Обезболивающее

— Алло! — рявкнула Мелисса, поднося телефон к уху. — Нет, я вам не вышлю мальчика по адресу! Долбитесь в задницу где-нибудь в другом месте, хватит уже сюда, блять, звонить! Сдержав порыв швырнуть телефон в стену, она положила его в карман и продолжила свой путь. «С самого утра трубку насилуют, чтоб их грузовик переехал трижды!» — раздражённо подумала Мелисса, и, оставив позади О’Фаррелл-стрит, погрузилась в сеть улочек самого отвратительного квартала города и по совместительству её первого дома в Сан-Франциско — Тендерлойн. Здесь ей нужно было найти одного парня, чтобы сбавить ему кое-какое оружие, а затем до вечера успеть заскочить в Миссион Дистрикт к тридцатилетнему хипстеру Элу «Я не хипстер, я лишь слежу за модой» Вейку, специально для которого она прихватила с собой ЛСД и пустой кошелёк. У Эла где-то в пригороде был один знакомый, мечтавший разжиться парой-другой новых тачек — поскольку сама Мел угоном не занималась, она думала предложить Монике подзаработать, так сказать, «по специальности». — Эй, детка! Не хочешь немного счастья? — нечленораздельно прокричал ей вслед ободранный бездомный с дурацкой панамой на грязной голове. Обычная ситуация для этого района, и Мел бы даже не обратила внимания, но вопреки логике остановилась и медленно обернулась. — Если ты прямо сейчас хочешь подарить мне вибратор, МДМА, бутылку хорошего калифорнийского белого вина и билет на Гавайи, то да, мать твою, я хочу счастья! Но со своим паршивым крэком даже не приближайся ко мне; я, в отличие от вас, сушёное дерьмо с помойки не употребляю! Она закончила свою нехитрую речь, светясь от гордости от осознания того, что давно вышла на ступень выше этих вечно накачанных всяким дерьмом нариков, и свернула в переулок. Добрую половину и без того узкого прохода занимал прислонённый к стене стол, накрытый красно-белой клетчатой скатертью; возле него на скрипучем стуле согнувшись сидел мужчина лет сорока в шляпе с узкими полями, надвинутой на лицо. Кое-что в нём привлекло внимание Мел, а именно торчащая изо рта длинная травинка, которая насмешливо перекатилась слева направо, когда девушка остановилась, вглядываясь в смутно знакомую фигуру. — Быть не может… — пробормотала она и вдруг села на второй стул напротив. Мужчина поднял голову, и глаза Мелиссы округлились от шока. Это был он. Без сомнений, это он. Тот, благодаря кому она из бездомной обдолбанной торговки крэком в ужасном районе выбралась в ряды «чистильщиков» среднего класса, уничтожая любые цели за соответствующую плату. Холодный бесстрастный взгляд льдисто-голубых глаз с сеткой морщинок вокруг, шрам наверху лба прямо под чёрными прядями, среди которых уже встречались седые. Его звали Брайан Винстон, и если вы оказывались в списке его «дел» — вам оставалось жить не дольше суток. Он родился среди пологих холмов Вальехо. Типичный сын последних хиппи, которые были слишком заняты выражением любви ко всему миру, чтобы любить младшего из своих детей. Отпетый психопат; его называли последователем Зодиака, вот только он, в отличие от серийного убийцы, не оставлял ни улик, ни свидетелей. Они с Мелиссой познакомились совершенно случайно в странные периоды их жизней, и длинная и сложная история их знакомства, превратившаяся в отношения «наставник-ученик», могла бы послужить сюжетом для целого фильма. Но теперь — Мелисса, да и все остальные, точно это знали — Брайан должен был быть мёртв. Пару лет назад он перешёл дорогу слишком влиятельным китайцам, и в итоге попался им. Одно было известно наверняка — его долго пытали и вырвали язык. Слухи о его дальнейшей судьбе ходили самые разные: одни говорили, что китайцы убили его и уехали на родину, другие — что он перебил их и умер в перестрелке, а третьи вообще считали, что он сам наложил на себя руки, чтобы не терпеть унизительные пытки. В любом случае, его тело сейчас должны были грызть черви. Однако он сидел здесь, как ни в чём не бывало. Брайан достал блокнот и положил перед собой на стол. Бросив насмешливый взгляд на ошарашенную Мел, раскрыл на пустой странице и нацарапал карандашом: Ну здравствуй. А ты не изменилась… — Что