Обезболивающее

Одно из самых худших, самых разрушительных чувств — сомнение в своём существовании. В такси я умудрилась ненадолго вздремнуть — пробуждение повлекло за собой гул в голове, тошнотворный привкус во рту и жуткий озноб. Денег, что дала мне Моника, едва хватило, чтобы оплатить поездку — сдача составляла какие-то шестьдесят центов. За спиной захлопнулась дверца — и вот жёлтое чудище на колёсах уже скрылось вдали, выплюнув меня в сырость ночи. Туман стелился по влажному асфальту, скользил между ног, как белая змея. Я, дрожа всем телом и пошатываясь, добралась до дома и с облегчением закрыла за собой дверь. Всё, что я услышала, попросту не укладывалось в моей голове, и я решила пока что не возвращаться к тревожным мыслям. Отправив Монике сообщение, что всё в порядке, — чёрт, она заботится обо мне больше, чем моя мать — я прошла в гостиную и включила торшер. Мягкий свет резал глаза. Меня жутко мутило. «Тошнота, задержка — тебе всё ещё нужен тест, чтобы понять?» Медленно назревавшее смутное и досадливое чувство копошилось где-то глубоко внутри и мешало взять себя в руки. Я подошла к полкам с книгами и провела подушечками пальцев по корешкам. «Ловец снов», «Сияние», «Комната мёртвых»… И такое некстати затесавшееся среди мрачных историй «Вино из одуванчиков». Взяв пыльную книжку с полки, я открыла наугад и прочитала пару строк. Нет, это не то. Тепло, лето — там, и озноб, зима, страх перед неизвестностью — здесь. Не та книга для меня сейчас. Посмотрим, что тут есть ещё… Ю Несбё, с трудом раздобытый мной когда-то по дороге с колледжа — конечно, не у Мелиссы. В голове сразу заметались смутные образы, главным среди которых был силуэт валькирии — почему-то у неё на руках лежал мёртвый младенец, за спиной грозно сверкал окровавленный меч, а глаза её были черны, как ночь. Стараясь удерживать картинку чёткой перед глазами, я нашарила карандаш и блокнот, и, упав на колени перед диваном, принялась судорожно зарисовывать увиденное дрожащими пальцами. Давно, очень давно ко мне в последний раз приходило вдохновение. И хотя сейчас я была лишена сил и больше всего на свете хотела спать, какая-то часть меня понимала, что если я не отвлеку себя рисованием, то нормально уснуть мне не удастся. Закончив обводить рисунок чёрной ручкой, я отстранилась и вгляделась в своё творение. Лицо валькирии показалось мне смутно знакомым. Длинные чёрные, как смоль, волосы, ликующая ухмылка и — совсем ничего человеческого ни в чертах лица, ни в остром, угловатом теле. Она взирала с листа злобно и нагло, словно мёртвый ребёнок при ней был моим, а она убила его прямо у меня на глазах, ещё и легко так, с улыбкой, просто чтобы поиздеваться, и теперь едва держит тело на руках — ещё миг, и выкинет, как надоевшую безделушку, и убьёт кого-то ещё. И я знала её имя. О, безусловно, я отлично его знала. «Ты ведь скучала по мне, верно?» Меня будто окатили ледяной водой. Я выронила блокнот, механически захлопнула его и кинула на стол. К горлу подступил неприятный ком, я чувствовала себя разбитой, если не сказать — убитой. Несмотря на поставленный себе запрет на алкоголь, ноги сами принесли меня на кухню, руки сами достали бутылку виски, и вот уже четверть литра — всё, что было — во мне. Но облегчение не наступило. Комната пошла волнами, ком в горле ощущался всё явственней, а я, вцепившись в волосы и то и дело останавливаясь, чтобы сердце сбавило свой бешеный ритм, добралась до спальни и отключилась. Проснулась я в середине дня — в поту и с красными следами от простыней на щеке. Снилось что-то обрывистое, мерцающее, тревожно-болезненное. Когда я снимала с себя одежду, чтобы отправить в стирку, из кармана джинс вывалился проклятый «градусник». Я быстро кинула его на тумбочку, решив, что воспользуюсь им позже. Нет способа отвлечься от неприятных мыслей лучше, чем домашние дела! Хотя, возможно, убийство или суицид помогли бы больше, но не будем об этом. В первую очередь я всё же добралась до магазина, параллельно заказав пиццу, так что