Степное сердце

«Мне плевать на победы, я устал терять людей. Посмотри на себя — с этими глазами, стремлением не сдаваться, твоей злостью и твоей... добротой. Однажды память об этом будет ранить так сильно, что я не смогу дышать. И сделаю то, что всегда делаю — заберусь в свою будку и побегу, чтобы боль не догнала. Но где бы я не оказался, она все равно будет там.» © Доктор Кто

      На кладбище столпились практически все жители от мала до велика. Каждый в городе-на-Горхоне был обязан жизнью столичному доктору и пришел попрощаться, укладывая спать в сырую землю, провожая знаменитого Бакалавра в его последнее пристанище. Напряжение от присутствия всех Хозяек грозилось перерасти в настоящую панику, если бы всепоглощающую тяжесть Марии Каиной не уравновешивали столь же сильное смирение Ласки и оглушающая доброта Капеллы. Силы Катерины на фоне этих трех практически не ощущалась — ее огонь уже готов угаснуть навсегда. Народ с опаской и восхищением поглядывал на Алую Хозяйку, которая и после уничтожения Многогранника не отказалась от своих прав и не уступила место Ласке, что должна была ее заменить. Это противостояние в конечном итоге должно вылиться в тяжелую незримую войну, и кто в ней победит — вопрос вовсе не в силе ярости или доброты, но в истиной измеримости их настоящих возможностей.       У свежевырытой могилы стоял простенький деревянный гроб с распахнутой крышкой, где и лежал Даниил. Совершенно спокойное и умиротворенное лицо делало его незнакомцем, запавшие щеки и глаза только увеличивали контраст. Памятника еще не было, но Каины решили поставить Данковскому большой каменный бюст, а то и статую в полный рост наравне с бывшими Хозяйками. По степным традициям, во время похорон значимых для города людей, тело закапывали глубоко в землю — народ почитал Бодхо, называя ее своей матерью, и предавать священной земле могли далеко не каждого мертвеца.       Ласка, юная смотрительница кладбища и новая Бежевая Хозяйка, возвела печальные очи к разгорающимся звездам и запела заунывную песнь на древнем степном языке, и народ внимал прерывистым мелодичным звукам, и невесты танцевали далеко в степи, и ветер разносил скорбь по переполненному кладбищу. — Менху обязан был быть здесь. — Мрачно произнес Рубин. Он старался не вздрагивать, когда до слуха доносились глухие удары земли о крышку гроба. Поведение Гаруспика настораживало Станислава. Мужчина как никто другой знал Уклад, знал, что Гаруспик последние три дня грубо его нарушает. Рубин был учеником его отца, сам готовился занять нынешнее место Артемия, не вернись он с обучения в столице. — Его можно понять. — Поддержала жреца Капелла, Белая Хозяйка. — он не смог излечить друга. — Большая часть города погибла в схватке со Смертью! — А Бакалавр умер, так и не отпраздновав собственную победу. Почему жизнь несправедлива к героям? Станислав тяжело вздохнул. Да, они считали Даниила своим героем. Кумиром, раз уж на то пошло. И, разумеется, кто знал Бакалавра ближе, мог разглядеть в нем обыкновенного человека с кучей недостатков. В нем не было сострадания, лишь ненасытный научный интерес. Огромная гордыня и непомерное хамство. И эта человечность даже больше душила Станислава — Данковский не должен был погибнуть. Лучше бы он уехал вместе с Евой и братьями Стаматинами обратно в столицу. Виктория Ольгимская (Капелла, как ее прозвали местные) не испытывала острой горечи утраты, ведь со смертью Данковского власть над городом перетечет из рук Марии и Катерины в ее, Белой Хозяйки, и Ласки, Бежевой. — Я найду Бураха. Вытрясу из него это нездоровое упрямство. — Не думаю, что делать это лучше тебе. — Капелла проницательно заглянула в пылающие глаза мужчины. — Гаруспик вернется. Город ожидают большие изменения, и к ним