёнком нужно приглядывать, а не таскать его в передряги за собой — и не таскаться за ним конвоем. То, как младший терзает себя за произошедшее, Чимин буквально ощущает кожей. Он избегает глядеть на его руки и на его плечи, потому что знает, что их захватила еле видимая дрожь, но даже это не помогает находиться с ним рядом. У Чимина не осталось сил на внимательность, на заботу, а принуждение рвёт его изнутри, так же как Чонгук истязает себя, не принося ничего, кроме ответного беспокойства и чувства беспомощности. И Чимин не может облечь эти мысли в адекватные фразы, чтобы они вынеслись изо рта, правильно истрактовались младшим — и вся ситуация быстро разрешилась. Но Чимин не может. Просто не может: ни поднять ногу, переступив плитку со снежной лужицей, уже натёкшей у него из-под обуви, ни открыть рот. Он не слышит и, кажется, не желает даже разговаривать.       Они стоят так до тех пор, пока его не начинают тащить за шкирку. Пак жмурится, втягивает воздух сквозь плотно стиснутые зубы и находится в секунде от того, чтобы сорваться и потерять себя. Он ведь даже не знает, из-за чего у него в груди весь этот проклятый сыр-бор, кроме как из-за мелочных причин, просто кубарем накопившихся внутри. Справляться с этим тяжелее, чем представлялось. Это не пересечь один раз, как реку, оставаясь свободным до конца жизни и больше с этим не сталкиваясь, будучи совсем на другом берегу, нет, — это как больная нога, или оторванная конечность, или отсутствие слуха: с этим учишься жить, это учишься использовать и каждый, каждый раз вновь и вновь натыкаешься, вновь испытываешь боль и вновь сражаешься. До конца.       А как хотелось бы — иначе.       Чёрт.       Укол глубокого страха пронзает горло.       У Чимина нет на это никаких сил. Он бы бахнулся на лавочку под кабинетом или отодвинул её в угол потемнее, где его бы не достали, закутался поплотнее в куртку и лежал, пока это всё бы не закончилось. Но вопрос со слухом, оказывается, надо решать уже сейчас, а за ним следуют и проблемы с работой, вина перед Сокджином, трепет перед группировками и тем, что его всё равно могут выслеживать, а он болтается с Чонгуком и Юнги под ручку, как дуралей, и подставляет всех и вся. Поэтому, хочется сказать младшему, лечь на скамейку и забыться — лучший вариант, а не все эти ваши врачи.       Вибрирует телефон — это от Чонгука, замеревшего в сантиметрах десяти с мобильником в руках. Чимин отворачивается, разглядывая стенд с буклетами о беременности и важности своевременной контрацепции. Где-то снизу на другой листовке он вычитывает «не допусти аборта» и делает шаг вперёд, вытягивая её из пластикового окошка. Пальцы трясутся, пока он рвёт бумажку на части, и теперь голодным взглядом ищет мусорное ведро.       — Придумали, блять.       Оно находится за поворотом. Там его ловят под локоть, требовательно протягивают телефон, раз Пак не хочет брать свой. Мутными глазами Чимин уставляется в экран, не терпя всё вокруг и в первую очередь — себя. Выхватывает что-то про нужный кабинет, про срочную запись и то, как чужие руки подрагивают через каждые две секунды. Чимин пустыми глазами смотрит на них, на солнечные росчерки под ними, а потом берёт эти ладони в свои, поднимает голову и бесстрастно говорит:       — Я разберусь. Иди домой, — не без заминки, потому что больше не может. Чонгук, вколыхнувшись на последнем слове, сеет в Паке семя победы: младший не знает, где сейчас его дом, как и не знает, о каком из них говорит Чимин, отвлекая от возмущений по поводу их совместного наличия в кабинете врача. — К нам домой, — уточняет. — Я разберусь с собой, потом разберёмся с тобой. Отдыхай пока.       И, впихнув ему в руки ключи, отпускает их, делая шаг в сторону. Выписывает на своём лбу «никаких пререканий», не даёт рассмотреть свой взгляд — он у него тоже хорош, предатель, обличает всё: что надо и что не надо. Но младший снова впивается пальцами в ткань куртки. Чимин не смотрит на его лицо, поглощённое неуверенностью с каплей недоверия, кивает неразборчиво, еле сводя горизонтали с вертикалями в более-менее адекватное пространство, и тыкает пальцем в продолжение коридора.       — Я всё прочитал. 517-й, прямо и налево. Приём через 15 минут. Разберусь. — Непробиваемый взор не пробивается. Чимин подсобирается, чтобы стоит быть более убедительным: — Не такой я уж немощный, чтобы не справиться даже без слуха. Всю школу до недавнего времени на себе тянул, — фыркает. — И мы уже приехали сюда, никуда я не денусь. — Взгляд в пол; от руки не отстают. — Да Чонгук-и, боже… — Разворачивается. Последний выстрел, последний рывок — и только потом коллапс в грудной клетке. Он обязан показать младшему то, что тот хочет видеть. — Я волнуюсь за тебя. Поэтому я ещё больше переживаю, когда я с тобой. Это не значит, что мне с тобой тяжело или… — Запал кончается. Ни одного связного слова больше не приходит в голову, опускаются руки для объяснений. Чимин сжимает зубы и старается не сойти с ума от того, как всё это надоело. Кромешная усталость выбила из него весь дух — теперь ему всё равно. Зубы в крошево — но он добьётся необходимого. — Я просто переживаю тогда за двоих. А когда я один, мне так легче будет. Я отпишусь.       Глаза в глаза. Висок простреливает, заставляя съёжиться, но Чимин не ведёт и бровью, ощущая себя похороненным под завалами ликвидатором ядерной аварии. Его плоть раздирает уран, лёгкие занимают пары плутония. Возможно, именно поэтому Чонгук затихает. Возможно, именно поэтому он больше не сопротивляется. Или, возможно, потому, что Чимин умеет делать людей беспомощными: рушить, потухать.       — Понимаешь? — переспрашивает Пак. Размытые очертания Чонгука слабо, но кивают ему в ответ. Чимин сознаёт, что стоит добавить фраз в этот фарс: — Тогда встретимся дома. Куплю на ужин вкусненького.       Превосходно — снова на те же грабли вранья и самоликвидации. Загляденье, как же красиво он умеет играть в человека. Ещё бы не был таким выпотрошенным — цены бы не было.       Выдвинувшись вперёд, Чимин криво машет младшему рукой и чувствует, что он не сдвигается с места, поэтому приходится прокричать безликое «Иди уже!» с поднятым вверх большим пальцем — и только тогда тот дёргается, отрывается от пола и нехотя бредёт к лифтам задним шагом, не спуская глаз с Пака. Карман вновь пронзает вибрацией — но на этот раз уже приходится ответить. Чимин шлёт какой-то нейтральный стикер, потому что уже не видит почти ничего, и, когда Чон заходит в лифт, просто отправляется к кабинету.       На его пути вырастает каталка, куда он благополучно врезается. Ноет тазобедренная косточка, расходится вьющаяся боль по старым синякам. Чимин впивается в металлические прутья пальцами, пытается или разогнуться, или уже бросить себя на этот поролон, обтянутый прозрачной клеёнкой. Не получается ни того, ни другого.       Что-то ему мешает.       Бурлящая злость вскипает на кожу паром, ползёт по папилярным линиям гарью. Он теряет контроль над тем, что происходит внутри; что происходит с ним. Вечно поддатливые эмоции, пластичные, покорные, превращаются в чистый хаос, дурманящий тело и голову. От них инстинктивно хочется избавиться, поддавшись человеческой дурости, но Чимин останавливает себя. Чувствует, что нужно срочно что-то предпринимать — и что нельзя что-то предпринимать вовсе.       Что это?       Чимин сжимает пластик в кулаке, безжалостно сминает его — и проделывает то же самое с самим собой. Бесконтрольно. Яростно. Чувствует, что снова вынужден захлёбываться в реке, лишь на этот раз глаза подводят: говорят, что это — океан, которому не видно ни конца ни края, а над головой громыхает небо разверзшими пасть тучами. Однако он же здесь, в больнице; не в воде и не в море, стоит на своих двоих и ломит себе спину. А внутри, на переферии, на стыке двух границ, что-то громко, несдержанно и неожиданно рвётся.       Снова. Да что за издевательство.       Он же умеет плавать, так какого чёрта.       Ухватив из запаха растворов и антисептика кроху воздуха, Чимин еле разгибает шею, поднимая размытый взгляд. Здесь всё стерильно: стены, помещения, врачи и пациенты. Оно отталкивает, порождает воспоминания прошлого и настоящего, где одни — забитые на глубины сознания травмой, а другие — вколоченные в плоть гвоздями, и эти стены — не то, где Чимину хочется находиться. Слабым, немощным, сдавшимся — не хочется. Таким, как он, здесь не место. В больнице находятся те, кто борется за жизнь, а у Чимина это выходит из рук вон плохо.       До Чимина доходит, почему Юнги сразу, придя в себя, решил убраться подальше от вереницы палат.       Он отшваркивает от себя каталку. Или себя от каталки — непонятно. Ясно только то, что он вот-вот разобьёт собой эту намытую сверкающую плитку, окрасив её всеми прелестями своих внутренностей.       Та с металлическим грохотом врезается в узкий стеклянный стеллаж.       Тело сдаётся. Оно готово бежать, оно натянуто тетивой, где стрела стремится в сторону запасного выхода, а разум способен только на то, чтобы постараться не спутать его с окном. Чимин, сжав кулаки, забирает у себя любое право выбора, уже чувствуя, что сломя голову рванёт к опрометчивым поступкам. Замирает в конце коридора у огромного дерева в горшке, что безжизненно глядит на него и тоже стоит.       Искусственное.       Снова что-то хрустит. Раздражает. Пак бы забрался к себе в грудную клетку и крепко сжал в ладони этот маленький, но такой важный и доставучий комочек, однако не знает, что это, не знает, почему его ноги не идут, а мозг не работает, почему его существование не выполняет свои функции и почему он готов всё, чего добился, отправить в утиль. Лишь бы вырваться, закрыть глаза, сжаться — и…       И.       Что?       Чимин, растерявшись, находит своей целью колено. Лишь временной — это вскрывает нервы, ведь после удара по суставу не появляется иного смысла, лишь боль. Боль, заставляющая чуть не распластаться по плитке. Боль, снедающая голову. Вездесущая. Или являющаяся началом всего — Чимин уже ничего не знает.       Слишком, слишком, слишком много.       Ему говорили: не вынесет. Вдалбливали: не вывезет.       Грудь стискивает, сжимает — и вот-вот взорвёт. Его паники хватает до порога запасного выхода. Рука даже не тянется к ручке тяжёлой двери.       Одна-единственная мысль заставляет его врасти в пол.       И кто он после этого?       Идиот же. Обычный идиот, слова которого ничего не стоят. А позарился же на такие свершения! Придумал же, что он сам решает, какими быть этим свершениям — или не быть.       Идиот.       Что он творит вообще, почему не может просто взять себя в руки, чёрт!       Душит жажда обрушиться на себя укорами за бесхребетность, развить это слово до умопомрачительных порицаний — и протащить себя головой по земле.       Он идиот.       Да.       Да, он идиот. Он будет им. Он будет носить любые ярлыки — но следовать себе.       Идиот, потому что всё ещё держится за всё, что успел наговорить, за всё, что натворил. И знает же, что всё равно прав. И продолжает кричать. Себе. Внутри — всё ещё желая себя за это линчевать.       Но откуда… такая ненависть?       Он же просто человек. Уставший и ненавидящий себя за то, что не может от неё избавиться, — просто… человек.       