вскоре в доме появилась еда и, конечно, алкоголь. На улице вновь было туманно и сыро, посему я постаралась добраться до дома как можно скорей. Почему-то только сейчас я заметила их — то по одиночке, то парами — девушки, женщины и мужчины с колясками и детьми. Какая-то дама с сочувствующей улыбкой смотрела на меня в магазине, когда мой взгляд застыл на отделе «всё для будущих мам». К чему-то вдруг вспомнились две мои бывшие одноклассницы, которые бросили школу из-за беременности. Мне стало не по себе. Болела голова, меня тошнило и трясло, как осиновый лист, но я изо всех сил старалась забыть о своём самочувствии. Дома я в кои-то веки помыла посуду и даже достала из прихожей пылесос, правда, из-за его шума я не расслышала звонок в дверь, и курьеру, что принёс мне пиццу, пришлось минут пятнадцать проторчать на крыльце. Завершив уборку, я в изнеможении упала на диван, оглядываясь и пытаясь придумать себе ещё какое-нибудь дело. Что угодно, лишь бы оттянуть момент, когда мне придётся пойти в туалет с тестом. Вот оно — телефон. Я же обещала Монике вернуть все деньги, но, как оказалось, мой кошелёк почти пустовал. Забыть про долг я не имела морального права. Мне и без того было дико стыдно за то, что я вообще взяла те деньги, и за то, что я опять завалилась к ней домой… Это всё неправильно, так не должно быть! Я набрала номер матери и стала ждать ответа. — А… Алло? Кто это? Поджав губы, я закатила глаза. Она снова забыла мой номер, серьёзно? — И тебе привет, мам. Это Саманта. — Аа, здравствуй! Я, кажется, опять куда-то дела номер твой… Столько дел навалилось, не представляешь! Даже не извинится за то, что она мне выдала, когда звонила в последний раз? Что ж, ладно. Предпочту скептически промолчать. — Мне нужны деньги, — я решила сразу перейти к делу. — Знаешь, я ни на что не намекаю, но одного источника дохода маловато, не находишь? — В смысле? Вы же там с Дэвидом как сыр в масле катаетесь. — Увы, сейчас это не так… Дейви кинули и он влез в кучу долгов, нам даже пришлось продать мою машину и две картины, но это ещё не покрыло всю сумму! — Тогда зачем он тебе? — ничего не понимая, спросила я. — Ты же бросаешь тех, у кого нет денег. — О нет, ты ничего не понимаешь. У него дядя вроде как связан с Голливудом, и ещё его знает половина Силиконовой долины, да и всего побережья Калифорнии! В гараже всё ещё две тачки, каждая из которых стоит как твой дом, и это не говоря про два особняка! К тому же Дейви постоянно крутится в компании этих очаровательных молодых яппи — или как там они теперь называются — и это мой шанс закрутить с парочкой из них кое-что… Только это секрет! — Угу, понятно. Связи и все дела. — Именно так, Сэмми. Я довольно сильно запустила в него свои коготки, и как только разберёмся с долгами, он сделает мне предложение, а там уже и свадьба, и вся эта роскошь официально и моя тоже. Думаю, его дядя быстро оттает, как только Дейви вернёт ему деньги, и тогда уж Голливуд узнает моё имя!.. Ах да, чуть не забыла! Прости за то, что было, ну, в прошлый раз. Оказывается, Саманта — ещё и имя его, уже бывшей, секретарши. Я разобралась с этим. — Да ничего, я совсе-е-ем не обиделась. Но что там по деньгам? — Ох, знаешь, вот сейчас максимально не вовремя… Видишь ли, мне пришлось найти работу. — В самом деле? И где? — Да так, в одной адвокатской конторе… Её владелец — брат того самого парня, который меня на руках носил пару лет назад и даже бросил свою жену ради меня. Похоже, он до сих пор меня боготворит, так что получить тут место было не особо сложно. А по вечерам я… — Что? — в шоке переспросила я. Мне послышалось, или она хочет сказать, что они с Моникой — коллеги?! — Ой, босс идёт… Обеденный перерыв закончился. Ладно, я тебе положу, сколько смогу, сегодня или завтра, хорошо? Перезвони потом как-нибудь. И подумай о работе! Целую, давай. Гудки. И что это было? Какие-то долги, связи, работа, боже… Чем она живёт? Погоня за роскошью, богатством, славой… Как-то это всё мелочно, низко, не нужно. Но разве это не