приложит руку наш менху. Я видела это. — К лучшему? — А это уже другой вопрос. Девушка мягко рассмеялась над недовольным лицом Рубина. — Алая Хозяйка предрекла ложь. — Вырвалось у Станислава. Он постарался говорить тихо, боясь, что кто-либо из горожан сможет услышать эту ересь. Может быть такое, что за подобные слова его убьют. Рубин и сам в них не верил, ненавидя Марию Каину, восхищаясь ею. Виктория изумленно распахнула глаза, а с лица схлынула умиротворенная задумчивость. — Она рассказала о своем Видении? Рубин долго молчал. Он смотрел, как глубокая погребальная яма заполняется землей, скрывая в своей утробе последнее пристанище чумы. Какой теперь смысл говорить об этом? — Рассказала. Эта ночь не должна была начаться так. Мария видела Бакалавра живым.       Раскинувшаяся вокруг степь мерно покачивалась на ветру, разнося густой запах трав волнами без берегов. Они ловили звезды, что утопали в беспокойном ветре, они шептались на незнакомом языке, что помнила лишь Бодхо да истертые в пыль камни давно ушедших времен. Ни птиц, ни ночных зверьков, ни насекомых не было слышно — кажется, в этом полумертвом городе остались лишь вороны-падальщики. И степь пустовала.       Артемий Бурах лежал под ночным небом, утопая в желто-коричневой траве. Хотелось выть не своим голосом, разбивая костяшки рук в кровь о холодную землю, вырывать с корнем священную твирь, что не смогла спасти, уехать из проклятого города и больше никогда не возвращаться в этот разложившийся труп мистической болезни. Какой смысл зваться менху, если он не способен спасти человеческую жизнь?       Жрец перевернулся на живот и прикрыл глаза, прислонив ухо к гудящей земле. Если правильно посмотреть, можно увидеть нужные линии и на ней. А если постараться, услышать погребенных в ней детей. Гаруспик мог. Но ответом ему была тишина.       Откуда-то сбоку послышался приближающийся шорох легких, почти невесомых шагов. Менху не стал оборачиваться на звук — мужчина мог определить плавную поступь невесты даже в бушующий ураган. Женщина мягко опустилась возле неподвижного жреца и вплела тонкие пальцы в покачивающиеся на ветру травы. — Я знала, что найду тебя здесь. Бурах все же удостоил гостью взглядом, приняв сидячее положение. Его не смущала та поза, в которой его обнаружили — нет никакого смысла скрывать свою сущность перед твириновой невестой. Женщина склонила голову набок и мечтательно улыбнулась. Обрывки трав — единственная одежда на ней — не прикрывали здорового и прекрасного тела, поверхность которого была заполнена отпечатком матери-Бодхо: кровью и рунами. Они были похожи, в некоторой степени. Связанные Законом, подчиняющиеся Укладу, почитающие землю и всех ее детей. Невеста танцевала и пела, тем самым взывая к священным травам — и она росла там, где ступила нога женщины. Одно целое, делящее судьбу. И пахла она совсем как Бурах, разве что к дикой примеси трав и крови добавлялся насыщенный запах земли. — Ты не сможешь его услышать, менху. Змей нам не принадлежал. Но ты можешь рассказывать. — Мои слова канут в пустоту. Точно как и все усилия справиться с отведенной мне ролью. — Только боги всесильны перед смертью. — Так же мягко возразила невеста, принявшись вплетать в длинные спутанные волосы обрывки сорванных ветром трав. — Мы можем лишь отдавать свою жизнь и принимать их подношения. Артемий отвернулся. Ему не нужна эта нежность. Не нужно подобное понимание, жалость, сочувствие. В душе горело невыносимой злобой желание исправить содеянное. Сотворить чудо, переписать финал и вернуть, вернуть к жизни этого невыносимого человека. Яд этих мыслей выжигал все остальные эмоции, круша все зачатки здравого смысла и более громкий голос страха — возвращать к жизни мертвых нельзя. — Я собираюсь попросить помощи у Оспины. Бурах и сам не знал, зачем произнес это вслух. Невеста не могла помочь ему советом, не имела права вмешиваться и даже разговаривать с менху без его разрешения. Артемий не был столь строг в исполнении Уклада — все же несколько лет жизни в столице избавили мужчину от большинства дикарских суеверий.       