Но это впервые не помогает. Ни знание, ни отдых — ничего.       Он не разрешает себе сдавать назад, но и не может развернуться вперёд. Он не пускает себя, врезаясь в невидимую стену, выстроенную им же самим. Рвётся её сломить, делает шаг на лестничную клетку — и там же скатывается по стене, чувствуя громкий хлопок своей спиной.       Ладони впиваются в волосы. Сумбур, какой же сумбур… Ни вдоха, ни выдоха, ни смерти тебе, ни свободы — мучайся да лежи пригвождённым. Проходил же уже, почему опять? Почему?       Он знает ответ — не помогает ни капли. Впервые знаний оказывается совершенно недостаточно: тело не поддаётся, не контролируется.       Паника подкатывает к горлу.       Ну вот что за бессмысленная причина — просто сходить ко врачу. Просто узнать, можно ли восстановить его слух, — и, конечно, можно. Препараты там, физиотерапия. Потом просто выйти отсюда, просто ходить на учёбу, вернуться на работу, продолжать уже не так явно выведывать про Ким Тэхёна, разобраться с долгом Намджуну, разнюхать про Хосока — что сложного?!       Что?!       Чимин бьёт кулаком по стене, съезжает костяшкой по выпуклостям, сдирает кожу. Мгновенно шипит и сжимает веки так плотно, как только может, будто хоть это поможет развернуться обратно — и идти.       Бесполезные колени. Бесполезное тело.       Вставай, цедит он себе. Вставай и иди, иначе зачем всё это было, иначе зачем он взбороздил старые раны и вмешался во всё, куда не стоило, иначе зачем попортил всё, куда влез.       «Просто заткнись, встань и сделай всё нормально».       Но он знает, что не может. Разочарует. Солжёт. Сломается и не продержится до конца. Бросит. И кто он тогда?       И что такое мысли без действий?       Пустышки.       Тело начинает ныть, к собачьим завываниям присоединяются недавние побои. Чимин шипит, снова стёсывая ребро ладони об стену: он всё же оказался в углу, откуда не может подняться. Здесь приятно: прохладно и безлюдно. Ни одна живая душа до него не дотянется и не линчует, кроме него самого — и, кажется, от себя убежать хочется больше, чем от мира. Слишком много требований, слишком много нужд и правил, дорог и идей. Но за какие из них хвататься? Чему из всего этого следовать? И зачем? И что дальше?       Он чувствует, как его сознание уже перегрелось. Секунда на секунду — и капитулирует, заставляет сбавить обороты, вселяет себе мысль, что, в принципе, и в этом углу неплохо. Посидит часик-другой, очнётся — и встанет, как вставал всегда. Развернётся, сходит ко врачу — исправит всё, что надо исправить.       Чимин пропускает пальцы сквозь волосы, убирая их от лица, и бахается лбом в колени. Из-за плотной дутой куртки сделать такой манёвр достаточно проблематично: душит горловиной, давит на мышцы, пережимает поток крови, и Чимину в угасающий разум больше не приходит никаких идей, да он и не хочет ничего выдумывать. Ничего не хочется — лишь тянет в самое начало. В начало, где нечего терять, где нечему проигрывать и не в чем разочаровываться. Где не было ни мыслей, ни осознания, только одна механическая цель — где он не был самим собой. И катастрофа эта внутри, этот беспочвенный катарсис — отключиться бы, приложившись головой об стену, нырнуть в невозможное, в нового человека.       И как же… надоело. Эта непростота, эта сумятица, выворачивающая мысли наизнанку, а образы — навыворот. Самые истоки развёртываются в желанный конец. Чимин держит себя в руках до тех пор, пока не переждёт бурю, пока это всё не закончится, но понимает, что начал это делать много недель назад. В самом его начале.       Кости трещат, опалённые осознанием. Пальцы рук впиваются в рукава, тянут на себя, дерут до боли, давят на ноющие мышцы. Глаза непроизвольно смыкаются из-за жажды стереть мир перед собой, наконец смочь перекроить его.       Не перекроишь. Всё равно вернёшься в загаданную точку, всё равно прибежишь на изначальную дорогу — если остановишься. Он всё равно придёт к своему кошмару, к стабильной жизни, просто потому, что по-другому не умеет. Потому что не научился. Потому что страшно идти иным путём. Потому что…       Бес-по-лез-но.       Потому что он просто Чимин. Чимин, который всё равно сбежит, которому просто страшно, который окажется на той самой работе в какой-нибудь юридической фирме мегаполиса, будет копаться в бумагах, документах, актах, изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц… из года в год. Десятилетие. Два — и упиваться своей стабильностью, своей нормальностью. У него стандартные мечты, у него обычные мысли, он просто человек. На кого он пытался походить?       Горло начинает сипеть. Дыхание перекрывается.       И вот теперь — теперь — ему становится действительно… страшно.       Паника вновь за считанные секунды раскручивается у него в груди. Чимин расцепляет замок из рук; в глазах на мгновение темнеет. Его подбрасывает на этой плитке, его ноги заплетаются в побеге вниз по лестничной клетке.       Ни за что.       Он не этого хотел.       Он не вернётся туда.       Нет.       Его душит. Тянет по ступеням — через лестничные пролёты и медперсонал, не слыша окликов в спину о запрете посторонним здесь находиться, не видя чёткой реальности вокруг и не чувствуя себя. Несётся в безвременьи, задыхается паникой, стягивает горло удавкой тревога и бесконтрольный, могучий тремор.       Убраться отсюда. Влететь в мороз — дышать. И бежать, бежать, бежать, не поддаваясь, не принимая ничего из воссозданного мозгом. Распахнуть тяжёлую дверь и вынестись на задний двор больницы.       Больше никаких обещаний. Больше никаких слов. Больше-       Он успевает пробежать шагов двадцать по сбитому снегу, пока во что-то не врезается. Тошнота клубком подлетает к горлу; Чимин, не видя ничего перед собой, спотыкается, отходит на шаг назад, остаётся на ногах, закусывает рукав куртки и обрушивается на корточки, пытаясь сжаться до размера атома.       Лёгкие горят: он слишком глубоко и слишком резко дышал. Холод дерёт гортань, раскрасневшиеся щёки, щиплящие уголки глаз.       Снова препятствия, снова боль — его снова что-то останавливает. Снова приходится уничтожать себя, чтобы просто встать и выровняться. Почему так сложно. Почему.       Страшно.       Не выдерживая ощущения, будто его грудь вот-вот взорвётся, Чимин выпускает ткань из зубов. Бесконтрольно резко вдыхает морозный воздух, утопая, бессознательно пальцами впивается в шею, оставляя красные полосы.       Вдруг — жар, сила, свет. Щёки обдаёт чем-то пылающим, его голову фиксируют, заставляя распахнуть глаза. «Дыши», — читает он по губам и поднимает взор выше.       Ах, да. Юнги. Как Чимин мог забыть ход своих прошедших недель, которые можно назвать жизнью больше, чем всё то время до того, как всё перевернулось. Как он мог забыть перестрелки, взрывы, выстрелы и кровь, свой потерянный слух и возвращение живых эмоций в тёмных глазах напротив. Такова их была цена?       Тогда Чимин не особо-то и против.       Словно нечто всё-таки обретает смысл.       Дыхание выравнивается.       Юнги ему что-то говорит. Чимин не особо-то слушает, сосредотачиваясь на совершенно иной картине его глаз, до ужаса разительной с той, когда Пак впервые в них заглянул. Требуется столько сил, чтобы позволять им так сверкать и одновременно держать все краски в узде. Красота свечения страшна и неконтролируема — Юнги же превосходно ориентируется и в полной тьме, и в ядерной зиме эмоций.       Чимин неожиданно улавливает мысль, что больше не задыхается, а тело не трясётся, зачарованное чем-то совершенно искусным. Он смотрит на себя со стороны, своими щеками ощущает жар чужих рук, и понимает, что всё это — и вселенная, и внутренности — до ужаса просты. Контроль спереди завораживает. И это делает человек, который клялся, что у него не осталось сил, пройдя через абсолютный ад? А Чимин ведь цел. Цел и здоров, может сворачивать горы — и не зря он побросал вокруг себя столько громких слов. Отсутствие сил он чем-нибудь компенсирует, как сделал это Юнги, доказав, что возможно же, даже когда не можется. И не хочется.       А потом Чимин осознаёт.       Вот же они, его силы.       Стоят прямо напротив.       Всё становится кристально ясно, до абсурдного просто. Чимин делает глубокий вдох и кивает каким-то своим размытым, обезображенным мыслям, которые толком-то и не понимает. Не столь важно — понимать. Поэтому Чимин не видит смысла спрашивать, что Юнги тут делает и почему. А тот и не собирается отвечать, опускает руки, хватает одной Чимина за куртку у локтя и начинает идти в сторону, откуда примчался Пак, который отчего-то только смотрит Мину в спину, не узнаёт новую чёрную куртку и, чувствуя вновь овладевший его телом страх, не сопротивляется ему. Принимает, расслабляется и вкушает, чтобы взять его под контроль.       Юнги ведёт его к больнице, пока Чимина обуревает ещё более зловещий вакуум. Он пытается затормозить, что не остаётся незамеченным: Мин в своей привычно резкой манере оборачивается, смотрит пару секунд и задаёт вопрос, состоящий из пары слов. Чимин не улавливает ни черта, но и не выходит из себя, мелким кивком просит повторить.       «Да или нет?»       Чимин врастает в землю.       Вот так просто, три слова — а столько значений. Десятки, если вовсе не мириады, и как Пак должен разобрать их? Но каким-то образом он уже всё знает — ему не нужно понимать, не нужно ломать голову.       Вот так просто: да или нет.       Да или нет.       У него уже давно всё «да».       — Конечно, блин, — выдыхает Пак не без слабости, но уже не чувствует себя так же, как то было, когда его волокли сюда за шкирку. Юнги не выдаёт никакой реакции — или Чимин уводит взгляд слишком далеко. Юнги тоже устал, кошмарно вымотавшись, но всё же не уехал досыпать свои законные часы, а стоит здесь, чуть не закрывая глаза на ходу, и тянет Чимина за куртку дальше. Пак чувствует, что всё то время Юнги не прилагал много сил, а теперь без лишних вопросов, со сталью в движениях идёт к металлической двери. — Эй, эй! А тебе не опасно сейчас будет…       Дверь открывается так легко, будто она ничего не весит, и они оказываются перед лестницей, с которой Пак чуть не слетел носом вниз пару минут назад. Осмотревшись, Юнги наконец обращает на Чимина взгляд, словно тот задал самый тупой вопрос на всём свете после всех пренебрежений безопасностью, которых уже не сосчитать, и чеканит только: «Да пойдём уже». Чимин взмахивает свободной рукой, уже плюя на всё: да будь как будет. Мин, похоже, солидарен, поэтому лишь протягивает Паку свою ладонь и чего-то ждёт. Чимин непонимающе уставляется то на неё, то на лицо напротив. И вручает ему свою ладонь.       «Серьёзно? — считывает Чимин и хмурится ещё больше. — Телефон».       — Да как мне было разобрать этот жест? — театрально вспыхивает Пак и фыркает, выдирая себя из хватки. — Хоть бы губами как-то в такт подвигал.       Юнги смешно расширяет глаза и чётко что-то выдаёт. Чимину хочется ухмыльнуться и похвалить свой пропавший слух за предусмотрительность: теперь можно на полных правах отвести глаза и остаться при последнем слове. Однако продолжая переругиваться, Пак одновременно достаёт свой телефон и даже не смотрит на Юнги, который от такого расклада вытягивает из заднего кармана свой и, что-то быстро набрав, упирается одной рукой в бок.