то, к чему, порой и бессознательно, стремится каждый человек? А к чему стремлюсь я? Что я вообще такое? «Не алкоголик, а художник»?.. Голова пульсировала. Пора уже сделать это. Хватит откладывать. Я встала с дивана, и, переборов страх, поднялась в свою комнату, взяла тест и направилась в туалет. Закрыла глаза, произнесла про себя единственную молитву, какую помню. Наконец села, зажмурилась, затем поднесла к глазам. Всё расплывалось, от волнения я едва различала то, что вижу. Кажется, одна полоска. Да, точно, одна! Не помню, как оказалась в гостиной, набрала Монику и прокричала в трубку об этом. Она была чем-то расстроена — или просто устала — и не разделила моей эйфории, но я не замечала этого. Героически выслушав монолог из восторженных вскриков, она напомнила о том, что в понедельник я должна быть в колледже, а также о моём походе в полицию, и, попрощавшись, отключилась. Это несколько омрачило мою радость, но я рассудила, что буду решать проблемы по мере их поступления, и направилась в сторону кухни, чтобы открыть новую бутылку вина и отметить то, что я по-прежнему одна в своём теле. Забытый рисунок Вероники укоризненно проводил меня взглядом.

***

Едва слышимый гул компьютера и редкое попискивание самых разнообразных устройств нарушали тишину комнаты. Из темноты выступал слабо освещаемый голубоватым светом профиль — резкие, словно высеченные из камня решительным скульптором, черты лица, отмеченные бессонницей и усталостью — мешки под глазами, выступающие скулы и впалые щёки; но более всего пугал взгляд, который можно было различить и в полумраке — глаза потеряли блеск и смотрели сквозь потолок и пространство. Казалось, они бы продолжали безразлично разглядывать неизвестное, даже если бы по ним проползла муха. Кей сидит уже который день в этой самовольной тюрьме. Иногда, правда, приходится показываться на свет божий — но лишь на несколько минут, при крайней необходимости, и сразу — назад, в темноту таких родных джунглей из проводов и нагромождений блоков и экранов. Заказы от клиентов всё множатся, — даже с дивана видно увеличивающееся день ото дня число писем на экране, — но сейчас работа с камерами, кодами и файлами виделась ему равносильной самой мучительной пытке. Всё, что было связано с миром за пределами комнаты, причиняло боль и надоело до смерти, что уж там — опостылел даже когда-то манящий мир видеоигр. Минуты, часы идут, скоро подойдёт он — день конца, когда всё поменяется и ничего уже не будет так, как раньше, а возможно, что не будет и его самого. Время идёт, но в то же время он окружён бесконечностью. Словно космонавт, выброшенный где-то во вселенной, среди звёзд и планет, висит в пустоте и ждёт, когда закончится воздух, когда само его «я» закончится, и он растворится в «нигде». Иногда странные мысли закрадывались в голову. Быть может, за пределами этой комнаты и есть «нигде»? Быть может, он сейчас закроет глаза, а когда откроет — ничего, совсем ничего вокруг не будет? Быть может, этот мир создан его разумом, и им же и ограничен? «Ну, прекрасно. Только в солипсизм* удариться не хватало. Хотя — быть может — это не такой уж и бред…» Он мёртв. Его тело — куски его тела — давно сожраны аллигаторами в болотах Луизианы. Теперь она отомщена. Так почему же он после смерти её убийцы так ни разу и не зашёл в её алтарь? Почему он лежит здесь, мёртвый ещё при жизни, пустой — опустошённый — и разбитый на бесконечное количество осколков? «Ханна, милая Ханна, теперь смертью за смерть заплачено, кровью смыта кровь, так отчего я несчастен?» Месть стала смыслом его жизни, месть двигала его больной любовью-одержимостью, а не наоборот. Свечи в алтаре давно пора менять, но кто поменяет свечу в конце его туннеля? Месть принесла опустошение и смерть. Та радость, которую он испытал, когда напал на след её убийцы, когда выслеживал его и пытал, получила противовес — тоску и отчаяние. Если он отомстил за её смерть, то что делать теперь? Ничья смерть всё равно не вернёт её. Неприятно признавать, что тот