Твириновая невеста продолжала улыбаться своим мыслям, слишком завороженная сплетением волос и трав, слишком зависимая от Бодхо, лишняя во всем, что не касалось заветных ритуалов чистой неприкрытой любви к матери-земле. Совершенная и ущербная одновременно.       Гаруспик поднялся на ноги и медленно побрел прочь, даже не взглянув на невесту. Все его мысли вели к Эспэ-инун, как называла себя Оспина. Она никогда ему не лгала, не обманула и сейчас. Эта женщина точно знает, что нужно сделать. Горящее сознание вело прочь из остывающей степи, прочь от сомнений и отчаянного вопля остановиться, не делать подобную ошибку, что может перерасти в последствия куда более худшие, нежели чума.       В дом Оспины жрец вошел свободно. Как оказалось, ведьма не спала, ожидая своего ночного гостя. На лице темнела неприятная всезнающая улыбка, а чуть прищуренные глаза предвкушающе блестели. Бурах остановился напротив женщины, вперив в нее мрачный взгляд исподлобья. — Ты знала. — Я не Хозяйка, предсказывать наверняка не могу. Но предугадать то или иное событие сможет даже сопливый мальчишка. Ты не смог. Гаруспик крепко стиснул зубы, всеми силами сдерживая в себе злобу и горе. Как и всегда, слова Оспины жалили в самое сердце, вскрывая все потаенные страхи, обиды, ошибки. Грехи. — Ты сказала, что поможешь. Ты сказала, что Бакалавр будет жить. — С трудом проговорил Бурах, прекрасно понимая, к чему все ведет. К чему нужно готовиться. — Ты помнишь, какое у меня было условие? Мужчина несколько долгих минут стоял неподвижно, переживая в себе все катастрофы и войны одновременно, отказываясь и соглашаясь. В мыслях, как назло, всплыло одно из решающих его судьбу воспоминаний. «— Дикари. Этот город отвратителен вместе со всеми его жителями, поганым воздухом и глупой несусветной чушью. Ты что, тоже веришь в эту антинаучную ересь? Проклятия? Богов? Ты же жил в столице среди цивилизованных людей. Учился на хирурга, мог бы стать человеком науки, спасать жизни и без всяких плясок с быками. Данковский сидел рядом с менху на городской лавочке в сквере, закинув ногу на ногу и перебирая записи в своем дневнике. Вечерние тени по-особенному ложились на мужественное лицо, а сердитый излом черных бровей и искривившиеся в пренебрежении губы делали Бакалавра совершенно чужим человеком. Бурах некоторое время молча разглядывал своего коллегу, пытаясь понять его мысли. — Я вырос на этих поверьях, ойнон. Тебе не понять. — Ты вырос на бабушкиных сказках. А нам надо бы и лекарство создать в самых неподходящих для этого условиях, и не дать Песчаной Язве распространиться за пределы зараженных кварталов, пока болезнь не захватила весь город целиком. — Почему ты остался? — наконец, задал мужчина давно интересующий его вопрос. — Даже согласился занять ведущую роль, помогаешь городу, который так сильно ненавидишь. Почему? Даниил раздраженно посмотрел на Бураха, захлопнув потрепанный дневник и натягивая перчатки на руки — Артемий не раз видел их, но не мог не любоваться изящностью тонких пальцев. Руки настоящего врача. — Ты прав, я ненавижу его. Но здесь властвует враг, которого я искал много лет. Болезнь, о которой я никогда не слышал. Неужели я упущу свой шанс вступить в эту борьбу? Со всеми моими знаниями у меня есть возможность победить, чего не скажешь об этих дикарях, что все еще верят в сказки. — Бакалавр немного помолчал. — Это гибель для невинных людей. В городе нет больницы, а