it takes a fool to remain sane

Он должен оставаться в больнице. ИМТ слишком мал, результаты анализов, которые были сданы вчера, тоже не радовали хорошими новостями. Сахар в крови на очень низком уровне, почки не работают так, как нужно; доктор произнес что-то вроде «с них нельзя спускать глаз». Вдобавок ко всему перечисленному, у Луи развился остеопороз из-за того, что он употреблял (считается ли вообще это употреблением?) мало молочных продуктов и другой пищи — это ослабило его кости. В общем, парень чувствует себя не очень хорошо. Гарри сидел на стуле рядом с больничной койкой Луи, и шатену казалось, что перед его глазами падают знакомые фигурки, как в тетрисе. Они не особо много говорили с тех пор, как освоили комнату, и это сводило Лу с ума. Он знал и понимал, что Гарри зол на него. Черт, Томмо тоже злился на себя! Он соврал врачу, чтобы продолжить этот адский круг саморазрушения; лгал даже тогда, когда уже облажался перед Гарри и рассказал о том, что происходит. Сейчас, когда все осложнения после голодовки выплыли на поверхность, Луи чувствует себя глупым. Он совсем не думал о побочных эффектах до этого, он просто хотел, чтобы цифра на весах каждый раз уменьшалась. Он хотел контролировать, а теперь — не может этого делать. Его кормят через капельницу, ему угрожает почечная недостаточность, кости очень ломкие. Не говоря о том, что его сердце также в опасности из-за стресса; Томлинсону тяжело бороться, потому что он не относится к своему телу хорошо. Он все испортил.  — Мне следует позвонить маме? — тихонько спрашивает шатен, не совсем уверенный, хочет ли он, чтобы до Гарри долетели эти слова. Это волновало Лу, потому что он рассказал Гарри о расстройстве, но даже не сообщил собственной матери, что чувствует себя хорошо или чувствует себя плохо. Томмо боялся ей что-либо рассказывать, потому что знал, она расстроится и станет грустной, но также он ощущал, будто мама заслуживает знать, и она захочет все узнать. Гарри оторвал свой взгляд от телефона и поставил игру на паузу. — Наверное, — все, что ответил кудрявый, и Луи пришлось набрать воздуха в легкие, прежде чем его глаза встретились с глазами Гарри. — Ты злишься на меня, — констатировал Луи, что заставило Стайлса вздохнуть и отвести взгляд; он покрутил головой и снова посмотрел на Лу.  — Я не злюсь, хотя следовало бы. Я хочу злиться. Ты солгал. Я думал, тебе стало лучше, ты ел, думал, что ты хочешь выздороветь, но ты вызывал рвоту! Ты даже не пытался, Луи. И потом ты пошел к доктору и, черт возьми, врал даже ему, когда уже до боли очевидно, что ты тощий и больной. Я просто не понимаю, почему или как ты мог так поступить, — сказал Гарри, и Луи почувствовал, как в его глазах стояли жгучие слезы, а глаза Стайлса тускнели за тонким слоем слез.  — Прости. Прости, что я врал тебе и врачу. Я даже если и могу, то, по правде, не знаю, как это тебе объяснить. Как будто в один момент мне страшно, хочу вылечиться, а в другой — не хочу, чтобы кто-то что-либо знал обо всем, хочу иметь возможность продолжать. Не то чтобы я не хотел поправиться, просто… Мне чертовски страшно набрать вес, и это звучит так жалко! И я знаю, что ты и доктора говорите мне, что я худой, и я совершенно понимаю это, когда вижу цифры на весах или ИМТ, но я не замечаю этого в себе? Есть ли в этом смысл? Потому что если подумать логически, я понимаю, что я чрезвычайно худой, но я не вижу этого, просто не могу, — признался Луи и, дрожа, выдохнул.  — Ты… Я… Я прощаю тебя, ведь ложь и неспособность адекватно воспринимать свое тело, — это часть расстройства. Полагаю, мне не следовало злиться на тебя за это, ты не можешь это контролировать. Но это разочаровывает, знаешь. Потому что я наблюдал за тем, как ты все глубже и глубже тонешь в этом расстройстве. Я ведь знал, что ты худеешь, но придумывал все возможные виды оправданий: «наверное, он просто много нервничает», «как-то быстро это происходит», «может, я просто много себе напридумывал». Я замечал все эти знаки, но не хотел соединять их в единый пазл. И я злюсь на себя, потому что не настаивал на решении проблемы, я спрашивал, все ли хорошо, хотя знал, что у тебя не все хорошо. Я просто задавал этот вопрос и позволял тебе врать, — когда Гарри говорил, слезы скатывались по его лицу, и он со злостью смахивал их.  — Мне так жаль, что из-за меня ты себя чувствовал так. Я не хочу, чтобы ты винил себя. Тебе не нужно винить себя. Я бы тоже не знал, что делать, если бы оказался на твоем месте, — сказал Луи, и это было правдой. Если бы Гарри находился сейчас в больнице, Луи бы не понимал, как себя вести, что делать; Томмо бы паниковал и старался сделать как можно больше всего, чтобы подбодрить Гарри. И в конце концов, от этого было бы больше ущерба, чем чего-то хорошего. Но все же, может, и нет, потому что Луи всегда был тем, кто помогал другим людям чувствовать себя комфортно, вместо того, чтобы требовать его для себя. Томлинсон вечно брал на себя слишком много обязательств, и получалось так, что парень чувствовал себя хуже, пока делал хорошее для других. Всегда так было. Гарри кивнул и грустно улыбнулся, будто говоря «мы со всем справимся». Лу нерешительно протянул свою руку, приблизившись к руке Стайлса, и облегченно выдохнул, когда брюнет взял его руку в свою. Руки Гарри были теплыми, от чего Луи почувствовал, будто все его тело нагревается лишь от этого легкого прикосновения. — Ты хочешь рассказать парням о том, что происходит? Найл хотел, чтобы мы сегодня заскочили к нему, но я пока не ответил, но мы, очевидно, пойти не можем, однако, он и Лиам могут прийти сюда, — произнес Гарри и тихонько сжал руку Лу. — Я понимаю, что они заслуживают все знать, но, понимаешь, я не хочу рассказывать им. Я хочу, чтобы они навестили меня, потому что, наверное, я останусь здесь навечно, в конце концов, они все равно все узнают и… — Луи сбился, неуверенный в том, как нужно выразить то, что он хочет сказать. Он хотел, чтобы Найл и Лиам были рядом, потому что они его друзья, с которыми они вместе уже шесть лет. Но парень не хочет, чтобы они знали, потому что он всегда был сильным и устойчивым в группе. Он не хочет, чтобы они увидели и поняли, как Лу облажался, как позволил славе и давлению сбить его с пути и спутать все в голове. Томлинсон всегда был тем, кто успокаивал парней, когда они грустили из-за слов «фанатов», или когда менеджеры говорили, что нужно делать. Он всегда был старшим братом, тем, кто не ломается. И посмотрите, где Луи теперь.  — Мы можем вместе рассказать им, если тебе так будет удобнее… Я думаю, им следует знать, нам также нужно поговорить с менеджерами и оповестить их о том, что мы не проводим никаких рекламных кампаний и интервью в течение нескольких следующих недель. — Я не хочу говорить ни с какими менеджерами. Никогда. Они, вероятно, найдут способ нажиться и на этой истории. Я не хочу, чтобы они знали, — хмурясь, протараторил Луи, и Гарри сжал его руку еще раз.  — Успокойся, милый. Нам пока что ничего не нужно им рассказывать. И я смогу все уладить, если это пригодиться. Но вот что делать с парнями? — Мы можем сказать им вместе? Скоро? Может, пригласить их сюда, только не пугая их, а потом все объяснить? Я не знаю, просто будет ужасно, если я расскажу им все по телефону или с помощью скайпа, — произнес Лу. Гарри кивнул и достал телефон. — Что если мы напишем: «Лу и я в больнице, кое-что случилось, но мы оба более-менее в порядке. Можете прийти, и мы все объясним»? Нормально? — предложил Хаз, Луи кивнул и чуть улыбнулся.  — Звучит неплохо, хотя у Ли снесет крышу в любом случае, что бы ты ни написал, поскольку сообщение содержит в себе слово «больница», но ладно, все будет хорошо. Гарри улыбнулся в ответ, тихо вздохнул и нажал на кнопку. — Тебе нужно позвонить маме перед тем, как придут парни.  — Я знаю… Как думаешь, она злится? Я обычно все ей рассказываю, а теперь я не звонил ей, не знаю, месяца три, едва ли писал сообщения, — промямлил Луи и почувствовал, как его щеки загораются огнем стыда. Он так долго не разговаривал с матерью, они обычно созванивались раз в неделю и болтали. Но Томмо игнорировал ее звонки и даже не пытался звонить сам. Ему было страшно, что она увидит его насквозь и поймет, что тот лжет, даже если они поговорят по телефону. У нее всегда было это странное материнское чутье, поэтому ложь никогда не сходила с рук, неважно какое вранье — глобальное и нет. Лу не понимал, как она могла все понимать, никто не мог заметить ложь, но она могла — так и учила тому, что врать ей нельзя. И если бы они поговорили, мама Луи бы захотела узнать, как дела у него, как поживает Гарри, и Томлинсону пришлось бы врать. Потому что он занимался черт знает чем, потому что они со Стайлом едва ли касались друг друга. Поэтому Лу и не контактировал с ней.  — Луи… Тебе нужно позвонить маме, она заслуживает знать всю правду. Хочешь, я останусь с тобой тут, в палате? — спросил Гарри. Луи вздохнул, но помотал головой. Ему надо сделать это одному, и если парень знает свою маму хорошо, тогда этот звонок окажется довольно эмоциональным, поэтому Томмо предпочел бы, чтобы Гарри не смотрел на то, как он снова ломается. Стайлс в последний раз сжал руку Лу, а затем вышел и закрыл за собой дверь. Медленно шатен взял телефон и нажал на кнопку вызова. С каждым гудком Томлинсону становилось все труднее дышать. Он готов был задохнуться, когда мама парня взяла трубку. — Привет, мам, — будто запыхавшись ответил парень, наконец, выдохнув. С волнением в голосе мама Лу спросила, что происходит. — Ну, я в больнице, в последнее время все не так уж и хорошо. — Ты себя плохо чувствуешь? Что говорит доктор, что не так? Гарри с тобой?  — Гарри вышел из палаты… Врач говорит, что у меня… Это… Расстройство пищевого поведения, — выпалил Луи, попытавшись успокоить так быстро бьющееся сердце. — Расстройство пищевого поведения? Ох, милый, поэтому ты выглядел таким худеньким на последних фотографиях? Сколько это уже продолжается? Почему ты мне не рассказал? Что-нибудь случилось? Ты в порядке? — множество вопросов посыпалось на Луи, которому нужно было избавиться от этого кома, стоящего в горле, чтобы ответить хоть на что-то.  — Я… ничего такого не произошло. Это продолжалось довольно долго, наверное. Полагаю, что все началось, когда Зейн ушел? Всего просто стало слишком много, а я не особо справлялся. В больнице мне составят план питания или что-то вроде консультации с психологом, думаю, еще какие-нибудь таблетки, — голос Лу дрожал, пока он говорил, парень представлял, как его мама стоит прямо перед ним, кивает, показывая, что все понимает.  — Ты долго пробудешь? — спросила Джоанна, Луи вздохнул и пожал плечами, будто для самого себя, прошептав «я не знаю», — Насколько все плохо? Есть еще какие-то проблемы, кроме недовеса? — когда она спросила, Луи сглотнул. — У меня остеопороз, врачи собираются наблюдать за состоянием моих почек, потому что, похоже, они работают не очень хорошо. Еще у меня что-то с сердцем, большое давление. Я не очень понимаю, что это значит, но все наладится, если я наберу вес, — пробормотал Лу и уставился на белый потолок.  — Ты. Насколько ты похудел, Луи? — спрашивает мама, парень чувствует нотки страха и напряжения в ее голове, чувствует, как его желудок сжимается от мысли, что он расстраивает свою мать. Он так облажался, что теперь маме страшно за него, теперь она нервничает из-за него. Томмо ненавидит расстраивать людей. Слезы скользят по его щекам и оказываются на подушке.  — Сколько ты весишь? Ты знаешь? — она волнуется, Луи глотает слезы, всхлипывает, хочет, чтобы этот беззвучный плач закончился. — Я не знаю, правда. Много, — шепчет Луи и вспоминает о тетради, которая лежит дома в ящике возле кровати. Тетрадь, в которой записано множество цифр. Он, честно, не знает, с какого веса он начал худеть, все цифры теперь сливаются. Парень знает лишь то, что никогда не хочет возвращаться к первым записям своей тетради. — Почему тебе так хочется узнать? Ты расстроишься, слишком маленький вес, вот… — Сорок пять килограммов? Сорок девять? Мне нужно знать, Луи, — прервала парня Джоанна, Луи задумался о том, как его вес стал меньше сорока одного около недели назад, он едва помнит, когда весил сорок девять. — Меньше, ладно? Я сейчас вешу чуть больше тридцати шести, но мы работаем над этим, — в этот раз Лу прервал гудок, оповестивший, что звонок окончен. Она бросила трубку.