От кого: он

а ты не придумал ничего лучше, чтобы дать мне свою вторую руку. я что, вальсировать тут с тобой должен? как ты себе это представляешь?

      Договорил всё-таки. Чимин поднимает голову, всучая Мину свой расхлябанный смартфон, и передразнивает его, только потом начиная задумываться, на кой чёрт, собственно, Юнги понадобился его телефон. Тот, ворчливо вздохнув, ищет там что-то и почти тут же отдаёт мобильный обратно, начиная двигаться вверх по лестнице. Чимин сознаёт, что тот искал в открытом диалоге с Чонгуком, и нехотя идёт следом. Рука катастрофически перегревается в чужой, однако Пак даже под пушечный выстрел не согласится её отпускать, как и оставлять Юнги в покое.       — Что уже высматривал?       Юнги снова вздыхает, оборачивается, заново достаёт телефон и показывает весь эпатаж своей усталости.

От кого: он

не сдал ли ты меня легавым

      Чимин давит в себе смех, глядя в мобильный и даже не думая набирать ответное сообщение, а задавая его так, вслух, заставляя только Мина делать два дела одновременно.       — Там есть скрытый диалог, не видел? Отправляю туда всю информацию на тебя. — Юнги оборачивается с мученическим взглядом и ускоряется, видимо, только и ожидая, когда эти ступени до пятого этажа закончатся наконец. Пак ухмыляется. — Особенно то, как ты сопротивляешься фоткам с кошаками, грозишься кинуть меня в чёрный список и даже сжечь свою сим-карту за то, что я шучу шутки про убийства, которые ты терпеть не можешь, как и когда берут твои книги, меняют местами кухонные принадлежности, раскидывают верхнюю одежду по твоему дивану — которого, кстати, уже нет, ты его выбросил? Или тоже сжёг? — а ещё гасишь кофе литрами, втихаря рисуешь пейзажи из воспоминаний, язвишь чаще, чем глушишь кофе, и я подумываю подарить тебе кофеварку — или нет, кофемолку, — чтобы она стояла у тебя и безумно шумела в лютой тишине твоей квартиры, и…       Его дёргают за руку. Вибрирует телефон. Чимин, хватая воздух после такого словесного запала, глядит на «угомонись, пришли уже», а потом пытается посмотреть на лицо Юнги, который только смотрит вперёд и будто специально отворачивается. Взгляду остаётся упасть только на их руки, а в голове поселиться мыслям, что со стороны они смотрятся очень уж интересно: помятые, задолбавшиеся, один уверенно тащит другого за ручку через коридор, где под кабинетами на скамьях и креслах уже собрались люди. На их месте Пак на себя лишь посмотрел бы с жалостью: вот до чего надо докатиться, чтобы быть участником такой плачевной картины. Он уже точно пропустил свою очередь, обратно никак не вернуться, ведь пришли уже другие пациенты — и некоторые даже в больничных робах и с капельницей, — но на Юнги вдруг незнамо как оказывается маска, а сам он стучится в нужный кабинет и распахивает дверь, пока Чимин ещё только пытается прийти в себя от катастрофы того, что очередная сцена, очевидно не похожая на то, что обычно происходит у него в жизни, разворачивается прямо перед его носом прямо в прямом эфире.       Пару минут абсолютной глухоты, смена декораций — и вот Мин уже поворачивается к Паку, отгораживая от возмущённых пациентов за спиной, спускает маску и бросает: «Вперёд».       — Ёб твою мать… — только и успевает шокированно пробормотать Чимин, прежде чем за его спиной грохочет дверь. Мозг тормозит, руки лезут вперёд него, доставая из карманов смятую квитанцию об оплате приёма, чеки и идентификационную карту, что-то ещё, что всучил ему Чонгук как необходимое. Чимин не перестаёт оборачиваться на дверь и, выбитый из колеи, даже не знает, можно ли ему шевелиться.       Всё произошло слишком, слишком быстро. «Да или нет», считанные мгновения — до абсурдного, до нелепого просто.       Что это вообще…       Чимин вжимает голову в плечи, закрывая лоб рукой, и абсолютно теряется в собственных ощущениях. Юнги снова переворачивает всё с ног на голову парой слов, парой действий — одним своим появлением, заставляя что-то в естестве Пака безумно сходить с ума, но так приятно и правильно, что не хочется сопротивляться совершенно. И Чимин отпускает себя, мысли, образы. Под взглядами медработников закусывает губы, улыбается нелепо, мол, вот так вот, извините, пожалуйста, и под взмах руки врача присаживается. Снимает куртку, принося извинения за верхнюю одежду, вешает её на вешалку, сноват занимает свободное кресло и начинает пытаться что-то рассказывать — возвращается к самому себе. Понимает, что выглядит, как чёрт из табакерки, и поправляет одежду как может, и даже не сочиняет, обходя острые углы по-максимуму.       Похоже, вдруг бьёт его мыслью по голове. Очень похоже на то самое крошечное желание, затаившееся изнутри в спешке мыслей, когда он негаданно решил переступить порог дома Мина и ожидать его, как хищник в засаде, чтобы потом оказаться чуть ли не выпнутым на площадку здания обратно, — желание познакомить Юнги со своим миром, затащить его в свой без всяких последствий — маленькое, брошенное на растерзание мира желание, казавшееся невозможным к осуществлению.       Похоже на обычную, спокойную и ничем не примечательную жизнь.       Чимин бросает взгляд на дверь.       Стои́т же? Стои́т там, в окружении ворчливых и высказывающих своё мнение пациентов, облокотившись на стенку и сложив руки на груди? Или спустился вниз, ожидая за стенами больницы?       Пальцы рук прошибает искрами. Чимин не замечает, как к нему подходят и вставляют что-то в уши, вытягивая из раздумий, — стетоскоп. Он смотрит на него, оглядывает кабинет: даже не мог представить, что оказаться здесь может быть так легко и безболезненно.       — Молодой человек! — вдруг доносится в правое ухо. Да так остро и неожиданно, что Пак весь съёживается и никак не может проморгаться от удивления.       Врач оборачивается, кивая; медсестра что-то записывает. У него вновь спрашивают все подробности. Чимин не перестаёт думать о постороннем: врачи столь лояльно к нему относятся, пустили внутрь даже с просроченным временем приёма — Юнги постарался? Так быстро договорился? А это Чимин ещё себя считал спецом в дипломатии, а оказывается — ему ещё идти и идти до этих вершин.       — Левым ухом не слышу, — отвечает Чимин на вопросы. А гениальная же идея — вести диалог через стетоскоп. Можно было бы отлично развлечь Чонгука, если бы Пак сам изобрёл эту идею.       Врач опускает стетоскоп, начинает переговариваться с медсестрой — щурясь на чужое лицо, Чимин понимает, что, похоже, даёт какие-то указания. А потом к словам «выпиши направления» откуда ни возьмись присоединяется «может, слухопротезирование?» — и Чимина парализует от страха. Шальными глазами он впивается в доктора, выдавая ими слов больше, чем может отчеканить рот, а тот, спохватившись, машет руками, сбито улыбается и успокаивает Пака, поднимая большой палец вверх и говоря в стетоскоп: «Отлично уловили звуки! Не всё потеряно!».       И вот это вот его «не всё потеряно» не вверяет никакого спокойствия. В итоге его перенаправляют к нейрохирургу, подмигивая и добавляя «на всякий случай», и на МРТ. Чимин, откланявшись и выйдя из кабинета, смотрит на эту бумажку с печатями так, словно совершил сделку со смертью. Вот теперь уж точно — пятьдесят на пятьдесят. Он поднимает голову, игнорируя взгляды пациентов, но уже не такие недовольные, и ворчит: он ведь говорил, что ему этот поход в копеечку влетит.       За искусственным фикусом, дверью запасного выхода и поворотом головы оказывается Юнги, упорно и хмуро глядящий в экран мобильного и что-то там листая. Чимин, не теряя времени, суёт ему одной рукой предварительную выписку прямо в грудь.       — На. Оплачивай.        И, не получив желанной растерянной реакции, а лишь её тотальное отсутствие — вот же чёрт, услышал приближение, — принимается спускаться вниз.       — Говорили же, что счета на вас. Чонгука тут нет, отдувайся за него. — Понимая, что не слышит ни шагов, ни голоса, Чимин оборачивается, замечая Юнги. Тот идёт следом с таким убийственным лицом, что Паку охота смеяться, но он сдерживается: кто ещё тут кого за собой таскает.       Снова приходит сообщение. Через стетоскоп, думает Пак, было бы сподручнее.

