Призрак, Архангел и два кота

— Вёл за корону смертный бой Со Львом Единорог… Марьяна так и подскочила на кровати, широко-широко раскрыв глаза. И вспомнила всё. Вот он, совсем рядом с нею. Молодой, сильный, радостный Николай Караченцов… «Каково это: потерять возможность петь и нормально разговаривать на долгие годы, а потом вновь обрести голос? — прерывисто вздохнув, подумала Марьяна, которая не мыслила жизни без пения. — Как же тут не радоваться? Как же не орать во всю глотку? Тем более что соседи его не слышат…» Лучше бы слышали… Будь он живой, Марьяна могла бы прикоснуться к нему. Протянула бы руки — и почувствовала, как её нежно прижимает к сердцу сильный, добрый, родной для неё человек. И они сидели бы так до её окончательного пробуждения — как сидели по утрам Малыш и его мама из сказки про Карлсона, который живёт на крыше. Но его, Призрака, не обнимешь — как бы он сейчас ни был похож на живого человека. На орущего во всю свою караченцовскую глотку человека… — Вставай, засоня! — не менее громко, чем пел, воскликнул он. — А… сколько времени? — Половина одиннадцатого. — Ой… Так я… правда без лекарства столько проспала? — Уфф… — сразу же заметно сник Призрак. — Что такое? — вскочила с кровати Марьяна. — Ой… Будь вы живой — я сказала бы, что вас бессонная ночь измучила. Но призраки вроде бы не спят… — С чего это ты взяла? — Ну… так думала… почему-то. — Неправильно ты думала. Призрак — это душа. А душе отдых нужен. И поэтому призраки, оказывается, тоже спят… Вот только мне в эту ночь покоя не было. Только ты заснула — чувствую, что сейчас проснёшься. Усыпляю снова… Сажусь в кресло, начинаю дремать. И тут — крики, стоны, слёзы… Я — успокаивать… А потом ты опять всё время проснуться норовила. Душа неприкаянная… Не слышал я ещё, чтобы во сне кто-то так горестно стонал и вскрикивал… Что ж ты такого сделала, что тебя кошмары мучают да сон десятой дорогой обходит? — И я много чего наделала, и со мной делали. Но не с утра же об этом… Вы… простите меня, Николай Петрович. Замучила я вас… Может, сегодня вечером я лучше лекарство выпью? — Нет уж. Твой сон — моя забота. Причём главная… Организм твой от лекарств отдохнуть должен. Так мне сказали… — Архангелы? — Да… Ну, ты пока делай свои дела, а я буду на лавочке. Как управишься — подойдёшь к окну и рукой мне помашешь. Хорошо? — Николай Петрович… Ну чего вы будете на лавочке сидеть да ворон считать? Вы, пока я возиться буду, к своим родным слетать успеете… Разве нет? — Успеть-то успею, — ещё сильнее нахмурился Призрак. — Да не велено… Сказано: подле тебя быть. И всё. — Не всё! Архангелы!.. — Чш-шш! Не кричи так — соседи же слышат. А они даже шёпот твой разберут. — Архангелы… Прошу, отпустите Николая Петровича к своим, в Москву. Он же тоскует по ним. Пусть они его и не увидят, но всё же… Прошу вас… — Спасибо, Марьяша… — тихо вздохнул Призрак. — Архангел Михаил сказал, что можно. Два часа дал. — Вот и чудесно! Я как раз столько возиться и буду. — Тогда выпускай. А как время пройдёт — в окно выглянешь. — Идёмте… Распахнув дверь, Марьяна выпустила Призрака. А потом снова закрылась изнутри на шпингалет и направилась в ванную. Так и прошли эти два часа: туда сходи, то сделай… Завтрак приготовь, да поешь, да оденься, да башку седую причеши… — Пора, — пробурчала она себе под нос, когда все утренние дела были наконец переделаны. И, подойдя к окну, увидела Призрака. Правда, он не сидел на лавочке: там, как всегда, расселись болтливые пенсионерки из её подъезда. Призрак же стоял, прислонившись к старому каштану возле лавочек. Ну как живой… — Николай Петрович… — невольно прошептала она, замахав ему рукой. — Идите, я сейчас открою. Если Архангелы услышали её шёпот — может, и он… Начисто забыть об этой мысли её заставил невесёлый — хотя это очень мягко сказано — вид Призрака. Ни слова не говоря, он вошёл в комнату и медленно сел в кресло, стоящее боком к стене (Марьяна любила сидеть в нём, когда смотрела телевизор). — Николай Петрович… — наконец отважилась она прошептать, взявшись за подлокотник и тяжело, неловко опустившись на колени возле кресла. — Мой Родной… Сейчас бы провести ласково ладонью по волосам Призрака, потереться лбом — как котёнок — об его плечо… Да невозможно это. Что же тогда? Что тут сделаешь, если никакие слова сейчас не помогут, а только разбередят ему рану? Ждать. Просто ждать. Просто быть рядом… Наконец он отнял руки от заплаканного лица. Всхлипнул… Как страшно видеть плачущим такого сильного, мужественного человека… Ну, пусть у него уже нет тела, но душа-то — вот она. — Люда вся в чёрном… — заговорил наконец он, уставившись куда-то вдаль. — И лицо у неё прямо