они с тобой сделали? Как ты выжил? — наклонившись через стол, тихо спросила она. Он молча взял травинку двумя пальцами и приоткрыл рот. Вместо языка за зубами красовался подрагивающий короткий розоватый обрубок. Мелисса непроизвольно сморщилась. Брайан криво усмехнулся, как ковбои в вестернах, вытянул вперёд правую ногу и снял старый сапог. На мозолистой ноге не хватало трёх пальцев. Затем он вернул обувь на место, написал что-то и подвинул блокнот к Мел. Пришлось попотеть, но, к счастью, у меня хватило пуль на всех этих узкоглазых уродцев. Хотя вынужден признать — и они меня чуть не порвали в клочья. — Что, любовь разрывает на части? — с неприкрытым сарказмом спросила Мел, отсылая к одной из его любимых песен с таким же названием. Винстон вновь усмехнулся и покачал головой. — Жёстко они с тобой всё-таки! Впрочем, чего ещё от этих придурков ожидать… Но какого чёрта ты забыл здесь? Заехал тебя увидеть. (Не надейся, по делам) Так-то я теперь канадец. — Далеко же ты сбежал от нас, Сигги! — хмыкнув, заметила Мелисса. Из-за фамилии его часто — особенно в детстве — называли Сигги, и теперь одно только это слово могло вывести его из себя и заставить убивать всё живое вокруг в радиусе километра. Но для Мел было исключение. Винстон, видимо, оценив подкол, невозмутимо нацарапал ответ: Если хочешь залечь на дно — делай это на севере. В наши дни юг больше не безопасен. Если до тебя там не дотянутся длинные руки правосудия, то это сделают грязные лапы местных обезьян. Так как ты? Надеюсь, не связалась с какими-нибудь мексикашками, черномазыми или узкоглазыми? Держись от них подальше. — Как сказать… Есть парочка нелегалов с Мехико или откуда они там, но они мне нужны по работе. А так я вполне следую твоим заветам, Сигги. Тот лишь презрительно скривился. Связываться с неполноценными — не уважать себя. Используй их и уничтожай. Если ты ещё и трахаешься с ними, то не я для тебя, а ты для меня труп. — Брось, ты же знаешь, что я не из этих. Мелисса ненароком взглянула на наручные часы. Встреча назначена на три, с учётом пробок только-только добраться. — Ладно, чувак. Было классно повидать тебя да узнать, что ты вообще жив. Я правда скучала по тебе, сукин ты сын. Он кивнул и опрокинул стакан, в котором тускло мерцала тёмная вонючая жидкость, отдалённо напоминавшая виски. — Бывай, приятель. Мне пора по делам. Они крепко пожали друг другу руки — Мелисса заметила у него на правой два отсутствующих ногтя, — она развернулась и молча пошла дальше, на ходу доставая телефон. Нехорошее предчувствие заставило её сердце забиться испуганной пойманной птицей о стенки рёбер. Она только что видела призрака. Мертвецы обычно возвращаются к тем, кто сам скоро присоединится к ним. Брайан убрал блокнот в карман, достал вместо него сигару и задумчиво закурил. — Эй, Мон-Мон, детка, это я. Для тебя есть работа, если, конечно, тебе надоело постоянно раздвигать ноги навроде циркуля…

***

Время шло — шло мимо меня. Меня весь вечер лихорадило, бросало то в жар, то в холод. Кое-как удалось записаться к доктору на следующий день — обычная простуда. На лечение в итоге пришлось потратить больше денег, чем времени. В колледж я снова не пошла, осталась лежать дома. Через неделю я уже стояла на ногах, но всё ещё чувствовала себя отвратно. Тупая слепая злоба на всех грызла меня изнутри. Всё казалось ужасным, бесцветным, нелепо-раздражающим. Ни солнце, ни новая книга, ни Мон-Мон, ни потепление на улице не радовали, а скорее раздражали. Я разбила две тарелки и едва не сорвала дверь с петель. Шторы почти всё время были задернуты, царство полумрака поглотило дом. Свет — оглушающий крик, тьма — тишина могил, и лишь сумерки — тихий шёпот, похожий на звук музыки из соседней комнаты. Я была в тюрьме. Одновременно в роли охранника и заключённого. За окном сновали люди — тысячи, миллионы, и все они — чужие, страшные; за окном была — жизнь, но — не моя (нескладная, неказистая и неудачная). Одиночество острой бритвой встало поперёк горла. Я — раб своих комплексов и фобий. Тревожная рябь колебалась в пространстве, я, зависшая под небом и над адом, не находила себе