ублюдок был прав. В этот миг в дверь постучали, и спустя несколько секунд в комнату заглянула Мелисса. Кей не шевелился, как если бы он прирос к дивану, и она тихо просочилась внутрь, положив какие-то бумаги на стол возле компьютера, а затем остановилась в нерешительности. Мелисса. Такая же потерянная, как и он, как и эта девочка — Моника. Потерянные, забытые, забитые и ничтожные одиночки. Только будучи вместе, они представляют из себя что-то. Раньше он вытягивал их из пучины отчаяния, но теперь его девочки стали куда сильней и самостоятельней, и, наверное, пришёл их черёд. Впрочем, его уже вряд ли вытащит хоть кто-то кроме той, что навсегда ушла туда, откуда не возвращаются. — Почему ты не отвечала? — голос сиплый, хриплый, незнакомый, как будто чужой. Он подавил кашель. — Энжел сдал меня копам, так что пришлось побегать… Он мёртв, а бумаги я принесла. Теперь я переехала на второй, ээ, ваш адрес. — Хорошо. Повисло молчание. Кей не смотрел на неё, вновь погрузившись в тяжёлые раздумья, достойные героя какого-нибудь нуарного фильма — пессимизм переплетался с обречённостью и несмываемо засел в каждом миллиметре его тела. Наконец, Мел не выдержала. — Слушайте, вы сами на себя не похожи! Мы же убили этого шизанутого придурка, всё прошло так, как мы и хотели, вернее, как вы хотели — так чего вы тут лежите, изображая труп?! Вон! — она в возмущении махнула рукой в сторону экрана, — Вон сколько у вас заказов! Я ведь могу помочь с половиной из них, только скажите — вы же знаете, убрать там каких-нибудь охранников или ещё что. А к последнему дню точно всё готово? Пако вот завтра попытается разведать кой-чего в китайском квартале… А в понедельник Саманта пойдёт к копам с нашей версией! И вообще, зачем она нам, эта Саманта? Она ведь совсем не похожа на нас! Почему я не могу уехать с Моникой? Почему эта идиотка?! — Ты забываешься, Мелисса. Ревность совсем ослепила тебя, — Мел замолчала на полуслове и потупила взгляд. — Я знаю, что делаю. Ей нужно — будет — бежать не меньше, чем Монике. У меня есть свой личный интерес в том, чтобы эти две спаслись из этого ада. — А как же я? — А ты поедешь в Бостон, как и хотела. — Но я… — Ты всё поймёшь со временем. Доверься мне. Мелисса тяжело вздохнула и присела на край стола, задумчиво разглядывая свои ногти. — В любом случае, вам стоит выбираться из этой берлоги. Может, съездим пострелять? Винтовки в отличном состоянии! Или как тогда, в боулинг? — Разве что головами больных уродов вроде Теда. — Ну, хорошо… А вы видели, как вчера, против этих типов из Лос-Анджелеса, Крис Сейл… — предприняла последнюю попытку расшевелить силуэт на диване Мел, но её перебили. — Я похож на человека, который следит за бейсболом? или на того, кто куда-то вставал с этого дивана в ближайшее время? Ты же знаешь, что я не интересуюсь этим всем. Можешь поговорить с Пако или кем ещё. — Хорошо, хорошо, ладно, — Мелисса встала со стола и направилась к двери, видимо, осознав, что пытаться добиться хоть какой-то активности от Кея сейчас невозможно. — Но обещайте мне, что в понедельник вы встанете и наконец начнёте разбирать заказы. Идёт? — Идёт время, а ты не меняешься. В понедельник ведь Моника собирается рассказывать Саманте всё? Верно? — Так точно, — скривила губы Мел. — Хорошо, я займусь делами. Если будут новости от китайцев — сообщи. И передай Монике, чтобы в понедельник или вторник заскочила ко мне. — Опять… «позвать Ханну»? — Да. — Хорошо, я передам. До встречи… мистер Кей, — с некоторой издёвкой бросила девушка и захлопнула за собой дверь. Кей закрыл глаза, и больше его тело не шевелилось, если не считать едва заметно равномерно вздымающейся груди. Его мысли были далеко отсюда — где-то там, где он снова был с Ней. *Солипсизм — философская доктрина и позиция, характеризующаяся признанием собственного индивидуального сознания в качестве единственной и несомненной реальности и отрицанием объективной реальности окружающего мира. Может рассматриваться как крайняя форма субъективного идеализма.