От кого: он

специально, значит, его прогнал

      — Ну типа, — в шутку бросает Чимин, но следом тушуется. Горло чешет высказать что-то несформулированное; усталость гнёт свою палку. Пак вдруг понимает, что у него есть время только до первого этажа, и вдруг распахивает губы: — Я так сильно устал, что даже не могу углядеть за собой, что уже говорить о моём мелком. Я знаю, что я не могу быть всесильным и идеальным, — да-да, ты мне уже говорил об этом, — но эти неотвратимые чувства уже есть и уже достают. Ай, — в итоге посылает всё к чёрту. Чимин выдыхает, начиная спускаться по ступенькам дальше, как вдруг на его плечо опускается рука, а в поле зрения полубоком возникает Юнги.       Чимин встревает, не ожидав от Мина такой прямолинейной поддержки.       Вот это номер. Нашёл чего от Чимина понабраться, чтобы сейчас лишать его последнего — голоса.       «Я знаю», — добивает он.       Чимин открывает рот, но дыхание перехватывает. Образ впереди смазывает, Пак не видит и очертаний своего сердца.       Так же резко, как и остановился, он бросается вперёд, еле переставляя ноги и бурча по нос:       — Ну тебя. Всё ты знаешь, блин.       Толкает дверь первого этажа. Идёт по коридору, стучится в очередную, но уже массивную дверь, увидев лишь пустоту на коридоре, и после парочки объяснений позволяет отвести себя в комнату с по меньшей мере космическим аппаратом. Белая машина следующие двадцать минут жжужит вибрацией по всему телу, но не терзает уши раскатистым рокотом. Лежа в умиротворяющем узком пространстве, отделённом от не беспокоящего мира, Чимин ловит себя на очередной мысли, что временная потеря слуха в интересах шуток, конечно, удобна, однако если она перерастёт в хроническую — будет уже не так весело.       Не зря же он учил жестовый язык пару лет назад.       Очень смешно.       Вскоре его выкатывают из его убежища, полусонного и разморённого. Всё то время, что он ходит по нужным кабинетам, Юнги хмуро ходит сзади за ним, один раз спасая от неожиданно вылетевшей из-за угла коляски, скрежет колёс которой Чимин не услышал.       Нейрохирург — большой мужчина в возрасте с густой бородой — спрашивает о предыдущем обследовании, используя точно такой же витиеватый способ коммуникации через стетоскоп, и гремит папкой по столу, хватаясь за рабочий телефон, теперь точно походя на викинга. Он что-то высказывает в трубку, пока Чимин снова не пришей не пристегни сидит на кушетке и глядит на «пациенты», «много», «не отправляй», «всех подряд» и «сколько можно», а потом меняется в лице, делая его более приятным, и направляет в первоначальный кабинет.       Выходя на коридор, Пак тычет пальцем в потолок, изнемождённо указывает направление такому же уставшему Юнги, и они снова идут на лестницу запасного выхода, откуда их неожиданно гонит возникшая медработница с подносом, полным инструментов. Приходится избирать новым путём передвижения лифт, который останавливается на каждом этаже и так убийственно укачивает, что Чимин сначала просто закрывает глаза, а потом двигается к Юнги в другой угол и, решив, была ни была, кладёт свою голову ему на плечо, плотно сомкнув веки. Ненавязчиво, легонько прислоняясь. Тот вздрагивает, напрягается, смотрит неопределённо, а Паку не хватает сил даже тыкнуть ему в плечо, чтобы расслабил свои каменные мышцы и лежать было удобно.       Тошнота уходит.       На этот раз под дверьми приходится отсидеть очередь из вереницы пациентов — Чимин не приминает возможностью пошутить про свою будущую инвалидность, рассекание коридоров больницы уже в белом безразмерном платье под ручку с капельницей и про «вот будет прикольно, если кто-то прознает про то, что ты здесь, мы выйдем из больницы — а там оцепление» до тех пор, пока не получает по шапке. Цыкнув и зарядившись совершить месть, Пак снова оккупирует плечо Юнги в ожидании приёма и результатов обследования и почти засыпает, пока его не зовут по имени и Мин не трясёт его за плечо.       — Нейросенсорная тугоухость, — чеканит врач в стетоскоп. Чимин вылупляет на него глаза, абсолютно не припоминая такой термин в учебнике, и тянет губы в стороны.       — Чего, простите?..       — Воздействие сильного шума на одно ухо и механическое повреждение на другое, — выверенно тараторит врач и, увидев сосредоточенное, но почти ничего не разобравшее лицо Чимина, принимается говорить то же самое. Пак кивает.       — Так… слух вернётся? — ненарочно Чимин тоже начинает кричать, как и врач ему в стетоскоп, но медсестра жестом показывает ему быть чуть тише. Вот уж корейский менталитет. Пак опять поджимает губы, а потом его взгляд вдруг натыкается на свою куртку на врачебной вешалке, которую он благополучно оставил здесь на то время, пока ходил по кабинетам, будто гардероба не существует, и тушуется, бормоча сбитые извинения.       — С большего гарантирую, что да. МРТ чистое, исключили опухолевые процессы. Пропишем вам внутривенное введение антибиотиков. Вижу, вам была назначена физиотерапия?       — Да.       — Ходили?       — Нет…       Врач вздыхает, думает о чём-то, а потом возвращается к крикам в импровизированный микрофон.       — Побольше отдыхайте, и никаких шумных мест. Ни концертов, ни вечеринок, ни вашего спортивного клуба, первые дни исключите даже походы в центр города. Под отдыхом я подразумеваю и исключение стресса, — надавливает врач, а Чимин смотрит только на подошедшую медсестру, перенимая у неё какие-то бланки и думая только о том, как бы уже поскорее смотаться отсюда. Но нагнать внимательный вид всё же приходится. — И держите уши в тепле.       — Вот молодёжь, никогда своевременно не обращаются, — говорит та, но Пак успевает ухватить отзвуки её нарочито громкого голоса. Чимин только со смешком выдыхает.       — Темп жизни сейчас такой, — говорит доктор в защиту. — Безумный. Одни только шестнадцать часов в день в школе чего стоят, куда там… Но, молодой человек, — обращается он уже к Паку, — впредь будьте аккуратнее со своим здоровьем, пожалуйста.       Чимин кивает.       Когда он наконец выходит из кабинета, вымотанный и с курткой на плечах, то чувствует себя самым свободным в мире человеком. Юнги, нервно качающий ногой, его чувств не разделяет.       «Ну как? — спрашивает. Чимин щурится, но в итоге просто подходит почти вплотную, кивая повторить. — Жить будешь? Надеюсь, нет, и я умру спокойно».       Прыснув со смеху, Чимин уставляется на него во все глаза. Юнги что, только что пошутил про смерть? Вот это прогресс в принятии неизбежности реальности, вот это уровень усталости. Раскрепостился, пока чуть не задремал на лавочке.       — Ходишь бубнишь, а уходить что-то не планируешь. Надо купить стетоскоп, — вместо ответа заявляет Чимин и отправляется в сторону запасного выхода, откуда их недавно выперли. Юнги с непонимающим и уже не желающим ничего понимать видом лишь идёт следом, слушает ожидаемое: «Жить буду на твоё несчастье, прописали антибиотики, слух должен вернуться. Надеюсь, аха-ха», — и остальное тараторенье прямиком до огромной аптеки и до кассы в отдельном помещении. И каждый раз, как Чимин достаёт свой кошелёк с «Ты думал, я действительно такой человек, который дал бы вам двоим за меня платить?», Юнги просто прикладывает карту вперёд него, чем вызывает неконтролируемое гневное шипение и мини-драку, стоит им двоим только оказаться перед недоумевающим кассиром, уже задумывающим позвать охрану. В больничной кассе Чимин одерживает победу, но его карту отклоняют из-за недостатка средств, и Пак, демонстративно отвернувшись, предпочитает вовсе не смотреть на это живое воплощение «я же говорил» в образе Юнги, словно ему воздалось за все эти выматывающие бессонные часы.       — Над нами посмеялись уже все кому не лень, — бормочет Чимин и дёргает сползшую с плеча куртку обратно. — Устроили цирк. — Вибрирует телефон. Чимин не оборачивается на идущего позади Юнги. — Ля-ля-ля, ничего не слышу.       Снова вибрация в кармане. Пака это очень веселит. Выйдя на послеобеденный морозный воздух, он самостоятельно выискивает автомобиль Мина и уже совершенно привычно идёт к нему по хрустящему льду парковки.       — Подбросишь?       Чимину не удаётся просканировать каждое слово с лица Мина, но там очевидно проскользнуло что-то похожее на «Ну и наглая же ты морда».       — Переименую тебя в такси. Или карету скорой помощи, — язвит Пак и, доставая телефон, пожимает плечами с охапкой лекарств, мол, ничего не поделать, подписался — вези больного домой. Он опускает момент, что если сделает ещё шагов десять — рухнет наземь и разобьёт себе голову, теперь уже точно теряя слух, потому что ноги совершенно не подчиняются. Юнги на шутку уже совершенно не реагирует, выглядя почти точно так же — словно вот-вот уснёт за рулём, но отточенными движениями снимает блокировку, садится на водительское место и поворачивает ключ в зажигании.       Чимин обыденно бросает взгляд на горизонт и ловит себя на том, что уже отвёл глаза, уставившись ими на Юнги за стеклом, и хмурится. Небо сейчас — мягкое, расписанное холодным голубым, белеющим у самого солнца, смешивается красками с облаками, а Пак упускает возможность задрать голову кверху, вместо этого чуть склоняя её и вдруг сталкиваясь с тёплым взглядом, облачённым в напускную суровость.       «Решил пойти пешком? Отлично», — по слогам, чтобы было чётко и точно видно.       — Вот же… — шипит на колкости, — всё равно ещё ждать будешь, пока машина прогреется, так и меня подожди.       «Обойдёшься».       Чимин закатывает глаза, открывая пассажирскую дверь и валясь на кожаное кресло по соседству.       — Не нравится мне эта машина. Старая была круче, — выдаёт он, пока с коленей валятся коробки с препаратами. Юнги не смотрит на его копошения, положив одну руку на руль, а вторую — на дверь. Словно пребывает в каких-то своих далёких мыслях, и это кощунство — не выдернуть его из них.       И Чимин начинает сумбурно думать, что бы такого выпалить, пока в этот же момент плавится от холодного солнца вдалеке, от вечера, что вскоре нападёт на них и на город, от клонящегося к закату дня. А за ним — работа, школа, Чонгук, разборки с Тэхёном и остальными персонажами. Прав был доктор про бешеный темп — она сама его выбирает, эта молодёжь. Хотят всё успеть.       Наверное.       Вздрогнув, Чимин трясёт головой. Бросается в совершенно другую степь — в воспоминания, как он дрожал каждый раз, оказываясь с Юнги, собственным кошмаром, в четырёх стенах. Пак смотрит на него и понимает, что, похоже, это он для Юнги теперь сущий кошмар и настоящее испытание.       Раскрасневшиеся руки, мягкий профиль, снова побледневшая кожа. Новый шрам у уха. Чимин присматривается к этой тонкой полоске, предполагая неутешительные варианты, как это могло случиться, и пусть очень хочется расспросить его о происходящем там, в его своеобразной работе, Чимин ощущает, что сейчас не лучший для этого момент, потому что Юнги, гипнотизируя одну точку вдалеке, на самом деле так отдыхает.       — Почему? — звучит вперёд мыслей. Чимин даже не сознаёт, что что-то произнёс, пока Юнги не отмирает совершенно мягко и не поворачивается к Паку. Кладёт голову на подставленную к окну руку, вздёргивает одну бровь, секундно морщит нос и всё-таки отворачивается обратно. Тем не менее, его лицо становится намного светлее.       Чимин чувствует браваду колкостей, которые можно сформулировать на его размытый вопрос, но Юнги только вздыхает. Пак понимает, что на сегодня их разговоры всё-таки исчерпаны, но потом Мин, прикрыв лицо рукой, с абсолютно открытым искренним взглядом что-то говорит.       Чимин, и так отдавая всю сосредоточенность и её остатки, вскакивает с бедного кресла, почти ничего не разобрав.       — Что? Что ты сказал? — не успокаивается он, тараня взглядом лицо Юнги и требуя повторения, но вместо этого не получая ничего. — Специально закрыл лицо? Да? Это было что-то важное, я знаю! — Почти перевернувшись в кресле, Чимин вцепляется в запястье Юнги, убирая его руку с руля, чтобы дотянуться до второй и отодвинуть её от лица подальше, но ему не дают этого сделать. — Что-то серьёзное, я такую искренность на твоей физиономии вижу пару раз за год! — Дёргая Мина с силой на себя и понимая, что тот даже не думает сдвигаться с места, Чимин плюёт на всё и решает снова превратить всё в цирк, раз тот не хочет по-нормальному. — Пользуешься моим положением! — Почти залезая на коробку передач, он, в свою очередь, пользуется заминкой, потому что Мин снова не ожидал от него такого вброса. Чимин наконец открывает от окна его локоть и с твёрдостью смотрит на его суровое лицо. — Повторяй.       «Мы год ещё не знакомы».       Чимин хочет закрыть лоб рукой, но все руки заняты.       — Я тебя сейчас стукну.       «За всё хорошее. Благодарность, называется».       Это, конечно, должно Чимина немного приструнить, однако на правах больного он волен творить сейчас всё, что взбредёт в его двинутую голову. Крыша съехала, кричать поздно.       — Ты меня своим взглядом уже не напугаешь, хватит пытаться своими глазами вырыть мне могилу. Повторяй.       Юнги делает глубокий вздох, уводя усталый взор в сторону, к окну. Чимин наконец видит его неприкрытые эмоции и буквально выписанную на лбу мысль «зачем я что-то ответил вообще».       «Ты ещё залезь на меня».       Чимин, расширяя глаза, сначала думает ослабить хватку, вдруг в полной мере сознавая всё, что он творит, а потом смотрит на это с другой стороны и понимает, что раз Юнги пытается выпутаться таким образом, значит, у него нет выхода и у Чимина все карты. Пак мгновенно смелеет.       — Это вызов? — с полной серьёзностью говорит он и поднимает одну бровь. — А то я могу.       Чимин хочет растянуть губы в ухмылке, продолжая очередную перепалку, из которой он обязан выйти победителем, имея на руках больше тузов, но Юнги, уже разучившись надевать свои маски, вдруг теряется. Чимина сбивает это так сильно, что он даже уже начинает соображать, что он мог сделать не так, и рассматривает Мина с ног до головы, замечая, что в глазах напротив уже нет того огонька растерянности.       «Сил моих уже больше нет, — выдыхает Юнги так откровенно устало и сбрасывает всё своё напряжение, словно секунда — и просто растечётся по креслу. Чимин смеётся, отпуская его запястья. — Заграбастаешь последнее».       — Вот, снова я всё проглядел, — тянет губы Чимин и возвращается на своё место, пряча с губ улыбку: он тоже будет видеть только то, что ему удобно видеть. — Вот зачем говорить, если не хочешь, чтобы это услышали? — продолжает возмущаться, а Юнги умудряется снова ответить ему так, чтобы не ухватить ни одного слова. Чимин, заведясь за секунду, сквозь зубы выпаливает: — Я тебя… укушу, вот серьёзно.       «Сядь ровно, говорю. И поехали».       В салоне уже становится достаточно жарко — автомобиль прогрелся. Махнув на всё рукой и больше не мучая Мина, Чимин снова подбирает свои коробочки и отправляет аптечный пакет со шприцами и спиртовыми салфетками на приборную панель под лобовым стеклом.       Отсмеявшись, Чимин окончательно успокаивается. Наблюдает за уже породнившимися движениями того, как Юнги выезжает с парковки, как ведёт машину и цыкает на особо умных водителей на дороге. Замечает, что всё это время не задумывается ни о чём, кроме каких-то неважных и ни на что не влияющих вещей: ни о врачах, ни о своём пропавшем слухе и ни о том, вернётся ли тот — не волнуется совершенно, продолжая поддевать Мина просто потому, что позволяют, и в этой демогогии даже припечатывает пару раз искреннее «спасибо» вместе с вопросами, на которые, он знает, не услышит ответа. Юнги совершенно не сопротивляется, иногда даже саркастически поддакивает, когда они застревают в пробке, а Мин бранится, что всё-таки надо было ехать в объезд.       — Вечно в твоём районе что-то происходит, — снова цыкает, газуя на пару сантиметров вперёд и снова останавливаясь. Чимин, прикорнув виском на окне, отвечает:       — Ага. Например, я. — Юнги закатывает глаза. — Или ты.       Дальше едут в тишине, потому что Чимин засыпает из-за мерных притормаживаний, оперевшись головой на окно, и просыпается от того, что при конечной остановке больно падает лбом не на бардачок, а на чью-то ладонь.       — Вот это у тебя скорость, конечно, — не менее искренне выдыхает Чимин, тут же выравниваясь и потирая свой ушиб, а Юнги только в очередной раз цыкает.       «Чтобы мозги последние себе не отбил».       Сегодня Мин язвительный настолько, словно пытается в пару часов уместить недельную норму сарказма, думает Пак, а потом задумывается, почему это только думает, и бесстрашно выговаривает всё вслух.       «Потому что второй день на ногах».       И в этот момент Чимин тушуется. Закусывает щёку и перебирает на языке слова.       — Ну, я пытался сделать всё, чтобы ты развеялся.       «Прахом по ветру», — отвечают ему. Чимин сначала вздыхает, а потом мелко улыбается, сознавая, что Юнги поставил машину у тротуара за его домом. Уже приехали.       Чимин снова ловит себя на мысли, что выходить не хочется. Но приходится. Хлопает дверь, ударяет в лёгкие приятный мороз. Пак ненароком оборачивается, видя, что Юнги вышел тоже, а теперь стоит, привалившись на капот со стороны пассажирской двери, и смотрит. Чимин смотрит в ответ.       «Смотрю, чтобы дошёл нормально и не убился».       Чимин подходит ближе, щурясь. Спотыкается на замёрзшей лужице.       — Ничего не понял.       «Не убейся, говорю».       — Да как тут убиться, пока ещё зрение на месте, — кивает. Снова начинает идти вперёд, вдруг снова поворачивается — похоже, всё указывает на то, что его мозг окончательно перегрелся и всё-таки вышел из строя. Те пляски, что были в салоне машины, — лишь прелюдия перед окончательной капитуляцией.       Он чувствует, что Юнги сейчас ему на эти реверансы точно что-то выскажет, но Чимин стоит к нему полубоком и не собирается смотреть на его недовольное лицо, ведь, как бы то ни было, тот отчего-то до сих пор здесь, у машины, а не мчится обратно урывать законный отдых.       Но взгляд всё равно устремляется к знакомому силуэту.       Легче.       Как же сильно Чимину легче.       Кивнув самому себе и обуреваемый некоей недосказанностью, Чимин хрустит снегом на пути к собственному дому, а потом его сознание включается на секунду — но этого достаточно для того, чтобы вспомнить, обернуться, сжать кулаки и крикнуть:       — Почему?       Юнги оборачивается. Замирает, снова прислоняется к машине. Вытягивает телефон, набирает что-то к парочке непрочитанных сообщений.