места от гложущей тоски, бессильного гнева, отчаяния и боли. Я боялась сойти с ума. Пусть это будет сон, пожалуйста, пусть всё это не имеет ни малейшего смысла. …Исследования утверждают, что каждая четвёртая женщина в Штатах была изнасилована. По другой статистике, каждая девятая… Все мысли зациклились на словах Моники. Я повторяла про себя их так часто, что вскоре они потеряли смысл. Всё потеряло смысл. Я ненавидела всех этих людей, которые использовали меня, как пешку, в своей игре. Но больше всего я ненавидела себя. Даже не так — отвращение и презрение к себе вытесняли злость на весь мир. Я такая слабая. Вот даже сейчас — поднимаю руку к потолку, расставив пальцы, а они тонкие, хрупкие, чуть дрожат, словно листья на ветру. Никакой силы. Да и ума-то особо нет, нет таланта, нет ни-че-го, настолько пусто, средне и тошнотворно. Только использовать и можно. Слабая, глупая, ничтожная, слабая, слабая. Использовали твоё уродливое тело, плюнули в твою гнилую душонку — так тебе и надо! Гордись, что на тебя вообще обратили внимание… Интересно, под чем Тед был, когда тебя имел? Такую уродку трезвым не трахнешь… А она-то думала, что он с ней дружить хочет, ха-ха! Думаешь, с тобой интересно общаться? Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество. Почему же ты не покончила с собой ещё в старшей школе? Хотелось вывернуть себя наизнанку, разорвать на части, и просто исчезнуть, раствориться, убить само своё «Я». Чтобы не было меня в прошлом, будущем и настоящем, не было ни малейшего следа моего существования в мире. Я билась головой об стену по два часа в день, била себя до синяков и плакала, срывая голос до хрипа, захлёбываясь, задыхаясь и раздирая ногтями горло почти каждый день. Странно, что я не убила себя. Наверное, даже на это не способна… А потом всё прекратилось. Это был первый день февраля. Я проснулась, почувствовав впервые за долгое время что-то приятное — безмятежную пустоту в области груди и отстранённость в области головы. Мне стало просто… плевать. То, что было, уже отпечаталось на ленте времени и безвозвратно прокрутилось. Прошлое осталось в прошлом, и это больше не имело никакого значения. В тот день я пошла на приём к психотерапевту, где прямо с порога заявила про панические атаки и перечислила основные симптомы депрессии, которые мучали меня в последнее время. Я выглядела просто ужасно, но больше не скрывала этого, наоборот, с ироничной гордостью демонстрировала миру — чёрные мешки, опухшее от слёз лицо, покрасневшие глаза, худоба. Меня буквально шатало на ветру, как наркомана; я щурилась и прикрывала лицо руками. С рецептом я направилась в аптеку, и вот — наконец-то — забавные оранжевые цилиндрики с белыми крышечками и подрагивающими таблетками внутри были моими. На улице мне стало плохо. Улицы, люди, машины, стайки птиц, растения, облака — всё смешалось в жуткую кучу, расплылось, закрутилось, будто я сидела на детской карусели; адская какофония ударила по ушам. Краем сознания я слышала собственное частое дыхание. Что-то белое, какое-то белое пятнышко, всё мелькало передо мной, увлекая за собой, даже когда я закрывала глаза. Алиса, Алиса, иди за кроликом! В тот же день я выпила таблетки — ровно столько, сколько нужно — и убрала алкоголь на дальнюю полку. Вместо того, чтобы опять лечь на пол, я заставила себя взяться за книгу и вникнуть в написанное. Через некоторое время неестественное умиротворение разлилось по всему телу, иголочками отдалось на кончиках пальцев, и я блаженно зажмурилась. Полное отсутствие чувств и эмоций гарантирует отсутствие боли, не так ли? На следующий день я пошла на учёбу. У меня не было настроения, я не чувствовала себя мерзко или прекрасно — я просто существовала. А хорошо это или плохо — не всё ли равно? Стоило мне приблизиться к своему месту, и апатию как рукой сняло. Непоколебимое спокойствие испарилось, сердце застучало в глотке, и из лёгких будто выкачали весь воздух. Моника, поколебавшись, всё же улыбнулась и махнула мне рукой. Я видела её звонки и сообщения, и даже слышала один раз, как она стучала мне в дверь — подождав немного, я выглянула в окно и увидела