незнакомцы среди нас

Пальцы крепко сжимают железную тонкую ручку, запах металла вживляется в шершавую кожу ладоней. Они словно покрыты несмывающимся налётом грязи и пыли, избавиться от которого невозможно. Не теперь, когда город пал и вместо сияющих неоновых вывесок молов, остроносых телебашен и небоскрёбов с их стеклянными громадными витражами улицы усеяны обломками бетонных плит, ржавыми металлическими конструкциями и человеческими муками. Город молчит и не восстаёт из пепла – жизнь теплится лишь в узких беспросветных уголках. Шуршат листы печатной бумаги в руках, трескаются грубо рубленные деревяшки в костре, бряцает алюминиевые крышки, под стёгаными одеялами трясутся дети, а взрослые глядят печальными глазами на мир и из последних сил прогоняют смерть. В голодном бреду они путают белое и чёрное, и мысль об убийстве собственного ребёнка больше не кажется гнусной и ужасной. Дефицит продуктов питания и лекарств обнажает чёрную сторону души. Ни у кого нет права обвинять друг друга в том, на что они идут ради себя и своих близких. Пока есть шанс на выживание, билет в завтрашний день, люди будут выгрызать его из мёртвой земли зубами. Спасение – это бумажный код. На еду, на воду, на медикаменты и средства первой необходимости. Достать их возможно лишь одним способом – обменом старинных вещей или реликвий на купон. Разнообразные, так называемые «кладбища» открываются в отдалённых районах и становятся монополистами на рынке торговли, обогащая исключительно владельцев и государственный аппарат. И никакого мятежа или попыток поднять людей на восстание не наблюдаются на периферии городских руин. Истощение и голод толкают людей в выгребную яму конформизма. Тоска и боль сочатся из их тусклых утративших надежду глаз. Страждущие и нуждающиеся выстраиваются в длинные очереди-колонны, ведь каждый ждёт момента, когда торговец безразлично бросит им проштампованный жёлтый кусок бумажки, способный продлит их жизнь. Сыльги стоит уже третий час, и скоро её очередь подойдёт. Она старается отогнать от себя обременяющие мысли о бьющейся на дырявом матрасе в лихорадке сестре и о том, как её руки ноют из-за тяжести в руках. Осталось совсем чуть-чуть, и она получит то, что спасёт её младшую сестру – купон, обменять который она помчит в центральную аптеку, единственную с более-менее не скудным выбором. Она меняет правую руку на левую и наоборот, другой она периодически растирает плечо, чтобы слегка согреться. Драная тёмно-красная фланелевая рубашка едва ли греет, но Сыльги не сдаётся. Ей придаёт сил наглядная картинка впереди: один человек, второй, третий – все отходят от стола торговца с выражением лица, передать которое довольно трудно словами. Это будто бы узнать о том, что любимый человек родил сына или дочь, или школьная любовь мальчика-подростка приняла его хрупкие, как стебель цветка, чувства. Что-то спасительное и запредельно радостное. Сыльги улыбается с натугой, чувствуя, как новые трещины образуются на губах и трескаются подсохшие старые, в ранках слабо жжёт от слюны. Это пустяк. Физическое изнеможение, тремор в руках и ступнях, скукоженный недоеданием желудок не дают забыть о кошмаре, в котором они застряли. Но терпеть – это то, чему необходимо научиться в новом мире, и Сыльги учится, прилагая всю силу своей воли. Не вовремя вспоминается то, как красиво и тепло улыбается младшая сестра. Самым лёгким поступком для Сыльги было бы отдать всё, что у неё есть – своё сердце, – за здоровье и улыбку сестры. Сыльги закусывает щеку, морщась, прогоняя от себя счастливые воспоминания, разрушающие её выдержку. Кто-то сзади толкает в спину и рыком бранит Сыльги за неуклюжесть, хотя ничего дурного или грубого она не сделала. Мужчина с бритой головой и в джинсовом комбинезоне нагибается ближе к лицу Сыльги и пытается напугать. Его налитые кровью и ненавистью глаза и густые брови отталкивают. – Убери свой