От кого: карета скорой помощи

то есть предыдущие ситуации не привели тебя ни к какому выводу?

      Сначала не сообразив, почему ему пишет кто-то иной, а не Юнги, Чимин усмехается, а затем поднимает голову, не сумев даже понять смысл вереницы слогов в сообщении. И не пытаясь особо.       — Говори по-человечески!       Чимин не может скрыть искреннюю улыбку той возможности, которую имеет сейчас, самозабвенно доставая Мина как только душе угодно, на что Юнги, цыкнув, набирает на экране что-то ещё, не даёт опомниться и машет рукой, говоря, что он поехал. Отмораживая пальцы и чуть ли не в зубах держа все свои медикаменты, Пак наблюдает за Мином, за трогающимся автомобилем и только потом смотрит вниз.

От кого: карета скорой помощи

потому что ты попросил

      Что-то в нём окончательно выключается.       До дома он идёт на автопилоте, ни разу не поскальзываясь. Механически дёргает ручку, понимая, что открыто, механически оставляет вещи в коридоре, разувается, тенью идёт в ванную и сгружает на сушильную машину, откуда всё ещё надо достать одежду, все свои коробочки. Ладони начинает потряхивать лишь в момент, когда Чимин, оголив плечо и протерев его спиртом, установив на шприц иглу, сломав ампулу и забрав раствор, готовится ввести его.       Вдох, выдох. Как на практических экскурсиях, как на платных курсах медицинской подготовки. Расслабить мышцы и ввести иглу под небольшим наклоном, мягко, не дёргаясь.       Не дёрнуться всё же не выходит — только на мгновение, ибо затем Чимин крепко сжимает зубы и неспешно вводит весь раствор, не дрогнув. Это малые жертвы, совершенно малые.       Что-то глубокое, что-то тёмное выныривает из памяти, не успевая сформироваться: Чимин блокирует все свои думы. Откладывает использованные материалы, кидает их в аптечный пакет и обещает себе прибраться завтра. А сейчас просто меняет все повязки на своём теле и мажет особо страшные синяки.       Скрипит дверь, щёлкает выключатель. Пак бредёт в гостиную, где на диване безэмоциональным взглядом таранит телевизор Чонгук, и бросает своё тело рядом с ним, словно наступил уже поздний вечер и вот-вот надо будет готовиться ко сну.       Чимин громко вздыхает, не ощущая на себе чужого взгляда. По телефизору трещит какой-то американский мультик — Чимин никогда такого не видел и въезжать в него не видит смысла. Младший ведь тоже этим не занимается, гипнотизируя плазму пустотой глаз.       Завтра. Чимин разберётся с этим завтра.       — Я ничего не купил, — выдыхает. Пак не выполнил обещания, но хотя бы помнит о нём. От Чонгука не чувствуется ни копошения, ни отторжения, поэтому Пак позволяет себе грохнуться рядом с ним и забрать у него часть подушки. — Всё нормально. Прописали антибиотики. Слух вернётся.       Он уже это говорил.       Чонгук набрасывает на него одеяло, оставляя себя без тепла. Чимин повторяет его жест, деля одеяло поровну.       У него нет надежды, лишь гармония — и ему не нужно быть в культе романтизации первой. Отбросить всё.       И, теперь уж точно, поспать.       Лёжа между спинкой дивана и Чонгуком, всё ещё атакующим телевизор, Пак погружается в полный покой. На границе сна его хватает за руку некая мысль, однако Чимин не запоминает её — лишь лёгкую благодарную улыбку на своём лице.       Дни всегда сменяются очередными днями — неизбежный ход. И это кажется не таким уж пугающе отчаянным.