её удаляющуюся фигуру. Я улыбнулась и кивнула ей в ответ. — Как ты? Тебя так долго не было… — шёпотом спросила она, впервые в упор не замечая профессора когнитивной психологии. Такое внимание мне? Это уже лесть… — Немного приболела, но, думаю, скоро всё пройдёт, — с улыбкой ответила я, заметив, как мой монотонный и безэмоциональный голос вдруг стал тонким и чуть дрожащим. Совсем не стоит говорить, что приболела я не только простудой, но и головой. — Ты всё ещё обижаешься? — пристыженно взглянула на меня Моника. — О, что ты, уже нет. Прошлое в прошлом. Забудем это. Нужно жить дальше. Должно быть, она ожидала другую реакцию. — Я рада, что ты приняла правильное решение. И всё-таки прости ещё раз… Мне правда жаль, что всё так вышло. Я отстранённо кивнула, рассматривая голубую венку на её на виске. А ещё — костяшки её пальцев, когда она взяла в руку ручку. А ещё — маленькую завитушку в букве «т» в её тетради, красную нитку на её кофте, трещинки на розовых, как лепестки каких-то чудных цветов, губах и прядь, упавшую на нежно-белую шею с крохотной родинкой сбоку. Как-то кстати — или не очень — в голову пришли все те мгновения с ней — и «Битлз» в парке под деревом, и горячий термос в руках, крыша под самыми звёздами, мои губы на её плече — мельком, слегка, будто бы нечаянно, и мы на велосипеде, прижавшись друг к другу, её рука — в моей, потом — я в её объятиях на пороге её квартиры… Осколки, осколки, горько-сладкие куски прошлого, впившиеся шипами прямо в сердце. Кровь застучала в висках, сонливое действие таблеток окончательно пропало, я глупо улыбалась, сжав одной рукой другую, цепляясь остатками своей адекватности за то, что составляло всё счастливое в моей жизни — за неё. И тогда я приняла, возможно, самое безумное решение в своей жизни. Занятия кончились, но я пошла не домой, а следом за Моникой. Прямо как тогда, осенью. Мы доехали до её дома, и я, точно как и тогда, забралась на верхнюю ступеньку ржавой лестницы, и, скрывшись в тени, наблюдала за дверью внизу. По небу, наталкиваясь друг на друга и срастаясь воедино, ползли толстые мягкие облака — что-то в их равномерном и величавом полёте заставило меня пролистнуть страницы памяти и вспомнить один красивый и великий для меня день много лет назад. Роджер уже умер, и я осталась одна. Я боялась — почти постоянно. Страх стал образом жизни. Я боялась выходить на улицу, боялась взрослых — потому что они видели во мне «дочь потаскухи» и «сумасшедшую»; боялась сверстников — потому что они могли засмеять меня, унизить, оскорбить, избить; боялась даже самой себя, своего чувства вины, своих странных мыслей и панических атак. В хорошую погоду вопреки паранойе тянуло выбраться из кельи на свежий воздух, и сделать это я могла только в одном месте, где меня покидал страх, потому что он набрасывался на всех остальных, — на кладбище. Именно там, среди могил и разложившихся трупов, чувствуешь себя по-настоящему живым. Однажды в середине особо жаркого июня я выбралась туда на прогулку. Кладбище пустовало: на пологом склоне зелёного холма выделялись разве что белые плиты и кое-где деревья — то по одиночке, то кучками, они склонялись на могилами, с любопытством и тенью скорби разглядывая сквозь землю умерших. Ветер шептался в кронах с душами, и я знала, что они наблюдают за мной, — что я не одна. Каждый клочок земли и каждая буква на плитах говорила об особой эстетике этого тихого места — эстетике лишь для меня и тех, кого уже больше нет среди застрявших между «ничто» суетливых созданий. Ещё издалека я приметила выделяющиеся среди зелени маленький белый цветок — он зачем-то вырос под ивой, что бережно укрывала своими ветвями от солнца могилу Роджера. Белый — такой же чистый и невинный, как мёртвый мальчик; крохотный — но от того ничуть не потерявший своего очарования, даже наоборот — такой была и большая душа, ещё недавно запертая в маленьком теле. Погладив его лепестки, я легла рядом с ним на землю, устроившись среди витиеватых корней. Полные золота лучи пробивались сквозь зелёную листву, прямо как в фильме Софии Копполы* с названием, так напоминавшем о Ро; жёлтые пятна