местное лекарство просто отрава для крыс. Они борются с невидимой угрозой в лице выдуманного бога, тогда как болезнь — вот она, совсем рядом, уже в них самих. И кто, если не я? Рубин? Он, несомненно, талантлив. Твой отец был о нем хорошего мнения. Но Станислав такой же дикарь, что и все вокруг. Слепо доверяет вашим странным женщинам, и может совершенно спокойно пренебречь лечением, если это противоречит чертовым суевериям и законам. — Укладу. Противоречит Укладу, Столица. — Машинально поправил его Артемий. Данковский закатил глаза на это нелепое прозвище, но отложил ругательства на лучшее время. Его бесило и «Змей», и насмешливое «Столичное светило», и банальное «Бакалавр», к которому, впрочем, доктор относился весьма лояльно, и это чертово «Столица». Как и сам Данковский, жители с неистовством подчеркивали его отличие от них самих, эту отчужденность и невежество к местным устоям. — Ну а ты? Сколько университетов успел сменить? Даже диплома нет. Твоя вера в эти травы — кощунство для любого врача. — Как и твоя вера в материальное, ойнон. Здесь все устроено по-другому. Иные враги, иные способы борьбы с ними. И я учился ради знаний, мне не нужен диплом. Вести подобные разговоры с приезжим врачом Бураху было непривычно. Неловкость мешалась со странным ощущением привязанности к каждому слову собеседника, с ощущением значимости этой беседы. Обычно менху молча выполнял приказы Бакалавра, но они никогда не превышали его полномочий, в угоду себе. Данковский страдал бессонницей и плохо питался, полностью озабоченный состоянием всего города, а еще менху видел тщательно скрытое сострадание. Злоба на жителей обусловлена тревогой за их жизни, а гневные порицания на местную культуру — нехваткой средств и нужных препаратов.       Артемий смотрел на Даниила и видел в нем совершенно другого человека. Если одна часть горожан считала Бакалавра своим спасителем и героем, а другая готова была едва ли не в глотку ему вцепиться за грубые слова и неуважение к Закону, считая доктора источником всех их бед, то Гаруспик рассмотрел в нем самого обыкновенного человека. Настоящего человека. Со всеми его пороками и недостатками, и это делало Данковского еще прекраснее в глазах менху. — Когда все закончится, вернешься в столицу? Тебе бы диплом получить, школяр несчастный. Не всю же жизнь в кишках быков копаться. — Хмыкнул Бакалавр. — Сколько тебе уже? Тридцать пять? Тридцать восемь? — Двадцать шесть. — Немного удивленно ответил Бурах. Даниил приподнял брови и окинул взглядом внушительную комплекцию сидящего рядом мужчины. Бурах был всего на два года младше самого Данковского, но мышечной массой и крепким телосложением едва ли походил на вечного студента, кем, по сути, и являлся. Да и глаза совершенно не походили на свой возраст — уставшие, не по годам мудрые. Старые. — Степной бык. — Усмехнулся Бакалавр, поднимаясь на ноги. — Пошли, вскроешь мне мертвеца, Потрошитель доморощенный. Да быстрее, Каины отчета ждут. Гаруспик только улыбнулся своим мыслям, проверив в кармане наличие скальпеля, и пошел в сторону района «Почки», где уже вовсю властвовала эпидемия.»       Бурах поднял решительный взгляд в сторону ожидающей его ответа ведьмы. Нет, Даниил Данковский стоит этой жертвы. Гаруспик медленно опустился на колени перед Оспиной, подбирая нужные слова. — Прошу тебя, помоги мне его вернуть. Потому что такие, как Бакалавр должны жить. — Осознаешь ли ты свою просьбу? Потому что этот человек стоит коленопреклонной мольбы перед ведьмой. — Осознаю и принимаю. Оспина подошла ближе и положила маленькие ладошки на широкие плечи мужчины. Бурах смотрел куда-то в пол, не смея даже думать, что совершает самую большую ошибку в своей жизни.       Потому что никакой мир не стоит жизни Бакалавра.