— ✗ —

      Спит он отвратительно. От кошмаров вспревает спина, духота забивает глотку, пока Чимин клянётся, что всё-таки добьёт это исчадие ада, а не телефон, разрывающийся с утра пораньше. Отбросив одеяло и жаждая снять с себя двойные слои одежды, чтобы не задохнуться, Чимин нашаривает в штанах трезвонящего дьявола и зарекается убить их обоих вместе с тем, кто звонит.       Пак размыкает слипшиеся глаза; голову ломит так, словно вчера он выпил по меньшей мере бочку чистого спирта.       Он смотрит на пресловутое «15:42» и не может понять, сколько он вообще спал, если не полминуты — или время вообще умудрилось пойти в обратную сторону, однако тело кажется таким тяжелым, а мобильник таким донимающим, что Чимин, еле сопоставляя реальность со своей памятью, принимает вызов.       — Проснись и пой, пташка! Когда работу перестанешь прогуливать? — ревёт Сокджин в динамик. Чимин еле успевает отнять его от уже расколовшейся головы и морщится. А потом медленно встаёт, как неожиданно оживший мертвец из гроба, медленно моргает, убирает от уха телефон и смотрит на экран. Время становится совершенно незначимым.       Не дыша Чимин прислоняет его к уху обратно, а потом как заорёт:       — Алло!!!       — Блять! — вместе с собственным голосом в ухо летит отборная брань. Чимин прыскает со смеху, раскидывает руки по сторонам и падает на кровать, протяжно выдыхая. — Я же пошутил, господи боже мой! — Отдышавшись, Джин продолжает: — Ты чего?! Крышу совсем сдуло?!       — Ага, — со вкусом тянет Пак, смакуя каждый звук и совершенно позабыв о раскалывающейся голове и неподъёмном теле. Непривычность, забивавшая в гвозди тело, наконец исчезла, как в фантастической мифологии истончаются тела убитых демонов, наконец покидая человеческий мир. Только за одну секунду Чимин чувствует, что выжравшая его скверна наконец оставила его в покое; словно вернули невозвратимое, подарили чудо, излечили смертельно больного, отговорили от казни, оживили мёртвого, хотя он всего лишь вколол себе на ночь лекарства и нагнал часы сна.       Да, вздыхает Чимин, возможно, именно такие мелочи иногда решают глобальные проблемы, и позволяет своему сердцу раскрываться ранее невиданным ощущениям: ещё никогда диван не казался таким удобным, а одеяло — таким мягким и приятно прохладным; существование — лёгким, а жизнь — подкупающей. Ему вернули часть себя, вернули координацию, течение времени. Всё снова по-старому, снова обыденно и тепло.       Тепло. Он чувствует тепло чужого взгляда на себе.       Чонгук, словно не было событий вчерашнего дня, с ошалевшим и обеспокоенным видом появляется у коридора, чуть не слетев с лестницы. Уловив ситуацию, он тычет указательным пальцем на свои уши, а потом на Чимина и, увидев уверенный кивок, победно возносит кулаки к небу. Пак смеётся с беззвучности этого действия. Сокджин бурчит ему в здоровое ухо, и, кажется, впервые за долгие дни улыбка не сползает с лица сразу же, а остаётся криво расчерченной линией, до тех пор пока Сокджин не меняет тон своих ругательств:       — Подгоняй, надо обсудить кое-что.       Ухо немного донимает тянущей, нарастающей болью — однако оно всё же рабочее, пусть болит хоть до конца года.       — Я сейчас в окно от облегчения выйду, — выдыхает Пак и, умещаясь на подушках удобнее, вслушивается в то, как Джин, проигнорированный, неловко затихает.       — Эм… Не знаю, что там у тебя происходит, конечно… Но, надеюсь, у тебя первый этаж… — голос становится твёрже. — Это по ситуации нашей. Соизволь притащить свою тушку.       Чимину хочется заползти под диван и не вылезать с неделю, однако он просто массирует двумя пальцами левое ухо, щёлкает пальцами рядом, хлопает по нему и делает вывод, что отошло только правое. Приходится выстрадать:       — К семи нормально? — Примерное время, за которое он сможет отойти и не отбросить коньки по дороге.       — Чтобы я тебя под закрытой мастерской ждал, как барышня писаная? К пяти давай.       — Мне до тебя час, а я только продрал глаза. К шести, последняя ставка.       — Раздолбай.       — Я за тебя клиентов пятнадцать отмыл, а эно вон как… — драматически выдыхает Чимин. В динамике слышатся непонятные звуки: недовольные и малость согласные.       — К шести как штык. Подрыхну в кресле, а ты не опаздывай.       — С тебя пример не беру, не волнуйся, — парирует Чимин и ухмыляется на звонкое «эй!». — Кладу трубку.       Сокджин сбрасывает звонок первее него — вот же неугомонный в спорах, ребячество да и только, хотя за эту шутливость Чимину и комфортно находиться с ним в мастерской: работа превращается в настоящий стендап, ну и, конечно, иногда в дедовское, выверенное годами ворчание.       Прежде чем Пак успевает осознать, его сознание уже отрекается от вчерашних событий. Нечто спутанное развязывается внутри, помогает скатиться — самое точное слово Чиминовым поползновениям — с дивана и уткнуться взглядом в уже пришедшее в нормальный вид лицо младшего. Или не очень нормальный. Где он спал? Пак, лёжа у стенки, мог с лёгкостью его спихнуть.       Чимину совершенно не хочется чувствовать перед ним вину, ведь там, вчера, он сделал всё возможное, чтобы починить свой голосовой аппарат и притормозить свою нервную систему с её предсказуемым срывом, когда всё, что представлялось возможным — это крик и побег. Тяжело даже думать об этом. Тяжело смотреть на него, тяжело находиться рядом, ведь сейчас Чонгуку нужна помощь, которую Пак ему совершенно не может дать. Тем не менее Чимин сжимает зубы, всё-таки не набираясь сил взглянуть на младшего, и кое-как, опершись на диван и оттолкнувшись рукой от его спинки, переставляет ноги в сторону кухни. Голову тоже приходится поддержать. Темноту — прогнать, холодильник — открыть, выложить из контейнера остатки кимчи, их — разогреть, чайником щёлкнуть, а в мультиварку засыпать рис. Затем — выдохнуть и ждать. Без движения, разговоров, замирая в одной точке глазами.       — Если… — сипит сбоку, со стороны арки. Чимин не двигается, подавая признаки присутствия лишь мычанием. — Прости, мо…       — Прибью, — вылетает изо рта раньше, чем Пак даже успевает подумать. Всё же все его системы повыходили из строя, придётся восстанавливать, что снова ввергает в тоску. — Скажешь в мой адрес ещё одно такое слово — прибью.       Не зная, как быть в вечно мягких и неспешных, либо полных несдержанных эмоций разговорах, теперь Чонгук не сразу находится с ответом на точёную, твёрдую речь, однако всё ещё непосредственную, но больше похожую на факты.       — П… — вздох. Чимин смотрит куда-то в кухонную тумбу, ориентируясь только на слух. Тот продолжает: — Я не хочу тебя еще больше беспокоить, мне лучше вернуться домой, я и так тебе на шею сел, ты устаешь…       — Если ты не останешься сам, я привяжу тебя к батарее и буду кормить с ложечки, пока ты не опомнишься.       Чонгук совсем замолкает, как только Чимин переводит на него свой взгляд. Думает секунду-другую — его губы приоткрываются, а глаза тоскливо поблёскивают. Ну вот и куда его такого, думает Пак. Куда он хочет податься, обратно в «счастливый дом»? Превосходнее идеи у Чонгука ещё никогда не было.       — Правда привяжешь?..       — Правда привяжу.       С громким щелчком выключается микроволновка. Начинает шкворчать рисоварка. Вновь повернув голову, Пак отдаёт ей свой взор.       — Не знаю, почему я погрел кимчи прямо сейчас. Ты голоден? Садись ешь, кому нужны эти традиции поедания блюд одновременно, — оторвавшись поясницей от стола, Чимин показывает Чону на стул, а тот с абсолютно наивным и доверчивым видом садится, продолжая смотреть своими большими глазами и пытаться подобрать слова со своими надутыми щеками. — Поэтому мы съедим всё по очереди. С перерывом в минут двадцать. — Стучат палочки, гремят тарелки. Пак ставит две пиалы на стол и снова открывает холодильник, находя лишь молоко. — Пойдёт. Когда всё успело закончиться… Надо опять в магазин идти, — цыкает он, пока Чонгук не решается вставить и слова. Чимину бы снова аккуратно завести тему про Тэхёна, чтобы поскорее во всём разобраться, и перейти уж наконец к действиям через Чонгука. Почему Тэхён младшему не звонит? Почему последний отсиживается здесь и ничего Киму не сообщает? Или Чон скрывает это? Однако Пак вовсе не хочет заводить разговор об этом прямо сейчас. Разберётся в любом случае, а пока Чонгук в безопасности. Поесть бы спокойно — уже достижение. — Кстати, сегодня меня вызвали срочно на смену. Буду хрен знает когда, как обычно, в общем. Но ты, олицетворение бесперебойной тревоги, звони, я не буду на беззвучный ставить. Чёрт, надо и на зарядку телефон…       Осознав, что до выхода остался примерно час — может, чуть больше, — Чимин пускается было на выход из кухни в своём привычном темпе, но бьющая по голове боль и темнота в глазах с ноющей шеей с лёгкостью его отрезвляют. Чон поднимается быстрее него и уходит куда-то — видимо, помнит, где что у Пака лежит, потому что последний дай бог вспомнит, какой сейчас месяц.       Послав в сторону окна мысленный крик, Чимин цыкает: всё равно ведь придётся со всем разбираться в любом состоянии. Он уже может стоять на ногах, осталось лишь их задействовать.       В то время как Пак решает начать выползать из кухни, больше не считая себя полезным там предметом интерьера, Чонгук кричит со стороны коридора, что телефон заряжается, чем позволяет выдохнуть. Ноги идут — превосходно, — Чимин добирается до ванной первого этажа, которую он за всё это время успел превратить в кладовку-прачечную, и стягивает с себя вчерашнюю одежду, вытряхивая из карманов остатки денег. На глаза попадаются всё так же лежащие упаковки от лекарств и мусор от шприца, напоминая о том, что нужно сделать инъекцию ещё раз.       Чимин слышит, как Чон проходит мимо на кухню и зовёт его, на что Пак просто включает воду вместо ответа и принимает душ, пытаясь тем самым превратить себя в нового человека.       Что-то да получается. Или нет. Чимин не шибко теперь даже хоть что-нибудь понимает.       Наблюдая в зеркале программу увеселительнее, чем вчера было по телевизору, Пак борется с желанием устроить рейд в парикмахерскую или на верхний этаж за ножницами, чтобы вернуть себе свой старый светлый оттенок и убрать этот отросший ворохох, но вместо этого завязывает коротенький хвостик, ставит себе укол и выползает из своей каморки.       Не на кухню. Наверх.       Он умеет ходить беззвучно — так, чтобы не скрипнула ни одна половица, ни одна ступень. Комната встречает его чужаком: она забыла, что такое посетители, ещё множество дней назад.       Гудки в трубку, заломанные пальцы. Щелчок, тишина. Чимин ощущает в ней настороженную сосредоточенность.       — Я переименовал тебя в карету скорой помощи, — снова мимо рациональности, голое из дум. Юнги вздыхает так тяжело и одновременно с еле проскакивающей улыбкой, что Пак сильнее обхватывает нагревшийся мобильник и закусывает щёки изнутри, чтобы на эту улыбку не ответить.       — Ты снова поднял меня из мёртвых. — Плечи опускаются, зубы отпускают бедную кожу, язык отлипает от нёба, Чимин падает на кровать. Расслабленно, свободно. Почему-то закрыв глаза. — Чтобы издеваться и звонить ровно тогда, когда я, чёрт возьми, сплю, — строго, сурово, но не менее мягко заявляет Юнги, пока Чимин поднимает одну бровь и прыскает со смеху.       — И это первое, что ты мне заявляешь, как только ко мне вернулся слух? Когда мы не знали, вернётся он или нет?       — Я знал, что он вернётся. Это ты вскрутился, как заведённый, — бурчит так недовольно и заспанно, что ощущается совсем иначе. — По твоему лицу было видно, что еще секунда — своего друга отправишь восвояси, а сам бесследно испаришься, даже не дойдя приёмного покоя. А потом попробуй тебя поймать.       Чимин бы замер на месте, если бы не лежал, однако в грудной клетке застывает всё. Он разучился думать — он извинится перед собой позже. Он мгновенно отвечает, чтобы не потерять суть разговора:       — Буду звонить тебе почаще, чтобы у тебя включалась твоя обычно выключенная речь, а не как вчера в машине.       — Лучше и дальше притворяйся, что ничего по губам не понимаешь и не умеешь читать сообщения.       — Ты же рад, — претенциозно. Он уже не контролирует ни речь, ни голову, ни своё тело, и поздно это понимает. Юнги молчит, слышны шорохи. Чимин начинает думать, что снова он зря всё это начал. Зря трезвонит, зря тревожит, ведь откуда ему знать, что чувствует Мин. Да к тому же на другом конце провода.       — Думай что хочешь.       Никакого отрицания. Чимин открывает глаза, глядя в потолок, и вышваркивает туда все предыдущие мысли.       — Превосходно. Думаю, что ты очень рад быть разбуженным.       — Ради всего святого, — протяжно вздыхает Мин, цедя сквозь зубы каждый слог. — Дай мне поспать.       — И отказаться от такой радости?       Чимин не может остановиться поддразнивать его, нести околесицу, выставлять себя циркачом, клоуном, идиотом — кем угодно, лишь бы слышать в Юнги обычного человека. Его усталость, ворчание, редкий блеск глаз, взрывное раздражение, подавлявшееся и продолжающее неосознанно подавляться, и следующие за ним остальные эмоции. Их неконтролируемую плеяду. Мощную, влавствующую и совершенно, совершенно красивую.       Он все еще помнит слова Намджуна. И действует им наперекор, раз за разом убеждаясь в обратном. От правды Кима разит высокомерием за версту, полируя изнутри гнилью.       — Ещё одно слово «радость» — и я сожгу все словари, где она упоминается.       Молчание на линии затягивается, поэтому Чимин снова гнёт свою палку, раз её ему вручили.       — Но ты же рад, что я тебе позвонил.       Пауза затягивается, выдавая то, что Паку невероятно повезло находиться на другом конце Сеула.       — Я не рад быть разбуженным.       — Не отрицаешь же.       — Отключаюсь, — бросает Юнги — и капитулирует.       Чимин отнимает телефон от уха с широченной улыбкой, даже не заметив, когда она успела нарисоваться на его физиономии. Телефон раскалился до предела, нагревая щеку и заставляя её покраснеть.       Когда Пак выходит за порог спальни, эмоции остаются там. Он даже оборачивается, стремясь забрать их с собой, но перед носом закрывается дверь, несут вниз ноги. Он обещает, что вернётся за ними.       Рис ещё не готов. Чимин усаживает младшего за стол, пока сам хватает палочками еды побольше и запихивает себе в рот, чтобы следом унестись наверх за рабочими вещами. Такие набеги на тарелки совершаются каждые минут пять в перерывах между сборами, и к концу у Чонгука уже светлеет лицо.       — Приеду — поговорим. — Вновь появляется Чимин на пороге. Собранный, ухоженный — снова как с доски почёта старшей школы. Пока Чонгук хочет спросить, не разбурятся ли его уложенные волосы под шлемом мотоцикла, Чимин опережает его: — Мой дом — твой дом. Не забивай себе голову. Поешь риса и всё, что найдешь. У меня нет буквально ничего, чем тебе заняться, кроме конспектов, поэтому придумывай что-нибудь. — Язык развязывается. Его поддевает наслаждение от вернувшегося, но всё ещё гудящего слуха. Хочется бить языком об зубы часами, но обязательно о какой-нибудь ерунде. — Ключи не беру, лежат на полке. Ваша душенька вольна идти куда угодно, — театральный короткий поклон, от которого губы Чона чуть дрогают. — Но ты не сможешь вернуться в тот дом безумия, потому что тебе для этого нужно будет отдать ключи мне-е-е-е!.. — Последний слово растягивается, потому что младший поднимается на такую очевидную уловку, но тот летит прочь из дома и только за углом следующего квартала выдыхает, готовясь отдать душу земле от такой активности.       Пак упирается ладонями в колени и поправляет сумку, перекинутую через плечо. Меховая панамка, выуженная из закоулков шкафа, неношеная и казавшаяся шуткой над всем его гардеробом, теперь спадает на глаза, но уши греет.       Собраться с духом, от которого уже ничего не осталось, — и в путь. Зря, что ли, Юнги сегодня будил?       Кивнув сам себе, Пак бредёт к остановке. Доезжает до метро, садится на электричку, выходит, снова повторяет подобные действия — и находит связь с реальностью только тогда, когда приходится включать голову — перед лабиринтом промышленных и полузаброшенных коробок.       Кости гудят. Делая твёрдые шаги и сверяя со временем почти каждый, Чимин пытается вспомнить, как он ехал и где он был, но ни пейзажа не вырисовывается на выгоревшей плёнке. Она использованная, засвеченная — Чимин хочет сделать невозможное, оживив её. Скорее всего, ничего не получится; возможно, там отобразятся картины, которые невозможно запечатлеть только один раз.       — Ты чего не верхом? — у склада всякого барахла за мастерской басит Сокджин, восседающий на заржавевшем ковше от экскаватора.       — Бухал всю ночь, — выдаёт Пак и трёт лицо. — Новое место для курения?       — Думал спрятаться от тебя, чтобы ты помучался, а ты взял и забайкотировал свою малышку.       — И как, интересно, я должен был помучиться… — проходит Чимин мимо него и ныряет под клеёнчатую завесь.       Его снова отключает где-то между первым шагом по пыльному бетонному полу и бренчащей дверцей шкафчика. Смотрит на него мусорное ведро, где он жёг свои воспоминания. Ждёт ремонта корейский автопром и потёсанный Рендж Ровер, у которого нет ни одного крыла и дно нараспашку. Чимин, переодевшись, натягивает на себя рабочие перчатки и кивает в сторону этого чуда.       — И как я должен с этим управиться?       Сокджин строит мину, отшвыривая пачку сигарет в угол стола.       — Собственно, именно за этим я тебя сюда и позвал. Почти.       — Позвал свою работу делать, ага.       В бряцании инструментов и звякании металла Пак снова пропадает, не ощущая в своей голове ничего, кроме тяжести сознания в одном только своём наличии. И никаких мыслей.       — Это металлолом, — иногда выговаривает он, ползая во внутренностях колымаги. — Тут только новые листы отливать. — Чимин разгибается и с колен показывает отломившуюся корягу. — Кусок центрального тоннеля. Хозяин Ровера снимал влог «подорви машину на жерле вулкана» или что? Пусть новую покупает, чего возиться с этой.       — Двадацать лямов, — бросает Джин с другого угла мастерской, бахая об стол картонной коробкой. — Вон. Не долларов, что очень жаль.       — Сколько?!.. — заглатывает слишком много воздуха Пак, ощущая, как тело больше не сопротивляется, и безропотно продолжает работать. — Половина тачки. Купил бы себе новую, что ли… Я себя продам — и то меньше денег выручу… Чтоб его.       — Памятная вещица или типа того.       Дело клонится к девяти вечера. Сокджин в ровной позе дремлет на рабочем месте, сложив руки на груди, и совсем не выглядит как спящий сотрудник — Чиминово бормотание летит в никуда и рассыпается об стены в точности, как и гайки из банки из-под краски. Звон остаётся в левом ухе глянцевым эхом.       Чимин опускает пистолет для распыления и окидывает нагромождения взглядом, останавливаясь им на единственном живом существе здесь. И Сокджину вот вообще всё равно, что Чимин может напортачить? Там, поцарапать машину? Или повредить датчики в электронике? Превратить двигатель в печь, а иномарку — в карету?       Чимин смотрит на мерно вздымающиеся плечи Кима.       Да, похоже, ему всё равно.       — Насчёт ситуации, — откуда ни возьмись басит его голос. Чимин не дёргается, просто поворачивая голову на звук. — Имя я твоё скрыл. Остаёшься тем же Ю Тэхо. То, что тебя до сих пор носит земля, можешь благодарить только моих ребят. — Голос его грубеет: он всё ещё не представляет, как можно было так по-крупному вляпаться. — Я не понимаю, вот нахрена? — Поворачивает голову и целый корпус тела. Чимин настораживается. Ким только это хотел сказать? Или ждёт расспроссов? Ловить нечего, их не будет. — Сказал же: починили байк — достаточно, вали. Попросил влезть туда, куда твой зад с рождения соваться не должен, — ладно, а ты…       — А может, должен, — неожиданно для самого себя говорит Пак, занявшись повторным натиранием лобового стекла Хёндая, пока сохнет покрытие.       Сокджин резко вдыхает, желая высказать ещё многое, но останавливается. Взмахивает рукой. Чимин незаметно сканирует каждый его жест из-под выползших на лоб прядей волос.       Нечто борется в нём, нечто разрывает Кима на две части — Чимин знает, как это выглядит, потому что проходил через сколотые материки самостоятельно. Это единственное, что ввергает его в размышления за этот день. Единственное, что донимает, пока он переходит к начистке шин до блеска и пока над ним не вырастает сонная фигура.       — Мелкий, у нас что, автомойка?! — Названный медленно поднимает голову. — Заканчивай и дуй домой.       — Сам дуй.       Рука двигается самостоятельно. Её останавливают лёгким пинком под зад.       — Снова ночевать будешь? Там пружины нестираные со времен Корё. Вали уже, своё отпахал. Я же вижу, что ты скоро здесь вместе с авто ляжешь. — Чимин не двигается, сидя на корточках спиной к Киму и упираясь локтями в бёдра.       — А сам чем ты тут занимался. — И оборачивается. — Помог бы хоть.       — Бумажки разбирал. Налоговая припёрла. — Сокджин складывает руки на груди и избегает пристального взгляда. — Ладно, спал.       Чимин отворачивается.       Всё же совершенно обычно. Потеряв связь с реальностью, он позабыл свои ощущения в ней?       — Что-то не сходится. Совершенно, — шепчет под нос Чимин, выравниваясь и отбрасывая тряпку в сторону железных дисков. Та не долетает, растягиваясь у ножки стеллажа. Он перекатывает эти подозрения во рту, подбирая слова, но они разбегаются. — Почему ты здесь? — останавливается на этих.       — Почему я не должен быть здесь?       Не то.       Чего-то не хватает.       — И правда, — кротко кивает Пак. Действительно: он сам тоже приходит на работу, когда взблагорассудится, почти всегда, почему бы этого не делать Джину.       Что-то донимает. Чимин отправляется в сторону раздевалок, по привычке глядя на цифровое табло сверху: уже одиннадцать. Куда канули два часа?       — Что такое, малой? — звучит со спины напряжённое. — Пытались сцапать? — смешок, а затем резкая задумчивость. Ким смотрит в пол, потирая подбородок, и бурчит: — Хотя не должны же, всё предусмотрели… К тому же…       Чимин напрягает плечи, понимая, что не желает об этом ничего слышать. Расспросит позже — и Ким, и он его сам.       — Крышу сдуло. Похоже, — отрезает. — Из зала меня не вышвырнули?       — Не, не вытурили. Нормально, приходи.       — В рассадник ненавидящих меня глаз. Прекрасно, меня устраивает. Буду новой грушей. Подвесят под потолок — загляденье.       — Кого волнует. Там вообще никого ничего не волнует, кроме кусков железа. — Сокджин опирается поясницей на столешницу, обводя взором широченный зал. — Как и нас здесь.       Пахнет сыростью — где-то протечка.       Чимин уходит в раздевалку. Оценивает свои негнущиеся конечности, годны ли они для тренировки сейчас, пока переоблачается в обычную одежду и натягивает на макушку свою панамку, чтобы прикрывала уши. В левом лежит ватный тампон, который Пак меняет из остатков аптечки в своём шкафчике. Раньше неотъемлемой вещью, появлявшейся везде, где был Чимин, были конспекты, а теперь — аптечки. С ума сойти просто.       Впрочем, он не испытывает к этому факту ничего, как и к своим мыслям. Всё ещё хочется в самое начало, где ничего не знал и думал лишь об одном — существенном, а не о том, как оно несущественно, однако он произносит это так просто, так расточительно, словно эти тяжбы ничего не весят: он уже их принял. Дал право на существование. Пусть живут, раз им так хочется. Он ведь сам хочет тоже.       Атмосфера улицы швыряет в его тело ветряные и морозные копья. Чимин вдыхает этот воздух, прячет руки, сопротивляется порывам, но собственная кровь сообщает ему, что не они — виновники тревожащих ощущений.       На знакомой улице под перекошенными зданиями и фонарными столбами он впервые чувствует себя лишним. Чимин натягивает на лицо медицинскую маску, чтобы было легче дышать, и отстраняет себя от истязающей вязкостью реальности.       Он снова не понимает. Не понимает, что чувствует, почему ускоряется, заостряет внимание на моргающем фонаре и жужжащих воздуховодах.       Но впившиеся копья, как чужие хищные взгляды, отравляют тело.       Когда рядом с ним громыхает дверь фургона покорёженного крытого пикапа, который, казалось, врос в эту обочину уже как несколько лет, Чимин очень, очень удивляется — не шуршащим звукам, а себе: он ведь на самом деле смог это почувствовать. Учуять приближение, сгустившийся воздух. А теперь — и охарактеризовать.       Он в то же мгновение срывается с места. На тесной местности разогнаться до максимальных скоростей, подавив страх и пряча его в бешено колотящихся руках, не кажется таким уж возможным, но плохая освещённость дворов и знание поворотов должны сыграть ему на руку.       Его не особо волнует, кто из головорезов за ним послал, и он абсолютно не хочет это узнавать, поэтому даже не оборачивается. У него нет времени жалеть о том, что он мог пойти другой дорогой, не послушаться Сокджина, не поверить ему о том, что всё под контролем. Ким ведь не властен над каждым, кто Чимину хочет его дурную голову откусить, и всё, что сейчас остаётся, — это уносить своё ноющее тело дворами, зигзагами и виражами через переплетения водопроводных труб.       Он надеется, что их развалюха в виде джипа не сможет сдивнуться с места, или обронит свой крытый то ли фургон, то ли прицеп — чёрт его резберёшь в этой темени, — и заглохнет. Однако в этот же момент где-то вдалеке шумит двигатель.       Чимину хочется злостно сплюнуть. Он сканирует местность на наличие открытых дверей, подвалов, ящиков, хоть баков — чего угодно, чтобы умыкнуть, чтобы скрыться из поля зрения и переждать. Потому что на своих двоих он этого сделать не сможет, потому что рёбра и диафрагма уже сдаются. Но прямо перед ним зажигаются фары, ослепляя. Безумный свет слезит глаза.       Бесшумно. Скрыто. Ему почему-то кажется, что он может проиграть в этом забеге. Один против толпы — он ведь даже не знает, сколько их там, и может просто стараться удержать дыхание ровным, а не сбиваться от жуткой паники, паднявшейся в горле.       Он резко меняет направление. Влетает во что-то твёрдое, ледяное, отчего несдержанно шипит. От разворота в сто восемьдесят слетает панамка, стёсываются об землю ладони. К боли не привыкать, это всего лишь ринг — лишь покрытие твёрже.       В глазах двоится. Стряляет в голову болью, непрошеными картинами недавнего прошлого. Жуткими, сколотыми, звучными. Выстрелами, после которых наступил вакуум. Горячей жидкостью, окрапившей лицо.       