неровно ложились на траву и на моё бледное лицо. Ветерок мягко шуршал в ветвях, и пятна двигались, пачкая желтизной синие складки моего платья. Тёплая мягкая земля подо мной слегка проседала, травинки щекотали голые руки и ноги, по которым уже начали ползать муравьи. Я закрыла глаза, сложив руки на груди. И тогда мне почудилось, будто сверху, над моей головой, — тонкий деревянный свод, сдерживающий натиск прохладной мягкой земли, на которой сплошь растут маленькие белые цветы; выше, над ними, исполинская ива, и над ней — лишь небо, вечное небо, по которому неизменно день ото дня куда-то неспешно ползут белые великаны. В моей груди разлилось жёлто-розовое убаюкивающее чувство непередаваемой гармонии. Я есть часть природы, её клетка, её порождение, я растворена в ней. Я ощущала каждую клеточку своего тела, каждый миллиметр, чувствовала сосуды, органы, кости — всё, абсолютно всё. И каждая частичка меня принадлежала природе, каждая частичка была неразрывно связана с белым цветком, с гладкой корой ивы, с пушистыми облаками, даже с великим бескрайним небом. Мы — одно целое, и потому называть себя жалкой в тот момент духовного перерождения я не имела права — это всё равно что осквернять словом неисчерпаемую торжественно пульсирующую в каждой капле крови и дождя силу природы. Я пролежала там почти до самого вечера, пока меня не выгнал сторож, пробурчав что-то про сбрендивших подростков-сатанистов, — и мне стало искренне жаль его, жаль всех, кого я встречала на улицах. Они не поняли того, что поняла я, не почувствовали это великое и вечное. Что-то похожее происходило в моей душе и сейчас. Моника вышла из дома под вечер. На этот раз откровенный прикид из чёрной кожи заменяла простая каштановая ветровка и джинсы; не появилось и бордовой помады, как и других следов косметики на лице, — и вся она была такой простой, естественной и живой, как маленький белый цветок, что я невольно прижала руки к груди, поддавшись восторгу и очарованию. Она вернулась через полчаса с парой пакетов из магазина, чертыхнулась, уронив ключи, наклонилась за ними, потом поднялась и убрала прядь за ухо. Я, не отрываясь, следила за каждым её малейшим движением — следила и камера моего телефона. Моника уже скрылась в здании, а я снова и снова смотрела, как она роняет ключи, наклоняется, чтобы подобрать их, прикусывает губу, поправляет волосы и заходит в дом. Видео занимало всего несколько секунд, но при этом умещало сотни крохотных деталей и моментов, простых, рутинных, не отрепетированных, и потому таких бесценных. Бог мой, я ни к одному человеку за всю свою жизнь не испытывала столь тёплых и трепетных чувств. Через три дня я заставила себя выбраться из дома в цветочный магазин поблизости — конечно, не в тот, о котором меня предупреждала Лилиан — и заказала букет из белых цветов на её адрес. Я так часто просила, чтобы курьер ни в коем случае не проговорился о том, от кого это, что продавец понимающе усмехнулся и в конце, заговорщически подмигнув мне, сказал: «Расслабься, это Сан-Франциско, а не какая-нибудь консервативная деревня. Уверен, она не будет против. Удачи вам!» Вспыхнув и без конца повторяя, что это не то, о чём он подумал, я почти бегом покинула магазин. На следующий день Моника обсуждала со мной своего тайного поклонника и невзначай заметила, что букет поставила у себя в комнате. «Неужели она не догадалась? Не может быть… Она что, смеётся надо мной?! Она наверняка знает, от кого это, и просто играет. Или же?.. Чёрт, я совершенно её не понимаю!» Минуло две недели последнего месяца зимы, и настал роковой день для всех одиночек — приторно-ванильный и показушно игнорируемый день Святого Валентина. К моему удивлению, даже в колледже продолжили эту дурацкую традицию — везде вешать сердечки и прочую розовую раздражающую лабуду. Никакие сердечки не могли передать мои чувства, никакие слова, и уж тем более никакие попсовые песни. Это было чем-то большим; мне казалось, что я храню в себе древнюю тайную силу, которой не владеет никто больше, и это немного пугало. Беда состояла лишь в том, что та часть меня, которая способна на самую сильную, искреннюю