незнакомцы среди нас

Настольная лампа гудит и рассыпает по столу неприятный искусственный свет. Тэхён привычно легко подкладывает ткань под иглу, стопой жмёт на педаль и щурится, скручиваясь над швейной машинкой. Крупные тени падают на ладони — ему приходится присматриваться. Он должен закончить заказ, который взял на дом — ещё пять однотонных небесных рубах. Тэхён бросает взгляд на выкройку и в уме расписывает план работы на ночь. Дома ему труднее работать в тишине, не слыша, как Чонгук в гостинной напевает что-нибудь, мучая школьные задания по биологии или химии или же не слыша стука пальцев Намджуна, сидящего в кресле за книгой «одобренной» литературы. Слово «пропаганда» — неправильное слово, злое и опасное, правительство учит быть послушным и глухим, оно учит бояться и молчать. Они лишь могут позволить себе вспомнить о нём на мгновение, когда боль беспощадно стягивает сердце и крик застревает в глотке. Лёгкие рвутся от громкого бесконтрольного кашля, но протест твердеет внутри них, изредка просыпаясь вместе с головной болью. Привыкание ведёт к смирению, страх потери — больше страха за собственную жизнь. Они сгибают головы, каждое воскресенье посещают публичные собрания, на которых исполняют песни, чьи тексты они стараются не пускать в свои сердца. Они прилежно исполняют свою работу и трудятся так много, чтобы получить так мало, однако именно это обеспечивает их призрачную безопасность. В своих отважных сердцах они прячут все истинные желания, но лишь у Тэхёна ненависть вырывается наружу. Изредка, но отчётливо она проступает в глазах. Тэхён вдруг режет палец о ножницы, морщится и прикладывает место пореза к губам. Они слегка окрашиваются в красный и тревожный. Неприятный стальной вкус вяжет во рту. Крайне редко он делает ошибку и ранит себя. Но ведь сегодня последний день. Тэхён вдавливает ноготь в рану и кривится, чувствуя, как осознание приближающегося конца раздавливает его. В блеске его красивых глубоких глаз разлиты усталость и отчаянное бессилие. Ему горько. Он не может поверить в то, что Намджун выберет их, а не свой долг перед государством. Звон ключей отвлекает. Тэхён шмыгает носом и выпрямляет спину, чтобы увидеть входящего в квартиру Чонгука. Его куртка горчичного цвета с тёмно-синими полосками на рукавах выглядит плохо: вся в пятнах засохшей грязи и словно пожёванная множеством рук. Чонгук машет ему и улыбается разбивающее светло и добро, он восторженно заявляет: — Учитель похвалил мой рисунок! Он размахивает листом бумаги и затем прислоняется плечом к стене, чтобы разуться. — Правда он совсем неправильно его понял. Чонгук хмурится, рассматривая собственное творение. Придерживаясь за стенку, он скидывает кеды в общую корзину и проходит внутрь. Его отчего-то влажные носки оставляют следы на деревянному полу. Скорее всего, он промочил ноги, потому что не следил куда ступал или же кто-то помог ему ступить нетуда. Тэхён наблюдает за младшим и вдыхает серый тонкий воздух их непростой жизни — в нём он ощущает спасительное облегчение, потому что Чонгук и есть само облегчение. — Ну, посмотри, хён. Разве это похоже на встречу двух товарищей по службе? Чонгук подходит к столу и протягивает над швейном машинкой рисунок Тэхёну. Тот принимает аккуратно, отложив от себя моток с нитками и ткань. Некоторое время Тэхён молча рассматривает штрихи. Жуя нижнюю губу, Чонгук стоит и суетливо чешется. Его волнение перед старшим такое чистое и наивное, что вызывает улыбку. Тэхён видит совсем не то же, что разглядел учитель в школе. Через несколько секунд он поднимает взгляд и одобрительно кивает Чонгуку, мягко улыбаясь. — Мы видим с тобой одно, Чонгук-а. Жаль, что другие вынуждены видеть другое. Чонгук, кажется, не понимает, протяжно мычит. На самом деле, ему не нужно «понимать», он чувствует ярко и глубоко, настолько, что