грёбанный магнитофон, не то кости не сосчитаешь! Сыльги поджимает губы, двумя руками сжимая ручку бумбокса. – Усекла? – рыкает мужчина, хватая за рубашку и встряхивая Сыльги. Она прижимает к ногам подарок мамы, магнитофон больно ударяет по ногам. Но так просто она не сдастся. Голос мамы, напевающей колыбельную о странствующей по небу луне, звучит в голове, и Сыльги чувствует, её призрачное присутствие за спиной, то, как маминв ладонь касается её спины и мягкий, словно горячий воск, голос шепчет о том, что она сильная и должна постараться ради младшей сестры. В ответ Сыльги смотрит без страха. – Ты что, немая? Молчание – как способ избежать конфликта, воспламенившегося по вине озлобленного и мерзкого человека. Он словно искал малейшего повода и по стечению глупых обстоятельств напоролся на вид тщедушную, но вполне храбрую девушку. Мужчина всё не унимается, тормошит, едва ли не рвёт без того дряную ткань и рявкает: – Да задолбала, а, ну, проваливай! Пробует выпихнуть из очереди, но ничего не выходит. Сыльги вцепляется одной рукой в лямку джинсового комбинезона. Мужчина горланит и требует отпустить, доходит до того, что он звонко хлопает Сыльги по щеке. Несколько секунд вязнут в тишине, Сыльги не произносит ни звука – этому ничтожеству она не покажет свою слабость. Лишь слёзы предательски скапливаются в глазах. – Прекратите, пожалуйста. Вы делаете больно девушке, – пробует заступиться стоящая в очереди за мужчиной женщина с тугим пучком седых волос. На её переносице поцарапанные очки, она прищуривается, чтобы разглядеть лучше. – Отстань, старая корга! Не суй свой нос в чужие дела! – мужчина угрожающе тычет пальцем в женщину. Воспользовавшись упущение мужчины, Сыльги разжимает его ослабевшую хватку и громко кричит о помощи, зная, что на всех кладбищах действует один нерушимый закон – все люди, приходящие сюда, равны и никто не имеет права нарушать очередь. В мгновение ока полицейские устраняют источник проблемы: под руки выводят нарушителя с территории, а он не прекращает вопить о несправедливости и проклинает строй, против которого никогда не сможет пойти, потому что трусы всегда прячутся за своей обманчивой внешностью. Сыльги выдыхает с облегчение и мягко улыбается женщине в очках в благодарность. Она занимает место отвратительного типа, что не может не радовать девушку. Наконец наступает очередь Сыльги. Её бумбокс оценивают по всем стандартизированным меркам для конкретного кладбища металлических устройств: вес, габариты, работоспособность, а также историческая сводка, получаемая от (не)зависимого судьи-учёного. Памятка прямиком из середины двадцатого столетия – довольно редкостная вещица. Торговец ухмыляется Сыльги как-то опасно и коварно и протягивает в своих чумазых руках три купона. Один из которых она сможет обменять в аптеке. Один с зелёной наклейкой, что означает – она сможет выбрать любое лекарство, которое ей необходимо. Счастье как густое облако окутывает моментально, но не убивает, а волнением и дрожью прошивает всё девичье тело. Сыльги благодарит и кланяется. Из глаз всё-таки прыскает пара солёных капель. Она бежит стремглав, по пустынным улицам, среди погребённых под завалами костей и мусора; она огибает, спотыкается, падает, поднимается и снова бежит. Рваный темп и нехватка воздуха рвут лёгкие. Они пылают, но Сыльги плюёт на попытку отдышаться и вваливается в аптеку, где она встречает относительно небольшую очередь – счастливчиков, которым тоже повезло получить купон с зелёной наклейкой. Когда девушка-провизор берёт из трясущихся рук Сыльги купон и вежливо просит подождать, а сама удаляется в глубь комнаты, Сыльги крепко цепляется пальцами за стойку и отсчитывает секунды. Ровно через двадцать две девушка возвращается, и в её руке Сыльги отчётливо разбирает ампулу и шприц. На мгновение сердце Сыльги сжимается и словно рвётся на куски. Девушка-провизор спотыкается о порог.