Он ведь мастер забывать, даже не преминув к действиям. Хлопок рук, щелчок пальцами, взгляд в небо — и его память очищается как по мановению. Ему ничего не стоит оставить всё в забытии, как и кончину отца, как и две отнятые жизни одним росчерком губ.       Он же помнит. Он же лишился слуха, он же уже как два дня мучается с этой жгущей, разрывающей грудь, тупой и тянущей болью, несмирением, которому нет названия, которому нельзя было его давать, которое необходимо было забыть, стереть, как ненужный размалёванный балласт.       Пак начинает поддаваться.       Визг шин. Чимин ныряет в узкий переулок, видя из него только один выход и молясь неизвестно кому, чтобы его не перегородили. Ныряет в освещённость длинной, широкой дороги — вот же чёрт возьми, отвратительное место.       Не видя и не слыша почти ничего, Пак сосредотачивается на всех тёмных пятнах, которые скачут, как полоумные, и одновременно стягивает с плеч рюкзак. Секунда — Чимин вышвыривает его под выемку ступенчатого свода и бросается бежать дальше.       Он уже знает, что не справится. Он не успеет дождаться полицию, он не успеет дождаться никого, потому что со спины на него уже несётся ревущий кусок металла. Он может молиться только на то, что его махинаций не увидели, ведь весь компромат на его настоящую личность — в личных вещах; и на то, что вот-вот сбоку вырастет новый поворот между домов.       Не вырастает.       Чимин успевает взять вправо, как машина с рёвом в ту же секунду цепляет его своим крылом, отталкивая в забитые решётками окон подвального помещения, и остаавливается. Прикрыв голову и здорово отбив себе колени, Пак сдаёт назад, тут же понимая, что не надо было отнимать руки от головы: в него прилетает размашистый удар.       В затылке убийственно стреляет. Чимина косит в сторону, на ступени, и даже очень удачно: его не успевают словить. Барахтаясь, как подбитый заяц, и вмазав кому-то ногой, он скачет по ступеням выше, помогая себе оттолкнуться от земли рукой. А ещё надеется, что эта громадная дверь открыта.       Но нет.       Чимину кажется, что его кости сейчас совершат бунт и покинут тело, больше не желая жить в этом опасном месте.       Чимин оборачивается, придерживая затылок, и замечает уже знакомые тёмные фигуры. Они молчат. Молчат и беззлобно, прицелено наступают.       Тяжкий вздох рвётся из груди непроизвольно. Думать остаётся совершенно мало времени, делать ставки не на что, поэтому Пак, уже не жалея себя и не сомневаясь, перемахивает через перила, даже зная, что по этой дороге он не убежит.       Спрыгивает с высоты он откровенно хреново. Он старается не думать о ноющей ступне, уже выдохшись настолько, что готов разразиться матами и проклясть на веки вечные всю эту мафию, у которой постоянно какие-то недовольства и похищения-отомщения, а у Чимина постоянно всё через жопу.       На его набрасываются со спины, как на бедного калеку, и Пак ощущает себя тем самым погнутым Рендж Ровером. Однако Чимин смог решить вопрос, как это безнадёжное корыто превратить хотя бы в коробку на ходу, и не опускает рук сотворить чудо с самим собой, хотя своими пируэтами он точно угробит себя намного быстрее.       Вдох, выдох — Чимин виляет влево, чуть не въезжая носом в асфальт, и удивляется тому, насколько гладко прошёл уворот. А потом понимает почему: его кривая поза и его головокружения абсолютно непредсказуемы. Вот это оружие, вот это арсенал. Превосходно, просто превосходно.       Теперь он просто надеется, что у Чонгука хватит ума самому сходить в магазин и приготовить себе поесть, а не ждать, когда Пак зайдёт туда после работы, потому что он вряд ли сегодня вернётся домой.       Приходится очень быстро реагировать, не давая окольцевать себя за шею, и пару раз получить по рёбрам, но прокатиться по земле и выдрать себе ещё несколько секунд, чтобы броситься наутёк.       Как же умопомрачительно убегать по широкой дороге, когда в пяти метрах у головорезов стоит заведённая машина, из которой вдруг вылезает водитель, и, умудрившись догнать Чимина, хватает его за капюшон. Тот задыхается, заносит руки, вцепляется в чужую и выгибается, целясь по сгибу руки и кое-как по нему попадая. Потом — в диафрагму. Уже не попадая, съезжая в живот, потому что руки трясутся так, что если бы они сейчас поменялись местами с ногами — то Чимин бы был уже за пятнадцать кварталов отсюда. Он мимоходом думает о том, что ему нужна ещё одна такая пара рук, которая бы взяла телефон, который он забыл вышвырнуть вместе с рюкзаком как самую важную улику против него, и позвонила хоть кому-нибудь.       Вдалеке сияют фары.       — Чёртов джип! — выплёвывает Пак и уворачивается от кулака. Впервые он благодарит свои кручения и верчения, которые все бранили на тренировках. Визитная карточка, мать её, думает он, видя несущиеся на него фигуры и водителя грузовика — коротенького мужичка, который здорово размахивает руками. Чимин понимает, почему его посадили водителем, когда громко кричит околесицу и, урвав момент, бьёт его в нижнее достоинство.       Мозг не работает. Джип приближается, около трёх человек скоро его настигнут, а он заперт между сгорбившимся водителем, который уже отходит от шока, и дверью заведённой машины.       Заведённой машины.       Глаза Чимина расширяются.       Ну, всё. Встревать — так по полной.       Он разворачивается, рвёт на себя пассажирскую дверь и мысленно ругает свои бесполезные слабые руки, потому что понимает, что как только он откроет свой рот — паника вырвется наружу потоком криков и ещё чего-нибудь, что ему вот совершенно сейчас не надо.       А потом Пак ныряет в салон. Находит взглядом на дверце торчащий кусок пластика, похожий на кнопку блокировки, и кулаком вбивает её внутрь, больше не видя, что там происходит снаружи.       Щелчок.       Старый автомобиль, механическая коробка передач. Никакого тебе автомата, никакой хорошей сцепки. Лабиринты, темнота и тусклые фонари. В прошлый раз у него была прямая дорога при свете дня, за спиной — два товарища и взорвавшийся бак. Можно было ползти хоть улиткой.       Он убьётся, он просто убьётся.       Чимин в панике видит всунутые в замок зажигания ключи с каким-то затёртым, заляпанным бмв-шным брелком и вдавливает педаль газа в пол, одновременно чуть ли не жонглируя своим телефоном. Он снова за рулём чужого авто и снова умеет водить в такой панике только как маньяк.       Нетерпение тому, как медленно колымага ползёт с места, убийственно. Хочется хоть биться головой об этот руль, но машина, похожая на старенький Субару, из которого сейчас собирают целые внедорожники, не сдаётся и едет дальше.       Уезжает он недалеко — на однополосной дороге зад его машины таранит джип. Чимин чуть не улетает головой вперёд, выставив руку на коробку передач и здорово её ушибив, пока машина с грохотом железа разворачивается боком от столкновения. Чимина бросает в дверь. Сориентировавшись, потому что ничего другого больше не остаётся, он снова втапливает газ, верит в седан всеми силами — и выкручивает руль. Со страху он рвёт его не в ту сторону — и с треском въезжает в фары джипа. Он смотрит на передачи и врубается, что для того, чтобы ехать назад, на механике нужна задняя передача. И сцепление.       Он умрёт. Он просто спалит это старое сцепление, машина заглохнет — и он умрёт.       А потом Чимин осознаёт, что пока его мозг орал сиренами, руки и ноги всё делали — теперь он мчится назад и не может разогнуть свою шею, чтобы посмотреть в зеркала заднего вида и никуда не вписаться.       Мутными глазами видя разветвление, Пак дёргает руль вправо. Седан закручивается назад, стёсывает заднее крыло о фонарный столб и буквально молит, чтобы ему переключили передачу, до чего Чимин додумывается только спустя истошные кряхтения машины. Разглядев на коробке передач четвёртую, он уводит рычаг туда — и, отпустив сцепление, как сумасшедший давит на газ. Седан недовольно бряцает своими внутренностями, пока стрелка скорости бежит всё выше и выше. Пак безумным шёпотом молится, чтобы капот не начал дымить.       С отлетевшего на соседнее сидение телефона доносится вибрация. Чимину приходится выстрадать движение, чтобы принять звонок.       — Ты забыл сложить в свой шкафчик вещи и закрыть его, — лениво тянет Сокджин, в то время как Чимин охладевшими и покрывшимися фиолетовыми пятнами руками пытается не разбиться насмерть. На повороте дороги машину чуть заносит, даря Паку ещё один сердечный приступ. — Ты даришь их мне?       Позади громко, свирепо сигналят. Чимина подбрасывает на кресле от паники.       — Пиздец, пиздец, пиздец!!! — стянув с лица медицинскую маску, ревёт Пак как можно громче, чтобы Ким точно его услышал. — Всё! Еду! Блять! — Речь не стыкуется. Хочется схватиться за голову и орать, что Чимин и делает, не слыша шквала мата и вопросов в ответ. — Меня ловить хотят! Уже ловят! Блять пиздец просто пиздец я украл у них машину! Еду?.. Куда я еду? Очередь! Полоса с машинными… блять, очередями, как их?!.. Пробками! Кольцо с пробками! Что делать?!..       — Сейчас буду!!! — в такой же интонации орёт на Пака Джин.       — Где ты будешь, я это кольцо сейчас проеду!!!       — На второй ветке давай вправо!!! Потом ещё раз вправо!!! Выезжай на промзавод! На какой ты машине?!       — Седан! Светлый!       — Первое кольцо?!       — Я что, знаю, какое оно по счёту?!       — Да хоть что-нибудь опознавательное дай!       Вместо капота начинает дымить мозг, в который наконец-таки приходит нужная картинка.       — Бензин!!! — восклицает. Следит и за скоростью, и за дорогой, и за собой, и при этом старается ещё и связать слова. — Бензо… Блять, бензоколонка эта сраная, заправка там, господи!..       Голова отключается, как и вот-вот — Чимин, который успевает подумать только то, с какого чёрта ему ехать в безлюдную сторону, когда легче было бы гнать вперёд, в центр района, а потом понимает, что тот джип может с лёгкостью его догнать и уже делает это.       Пак плюёт на всякие указания, резко выкручивая руль. Его отшвыривает головой в стекло водительской двери, но недостаточно для того, чтобы его разбить, потому что он предусмотрительно закрывает её локтем. Рука тянется звонить во все существующие инстанции, лишь бы его только достали из этой ситуации и из этого района, но телефона на том же месте не оказывается. Зато перед машиной вырастает здание, отчего Чимин панически отпускает газ — и снова виляет.       Машина гремит так рьяно, будто вот-вот развалится. Пак сознаёт, что въехал в лабиринты спального района, и сворачивает огромное количество раз, пока не снижает скорость и не соображает, когда успел отключиться Ким и где этот чёртов телефон.       Последний, оказывается, валяется за креслом. Гася двигатель, Чимин бросает машину как попало и выносится из неё, как из прокажённой, тут же протирая собой землю. Приходится силами встать, давить в себе тошноту, без остановки сглатывая, и дышать открытым ртом, выискивая место потемнее между чужих частных домов.       Мобильный в трясущихся руках вибрирует. Сокджин. Пак свайпает влево раза с десятого.       — Ты где?!       — В пизде, — почти задыхаясь, зная, что закроет глаза, остановит свой шаг — рухнет без сил. Ким свирепо ругается и словно не находит себе места. Чимин снова чувствует чужие непрошеные ощущения, как Кима будто бы разрывает на части неуверенностью. Чимин слышит это в одном последнем слове и сетует на своё подорвавшееся самообладание. — В спальнике… — Вертит головой. — Розовый дом. Всратый какой-то. Убийство, какой он уродливый, просто ужасно, безумие, просто безумие…       — Так! — рявкают на ухо. Звон раскалывает правую часть головы. Чимин крепко сжимает кулаки: никакого стресса, говорили они, никакого холода. — Не сходить с ума. Сейчас буду.       Теперь разрывает Чимина.       Он знает, кому нужно звонить. Кому необходимо позвонить. Но разве это рациональный вариант? Разве можно в такой ситуации подставлять и его?! Времени нет.       Да или нет?!       Ярчают впереди фонари. Шарахнувшись, Чимин прячется за живое ограждение у этого вырвиглазного строения.       — Вижу кого-то, — шепчет он в трубку и давится последним слогом.       — Это я, — отвечает Сокджин с заминкой. — Скорее всего.       Нечто диковинное забирается Чимину под рёбра, словно то самое несмирение к жизни, вечно тыкающей его носом в правильные решения и требующей пойти им навстречу. В нём бурлит это чувство, эта острая, странная и кипящая необходимость пойти наперекор.       — Это не ты, — бросает Пак и, отняв телефон от уха, вышвыривает его под ограждение.       Предчувствие. Если что-то в нём требует поступить так, а никак иначе — зачем ему прислушиваться к другим людям? Они ничего не знают, потому что не они стоят на пересечении велосипедных дорожек, не они прячутся за деревом, не они чувствуют, что что-то не так.       Мимо медленно проезжает чёрный, покорёженный джип. Чимин врастает в дерево, практически не дыша.       Потому что в конечном счете Пак оказывается…       Скрипят шины.       …Прав.       Он бросается наутёк. Волочит за собой ноги, чувствует, как всё его напряжённое тело сдаёт позиции, и хочет голыми руками вытащить себе диафрагму, чтобы самому качать воздух.       Нужно было больше бегать, нужно было брать не час кардио, а два, нужно было больше учиться — и не попадать в такие ситуации. Но он попал. Влетел по полной.       Розовый, розовый дом.       Очень, очень странно.       На этот раз Чимина оглушают одним точечным ударом.