удручённое молчание Тэхёна или тяжёлый взгляд Намджуна могут довести его до слёз. Когда горячие пальцы Тэхёна сталкиваются с прохладными Чонгука, чтобы вернуть клочком бумаги, старший замечает что-то подозрительное и пугающее на коже младшего. Становится понятно что это, и Тэхён сжимает челюсти и пытается словить чужую ладонь. Глаза наполняются яростью. Чонгук замечает это и робко прячет глаза за густую чёлку. — Покажи мне свою руку, Чонгук! Чонгук боязливо прикрывает её другой ладонью и не решается. — Ну же! Распухшие пальцы усыпаны фиолетово-розовыми кровоподтёками, кое-где воспалились кривые царапины и стёсанная кожа, остатки грязи застряли в уголках ран. На это невозможно смотреть, на это не хочется смотреть. Сердце Тэхёна безропотно прокалывают болью, людская жестокость колет зверски. Он не знает, куда бы они смогли убежать из мира, в котором они застряли. Наверное, уже слишком поздно искать убежище — ужас проник всюду. — Хён, — Чонгук пробует вернуть Тэхёна к себе, — оно только чуть-чуть больно. Я промыл раны почти сразу. Тэхён вздыхает надсадно, смаргивая пару слёз, и отворачивается, чтобы желание прикоснуться утихло. — Пойдём. Я приготовил карри. Голос сухой и безжизненный как осенние листья, он словно трескается с каждым словом и вдохом. Чонгук слушается, потому что однажды он словил себя на мысли, слыша из соседней комнаты, как ругаются старшие из-за него, что им, — Тэхёну и Намджуну, — сложнее в несколько тысяч раз, ведь они обязали себя защищать Чонгука, заботиться о нём. В один день это изменится, и роли непременно поменяются. По крайней мере, это то, к чему Чонгук стремится. Они ужинают вдвоём, почти не разговаривая и обмениваясь молчаливыми взглядами. Тэхён смотрит пронзительно, его глаза блестят остро, накопленные сожаление и боль смешиваются с нежностью, которую пробуждает в нём Чонгук. Вина же в чонгуковом кровотоке горчит, и он понимает, что одного его желания — не доставлять старшим проблем, — недостаточно, он ещё слишком слаб, неопытен и беспомощен. Ему нечего предоставить своему хёну, чтобы убедить — он справится и постарается не потревожить их. Настенные часы мерно тикают, и в этом уютном мягком звуке они ожидают Намджуна. Пока Тэхён аккуратно обрабатывает раны Чонгука, смазывая их маслянистой, приятно пахнущей мазью с лавандой, и забинтовывает ладонь, Чонгук играется свободной рукой с прядками волос Тэхёна, то и дело отвлекаясь и растягивая губы в тёплой очаровывающей улыбке. Пальцы крепко цепляются за загривок в тот самый момент, когда Намджун тихо отворяет дверь. Прямоугольные очки Намджуна ловят пряный тусклый свет лампы и бликуют, как только он поворачивает голову в сторону парней. Он смотрит всего несколько секунд. Этого достаточно, чтобы Тэхён прочитал в тёмных уставших глазах ответ на свой вопрос. Сердце сжимается от горькой боли. Тэхён резко поднимается на ноги. Он скрывается в коридоре, убегая от априори ненавистного и мучительного разговора. Чонгук улыбается однобоко, чуть растерянно, а потом мягкими розовыми губами шепчет Намджуну: — Вот и ты, хён. Намджун улыбается слабо, но согревающее. Его строгий тёмно-пепельный костюм умеет лишь отторгать любовь и нежность, но Чонгук знает, что скоро старший снимет его и дышать всем, — Намджуну в первую очередь, — станет чуточку легче. — Здравствуй, Чонгук-а. Пахнет вкусно. Тэхён приготовил карри? — тихо спрашивает, проходя внутрь и оставляя на кресле свой коричневый портфель. — Да, — оживлённо отвечает Чонгук и подскакивает прямо к страшему, заключая в тугие объятия. Намджун расслабленно выдыхает и ближе прижимает к себе Чонгука. Быстро подмечает перемотанную ладонь, интересуется и изнурительно долго молчит после рассказа младшего. Казалось бы, когда им удаётся поймать мгновение теплоты и счастья, уюта в конце концов, в их жизнь врывается страшное