и чистую любовь, была заколота и забита за высоким забором из полупустых бутылок. Всё верно — алкоголь беспощадно травил это движущее самим моим «я» чувство, а поскольку я пила большую часть времени (в особенности в последние месяцы), то те редкие моменты, когда пелена спадала с моего разума и вся необъятная ширина и красота моей почти что безумной любви, подобной любви смертного к ангела или распускающемуся райскому цветку, представала передо мной, я беззвучно рыдала, не в силах постигнуть её полностью. Просто не могла поверить, что в грязной пьяной собаке, слабой и дрожащей, может уместиться что-то столь величественное и небывалое. Говорят, самая великая любовь — это всегда трагедия. А что может быть трагичней непонимания самого себя? Как можно любить кого-то, если даже все свои стороны принять до конца не можешь, а лишь устало отмахиваешься от ехидного внутреннего голоса, напоминающего тебе, что ты никто? Парадокс на грани сумасшествия. И всё же именно в этот проклятый праздник для влюблённых школьников всё должно было в конце концов решиться. Или сейчас, или я не решусь уже никогда. Поэтому я не спала всю ночь и едва заставила себя поесть с утра перед сегодняшним днём. Даже таблетки слабо помогали бороться с волнением — безумно хотелось выпить, но я всё ещё держалась. Что-то ужасно большое и важное должно было произойти. То ли вселенная рухнет, падёт Рим и потонет Атлантида, то ли на ночном небе появится новая звезда и весь мир сплошь покроется нежно-розовыми чудными цветами. — Слушай, может сегодня заглянем в парк? Ну, Золотые Ворота… — Зачем? — Просто так… погулять. Погода хорошая… Моника приподняла бровь, но, что-то прикинув в голове, пожала плечами. — Почему бы и нет? Давай. Теперь пути назад уже нет. Мосты сожжены. Мы снова добирались на велосипеде — прямо как в день ужасных новостей после полицейского участка, с той только разницей, что теперь о самых важных вещах и о правде должна была говорить я. Все мысли смешались в ком, который выкатился прочь из головы. Я остановилась у входа в парк, бросила велосипед, и дальше мы пошли пешком. Моника что-то говорила — я не слышала. Сердце вновь забыло, что его место в груди, ноги стали ватными, меня мутило. Так мы добрались до самой красивой части парка — лучи солнца падали сквозь листья на дорожку неровными пятнами, возвращая меня мыслями в день божественного откровения на кладбище. Мы сели на скамейку под деревом. Рядом никого не было. Меня так трясло, что Моника не могла этого не заметить и наверняка начала понимать, что я позвала её не просто так, и потому умолкла в ожидании. Я сделала глубокий вдох, как перед погружением на глубину, и решилась прервать неловкое молчание. — Моника… — начала я, но тут же осеклась. Она обернулась, и наши взгляды встретились. Солнечные лучи играли в её волосах, превращая пряди в золото, падали на лицо, отражались в тёмно-голубых глазах, заставляя их светится изнутри — таков взор ангела… Боже, я не смогу. Нет. Дурацкая затея. Она, это безупречное совершенство во плоти, и — я?! Нет, нет, нет… — Я… я… ты… Она изогнула бровь. — Ты в детстве любила мультфильмы? — на выдохе выпалила первую пришедшую на ум чушь. Моника удивлённо приподняла брови. — Ну… Да. Я их не особо много смотрела, но пару диснеевских штук видела точно. — Знаешь, такой мультфильм был… «Хайди». Знаешь? Там ещё горы, и девочка-брюнетка и девочка-блондинка, правда, на инвалидной коляске; они дружили… А я всё время думала, что в конце они поженятся, хах… Окончательно запутавшись, я умолкла. «Что за бред я несу? Она смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я и есть сумасшедшая! К чему это, что это? Нет, нельзя больше тянуть. Нельзя. Хватит. Я должна это сделать. Как репетировала сотни тысяч раз...» Я резко подняла голову, посмотрела на неё в упор, схватила её руку — она от неожиданности едва не отшатнулась — и прижала к груди. В глазах стояли слёзы, я едва не теряла сознание. — Моника… Я… Я люблю тебя! Je t'aime! *В «Девственницах-самоубийцах» впервые встречается авторский режиссёрский приём Софии Копполы — лучи солнца сквозь зелёную листву.