Степное сердце

«Когда кто-то умер или умирает, или им настолько плохо, что они оставляют всякую надежду, которой можно и пожертвовать, они вырезают параллельные линии на скалах, обнажая нижележащий белый мел. Зоркий глаз может увидеть их с материка или рыболовных судов и узнать, что требуется прислать помощь и ждать до тех пор, пока все зараженное мором поколение последователей линий на скалах не вымрет вместе с его носителями. Мои линии как раз для этого: чтобы держать любых потенциальных спасателей подальше. Инфекция поразила не только плоть.» © Dear Esther

      Выбрать жертву оказалось легко. В подчинении у менху были твириновые невесты, их мужья-одонги, мясники. Но последние не относились к полноценным людям, и Бурах решил, что подобное жертвоприношение окажется недостаточным даже для первого раза. Разумеется, Артемий знал, что одного убийства кровавому божеству Суок будет недостаточно.       По степным обычаям, невесты воспитывались в вечном служении мужьям и Бодхо, и свою смерть не считали чем-то ужасным, девушки не боялись ее. Одонги с чистой совестью убивали своих жен, принося их кровь в жертву земле, но то была жертва Бодхо. И умирали они с бесконечным умиротворением, так и не выходя из транса.       Бурах выбрал именно ту, что нашла его в степи. Женщина молча последовала за менху, не задавая вопросов, не стирая со своего лица блаженной наркотической улыбки. Мужчина вел ее к жертвенному камню посреди степи, где раскрывали Авроксов, священных быков. Это предательство и осквернение только возвысит подношение, очернит и наполнит силой откат — наделит Бураха ответным даром оживить человека.       Артемий кивнул на алтарь и невеста с непониманием замерла, впрочем, послушно укладываясь на ледяной серый камень. Девушка и помыслить не могла, чьи жилы напитает ее кровь. Менху несколько мгновений разглядывал полную покорность и спокойствие, ощущая те же чувства, разделяя их напополам с невестой, заключая своеобразный договор с ее эмоциями, с ее жизнью. Земля гудела в предвкушении, ветер разносил насыщенный запах отцветающей твири, заглушая надвигающийся кошмар. Или это было его преддверием?       Острый скальпель лег в освобожденную от перчатки ладонь и был крепко ею схвачен. Сомнения отошли на второй план, и отступать поздно. Артемий видел линии тела невесты, видел как нужно разрезать, как причинить боль, как напитать кровью землю так, чтобы эта жизнь стала жертвой. Воздух наполнился знакомым запахом железа, выводя девушку из транса — она громко и продолжительно закричала от боли, а глаза распахнулись в невыносимом ужасе. Это был не дар Бодхо, и невеста поняла это только сейчас. Предательство служителя Уклада, должно быть, причиняло столь же сильную боль. Плоть раскрывалась степному наркотическому воздуху, мешая кровь с дурманом, мешая кровь с жесткой землей. Она текла на камень, перекрывая собой темные пятна священной крови, изломанными узорами уходила в землю, раскрашивала желтую сухую траву в буро-красный цвет. Скальпель легко рассекал нежную кожу, следуя линиям боли и ужаса, осторожно обходя другие, что могли убить раньше времени. Твириновая невеста содрогалась и плакала, но даже не попыталась убежать — нечто страшное и темное удерживало хрупкое тело на жертвенном камне, вытягивая каждую частицу страдания в степные земли.       Артемий поставил глиняную посудину рядом с алтарем, собирая часть вытекающей крови, что понадобится для ритуала. Теплая густая жидкость казалась прекрасней всего, желанней всего, безупречней. Гаруспик думал, что будет испытывать ужас и стыд. Жалость. Но эти чувства покинули мужчину в тот вечер, оставляя после себя вожделение и ощущение бесконечной правильности процесса. — Я отдаю твою жизнь в дар Суок. Прими же страдания этой жертвы, прими ее кровь и плоть. — Тихо произнес менху, разрезая линию смерти и прекращая мучения девушки. — Прими вместе с кровью мое служение. Я отрекаюсь от своих прав. Та сдавленно вскрикнула, дернулась последний раз и замолкла. Лицо не избавилось от маски всепоглощающего ужаса от своей участи, а глаза отразили закатный алый блеск. Менху вытер окровавленный скальпель о свою одежду и спрятал его в карман. Затем с трепетом поднял с земли чашу с еще теплой кровью и медленно побрел в сторону своего убежища на окраине города. Даже если его встретят, решат, что Гаруспик всего-лишь раскрыл быка. Пятна крови на его одежде стали привычными за последнюю неделю чумы, и не вызовут ненужных расспросов. Тело мертвой невесты останется лежать на жертвенном камне всю ночь. Теперь осталось дождаться темноты и надорвать сердце еще одним страшным грехом — вырвать из утробы Бодхо ее ребенка.       Когда на город-на-Горхоне опустилась ночь, Артемий вышел из своего убежища. Пустынные улицы хранили в себе память жутких дней чумы, когда каждый глоток воздуха был еще одной распахнутой дверью перед Смертью. Но Бурах не стал углубляться в сам город, опасаясь что его передвижения станут замечены редкими бездельниками, что решили пошататься в темное время суток. Найти кладбище жрецу не составило труда — он шел со стороны степи, зная направление как свои пять пальцев. У земли тоже есть свои линии.       Почва была еще мягкая. С каждой отброшенной в сторону горсткой, с каждой раной матери-Бодхо, с каждым приближением личного кошмара менху, воздух загустевал и наполнялся тьмой, не имеющей никакого отношения к самой ночи. Ритуал соблюдался по всем правилам, об этом говорила кричащая от боли земля и постепенно гаснущие над головой звезды.       Артемий стоял над глубокой ямой, на дне которой лежал темный гроб. Мужчина долго смотрел в зияющую рану с тьмой в ее глубине, чувствуя то же страдание и горе, что преследовало мужчину со дня смерти Данковского. Но теперь все изменится. Теперь он все исправит.       Закинуть тяжелый, покрытый сырой землей гроб на плечо ему не составило труда. И, обхватив его деревянное тело одной рукой, менху медленной поступью скрылся в объятиях замершей степи. Не думать о том, что он несет. Не думать о том, кем оно может стать, если Суок не примет жертву. Не думать о том, кем станет сам Артемий Бурах в итоге.       Менху не открывал крышку гроба. Не заглядывал внутрь, не проверял состояние тела. До рассвета он сидел напротив деревянного молчаливого ложа, а где-то на периферии сознания витал запах крови, пороха и антисептика. А в сердце же разрасталась спокойная пустота. Кладбищенская земля, та самая, укрывающая последнее пристанище доктора, была перемешана с кровью невесты — чаша стояла на полочке, прикрытая дневником Бакалавра. Еще не время для жизни, но уже конец смерти в частности. С утренним солнцем менху вышел в степь и предал земле остывшее обескровленное тело твириновой невесты. Над головой кружили непривычно молчаливые вороны. Они даже не попытались поживиться мертвечиной, являясь лишь безмолвными наблюдателями принесенной жертвы.       Мария Каина встретила Бураха прямым вопросом в уставших от бессонной ночи глазах. Жрец кивнул и, не разменивая время на приветствие или прощание, побрел прочь. В тот же день по городу разлетелся оглушительный слух о готовящемся чуде от лица Алой Хозяйки.