и неприятное нечто, разрушающее хрупкое, как песочный замок, спокойствие. — Не волнуйся, хён. Со мной всё в порядке. Но Тэхён-хён расстроился из-за меня, а я так не хочу доставлять вам неприятности, — Чонгук бубнит себе под нос, смущаясь своего выедающего чувства вины, которое выкручивает его внутренности в разные стороны как неисправные механические запчасти. Он помогает Намджуну снять пиджак и целует сухими горячими губами в заднюю часть шеи, когда желание прикоснуться к старшему целиком поглощает его. Намджун прикрывает глаза и хватывает заведённой за спину рукой Чонгука за кофту, поворачивает голову и с улыбкой говорит: — Ты никогда не станешь для нас обузой, Чонгук-а. И чтобы ни случилось, мы с Тэхёном те, кто будем рядом. Постарайся запомнить это. Большие и ясные чонгуковы глаза зажигаются и искрят большим ослепляющим фейерверком — этот фейерверк и есть любовь, и есть благодарность. Намджун отказывается от ужина, вместо этого он идёт в комнату Тэхёна, где тот старается шить. Некоторое время оттуда не доносится никаких громких звуков. Чонгук подозревает, что разговор выдаётся крайне тяжёлый и угнетающий. Единственное, что улавливают уши, это голос Тэхёна, он дрожит и словно рвётся на куски — ему наверняка сложно говорить из-за боли и отчаяния. Тэхён всхлипывает, стараясь вдыхать и выдыхать, как можно тише, чтобы Чонгук не услышал, но он всё равно слышит и кривится, жмуря глаза. — Ты думаешь, что сможешь защитить нас, но ты бросаешь нас здесь. Это самый жестокий поступок, который ты мог совершить, хён. Но, возможно, однажды я пойму тебя, — говорит Тэхён. Ответ Намджуна Чонгук не может расслышать, в ушах звенит и сердце бьётся гулко. Через пару минут старшие выходят из комнаты, Намджун не отпускает тэхёнову ладонь и, кажется, на щеках Тэхёна медленно подсыхают дорожки солёных слёз. На ночь они устраиваются на диване, который с лёгкостью вмещал их троих много лет назад, когда ещё радость жила в стенах их квартиры. Тогда она ещё ощущалась вибрацией в каждом предмете мебели, в каждой мелочи, стоило только приложить ладонь, и они могли почувствовать её. Они всегда спали втроём на диване, когда расставаться не хотелось даже на время сна. Истории, что они рассказывали, переплетались между собой, горячий воздух рвался из их тел вместе со смехом, и они закашливались, но всё равно продолжали болтать, потому что говорить хотелось обо всём, что скапливалось в их чистых сердцах. Сегодня они ложатся на прохладную простынь, тесно прилегая друг другу, и молчат. Они выросли и поэтому знают — слова очень просто ранят и оставляют после себя рваные рубцы. Чонгук лежит посередине, его обнимает со спины Тэхён, а он в свою очередь грудью прижимается к спине Намджуна. Они обмениваются теплом и щекочут кожу своим дыханием. Каждая последующая минута отнимает у них жизнь. — Я люблю вас, — шепчет вдруг Намджун. Он вкладывает в эти слова всю свою любовь и своё прощение. Его глаза наполнены слезами и подбородок подрагивает. Его сердце не выдержало бы, если бы он в эту минуту увидел лица парней. Неизвестно сколько они лежат без сна, в самой болезненной и убивающей тишине в их жизни. Чонгук просыпается первым, морщится из-за пустоты и холода под своей рукой. Он вздрагивает и резко поднимается в постели. Прерывистое частое дыхание высушивает его манящее невинные губы, а глаза сжимает сухая боль. Притворяющийся спящим Тэхён дрожит под махровым одеялом, закусанная между зубов подушка приглушает бесконтрольный плач. Намджуна в комнате нет. На кухонном столе оставлен открытый фотоальбом, где-то ближе к середине на одной из сторон отсутствует фотография — та, где они втроём звонко смеются и их лица перепачканы в краске. В тот день они раскрашивали стены в комнате Чонгука. И жизнь тогда не имела такой простой магической силы — обрываться в одну секунду.