почернело всё. Внуки плачут… Друзья… пришли… — Томитесь тут, как в клетке… — одними губами прошептала Марьяна. — Ни к своим вернуться, ни в Рай попасть… Хватит! Хватит цирка этого… Я не Аладдин, а вы — не Джинн, чтобы каждое моё желание исполнять. Сейчас я… не Архангелов — нет, самого Всевышнего попрошу. Вот так, на коленях… — Что?! — взглянул наконец на неё Призрак. — Ах ты глупый ребёнок… Вскочив с кресла, он опустился рядом с Марьяной на одно колено. И зашептал горестно-ласково: — Вставай… Вставай, маленькая… Проглядел я опять. И даже помочь не могу… Попробуй потихонечку встать. Я же знаю, что тебе сейчас больно. — А вам ещё больнее, — на какой-то миг сжала она зубы. — Господи, прошу Тебя… — Не надо! Не надо Его просить… Ты подумала, о чём просишь? Ты же помощи Его сама себя так лишишь. Он меня послал, чтобы тебе помочь… Вставай… Люда справится — ей Андрюша поможет. Они сильные, потому что вместе. А ты… — А-а-а-ай! При первой попытке встать с колен Марьяна не удержалась от крика. Шутка ли — простоять на больных суставах… а сколько времени-то прошло? Много, наверное… Но она не замечала своей боли, пока пыталась утешить родное существо. С нею такое случилось впервые… Нет, она не будет больше кричать — хотя боль такая, что пятна перед глазами пляшут. Ему-то, Призраку, и без неё боли хватает. Ещё плотнее сжав зубы, она снова ухватилась за подлокотник кресла. И представила, зажмурившись, что это сильная мужская рука. Рука того, кто сейчас рядом с нею, но не может к ней прикоснуться. — Умница моя… — услышала она, кое-как поднявшись на ноги, родной низкий голос. — Садись-ка в кресло. Сейчас, сейчас всё пройдёт… И она села. А Призрак замер, держа ладони над самыми её коленями. — Как тепло… — тихо-тихо сказала Марьяна. — Как хорошо… Не болит больше. Прошло… Хороший вы мой… — Я бы так не сказал, — чуть улыбнулся он. — Но я исправлюсь… Давай-ка жить дальше. Всё будет хорошо. И у моих родных, и у тебя… Включай-ка своего старинного друга — тебя работа ждёт. А я посплю пока… А проснусь — чтобы восемь тысяч знаков с пробелами было переведено. Поняла? — Поняла! — весело вытянулась в струнку Марьяна. — Включаю… А чего это вы в кресло сели? — Спать… — Не валяйте дурака — ложитесь на кровать. — Да? — Ну, а чего?.. Вот это другое дело. Отдыхайте. Я буду тихо-тихо сидеть… И Призрак заснул. А Марьяна, вслушиваясь в самую чудесную на свете музыку — спокойное, мерное дыхание родного существа, — принялась за работу. Работа эта — переводить с английского художественную литературу — была для неё одновременно благословением и каторгой. Благословением — потому что именно благодаря этой дистанционной работе (а на обычную-то кто возьмёт человека, который шарахается от других людей?) получила она возможность зарабатывать на жизнь самостоятельно. И пусть в этой съёмной квартирке бывало иногда холодно и голодно, а не променяла бы она эту жизнь ни на какую другую. Купянск-то родной вон как близко — значит, с ума не сойдёшь. А каторгой — потому что книги для перевода почти всегда ей давали, по её мнению, удивительно мерзкие. Вот и сейчас — то занудство, то волосы дыбом от ужаса встают… Почему никто не пишет сказок? Неужели все чудесные книги — такие, как сказка «Хроники Нарнии» — уже написаны? С этими привычными уже мыслями Марьяна стала потихоньку продираться сквозь текст очередной кошмарной для неё книги. И на какую-нибудь онлайн-игру не отвлечёшься: теперь её работу каждый день проверять будут. Только вот… сколько их будет — этих дней? Так, не отвлекаться… Как говорится, раньше сядешь… Ну вот — слава Богу, есть восемь тысяч знаков. Так, глядишь, и в срок поспеешь. А значит, и голодать не будешь. Ладно, хватит мечтать: время-то летит ой-ой как быстро… Домой уже скоро пора будет. На волю… Тихонечко встав из-за стола, Марьяна пошла на кухню и наварила полную кастрюлю рисовой каши. Половину до поездки домой съесть, половину — сразу по возвращении. А с ветчиной вкусно-то как будет… Ну вот, пусть остывает пока. А сейчас… — Николай Петрович… — негромко, ласково позвала она, сев на краешек кровати. — Просыпайтесь, хороший мой… Я всё сделала. — И чего ты опять плачешь? — Да разве это слёзы? — тихонько всхлипнула Марьяна. — Так, пфуги… Просто я радуюсь, что вы здесь, со мной. Что я не одна… — Душа неприкаянная… — ласково улыбнулся ей Призрак. — Показывай, что сделала. — Идите сюда… Вот, смотрите: восемь… Даже чуть больше. А вот это конец вчерашнего. Но вчера я каких-то несчастных две тысячи знаков перевела. Понимаете, ёжик — птица гордая: пока не пнёшь, не полетит. А теперь меня есть кому пинать. — Иди кашу свою лопать, ёжик. А то на маршрутку опоздаем…