Степное сердце

«— Как ты узнал, что я здесь? Ты меня видел? — А когда я тебя не видел? — Одного человека в такой толпе? — А что, там и толпа была?» © Доктор Кто

      Даниил сорвался с места и побежал в сторону Станции, чувствуя, что скопившиеся напряжение и ужас готовы взорваться внутри подобно фейерверкам, что сейчас полыхали на ночном небе. Мужчина еще издалека заметил яркие огни многочисленных костров и силуэты людей, а слуха коснулось недружное пение и звуки незнакомых струнных инструментов и барабанов. Перебежав железную дорогу, доктор обессиленно остановился. Он с хрипом втягивал в себя пропитанный резким запахом трав воздух, а с покрасневшего лица градом лился пот.       Он действительно пытается забыть. Пытается представить себя в реальном мире, ведь все вокруг так естественно, так натурально! Будто бы дни не стягиваются в вязкую субстанцию памяти и мыслей, а извечная осень длится всего пару месяцев. Будто он и в самом деле человек.       Подавив в себе желание взвыть не своим голосом, столичный ученый медленно побрел в сторону костров. В конце концов, он не узнал для себя ничего нового. Память блокируется собственным сознанием, которое не позволяет подобному абсурду казаться правдой. Не думает, не говорит о ней — ее и нет будто. И небо над головой именно того цвета, что надо. Вкус воды таким и должен быть, а поведение горожан вполне должно вписаться в поведение настоящих живых людей. Да вот только откуда Бакалавру брать пример для сравнения? Откуда он мог знать, что все вокруг — включая его самого — лишь игра? Реальность, в которой вернувшиеся с похорон дети решили поиграть в чуму, построив из песка город, населив его самыми нелюбимыми игрушками.       Данковский с пустым выражением лица рассматривал коричневые, серые и черные одеяния людей, их деревянные маски в форме странноватых чудовищ и животных, тележки с самодельными яствами и редкими сладостями, устланная яркими коврами земля и множество бутылок с алкоголем. Горожане отшатывались от Бакалавра, расступаясь перед ним, но через несколько секунд вновь возвращались к танцам и веселью. Столичный ученый иногда останавливался, наблюдая за танцующими твириновыми невестами — лишь они одни не носили масок да он сам. Женщины двигались в такт своей особенной мелодии, слышимой лишь им одним. Плавные завораживающие взор движения рук, легкая поступь ног и покачивание округлых бедер вводили в некий транс, и Даниил чувствовал нарастающее успокоение. Сами жители двигались несколько быстрее, их танец был наполнен жизнью и энергией, импульсы которой шли от музыкальных инструментов и глухих ударов барабана. Сам того не замечая, Данковский возжелал присоединиться к празднеству, забыться терпким запахом савьюра и тонуть в древних степных песнях, что заглушали трезвый ум и эмоции. И оставалась лишь первобытная тяга повторять движения костра, кружить под звездами в вспышках ярких фейерверков под ними. Стать единой частью с этим механизмом, скинув с себя удушающие знания и нетерпимость к подобному образу существования, к подобным верованиям.       Это восхитительное чувство единения с местной культурой было прервано чьей-то рукой, резко остановившей Бакалавра и развернувшей его в другую сторону. Без слов и каких-либо объяснений на лицо мгновенно нацепили маску, туго завязав сзади ленты. Даниил, очнувшийся от оцепенения, хотел возмутиться и сдернуть с себя эту чертовщину, но его руки крепко прижали к бокам, а над головой раздался знакомый голос: — Меня дождаться не мог? Ты чего сунулся сюда без Облика? — Арте.. — Тихо! — властно произнес другой голос за спиной, в котором доктор без труда узнал Марию Каину. — Этой ночью ни одно имя не должно быть произнесено. Прими это табу и подчинись. — Иначе злые духи заберут тебя под землю. Бакалавр обреченно вздохнул и дернул плечом, освобождаясь от болезненного захвата Гаруспика. Нет, честное слово, он готов был поверить в эту ересь всего один раз, один единственный раз, забывая обо всем другом. Только этой ночью.       Доктор поправил деревянную маску, замер, стянул с руки черную кожаную перчатку и прикоснулся к изделию вновь, оглаживая его кончиками пальцев и ощущая искусную резьбу ручной работы. Да, несомненно, она была красива. Небольшие прорези для глаз слегка суживали обзор, поэтому мужчине приходилось чаще поворачивать голову, а дышать было несколько затруднительно — напоминало хирургическую маску, в которой неприятно потеет кожа.       Даниил приподнял голову и чуть было не налетел на стоявшую позади Алую Хозяйку, всерьез перепугавшись стоящего перед ним существа. И лишь пару секунд спустя столичный ученый опознал в чудовищном силуэте массивную слегка вытянутую вперед маску быка с большими изогнутыми рогами наверху. Бакалавр под негромкий приглушенный смех менху демонстративно схватился за сердце. — Что, Столица, и тебя напугать можно? — Кто их делает? Не думал, что скажу это, но они весьма прекрасны. — Мой отец. Их вырезал мой отец, его отец, и мой прадед. Люди умирают, передавая их своим выросшим детям. — Бурах склонился ближе, отбросив на Данковского тень, ибо в общем шуме слова сильно заглушались. — Твою я вырезал сам, пока ты в отключке был. — Так быстро? — В убежище есть несколько безликих заготовок, я просто вырезал Облик и вдел Плетения. Чувствуешь? Теперь Даниил коснулся затылка, с удивлением распознав в грубых лентах сплетенные в косы сухие травы. — Каждый год невесты приносят менху связки ухеге. Они редки, тем и ценны. — О, давайте найдем моего архитектора. Я обещала передать ему дневник Симона. — Нетерпеливо произнесла женщина, пройдя вперед и прихлопнув по легкой сумке на плече. На ней было темно-коричневое платье грубого покроя и в тон ему тканевая обувь. Было странно видеть горделивую королевишну в одеянии простолюдинов, но более поразила Данковского ее преданность древним традициям. Он подошел ближе, разглядывая маску Алой Хозяйки. На него смотрело искаженное злобой деревянное лицо. Человеческие черты были изогнуты в неправильных углах, а единственная эмоция — глубокая ненависть — наполняла каждую зарубку, каждый изгиб. — Суок. — Сказал Гаруспик, слегка сжав напряженное плечо Бакалавра. — Пожалуй, эта женщина единственная из Хозяек, кто посмел бы принять этот Облик. Маску заказывала Нина, ее мать. Я предлагал Алой Хозяйке свою помощь в создании новой маски, но... — Но кем я буду, испугавшись степных богов? Даниил ясно распознал гордую надменную усмешку, что наполняла полыхающий воздух звенящей яростной силой. — А что, имена мертвых произносить можно? — со скепсисом спросил ученый, жалея, что нельзя дополнить свои эмоции наглядно приподнятой бровью. — Вполне. Как и прозвища, Бакалавр. Петра Стаматина искать не пришлось — оба близнеца стояли у одинокой телеги с выпивкой, обряженные в одинаковые балахоны и маски Исполнителей. От деревянных изделий архитекторы отказались, сменив их на реальные маски чумных докторов с длинным птичьим клювом. Жителей сильно пугал их внешний вид, и даже сам Данковский ощутил, как его руки затряслись мелкой дрожью. Это было страшным напоминанием минувших дней, минувшего кошмара. Бакалавр не стал подходить ближе, всерьез опасаясь почувствовать гнилостный запах болезни и смерти. Но один из братьев помахал доктору рукой, узнав знаменитый плащ из змеиной кожи. Да и кто еще посмеет стоять вровень с жрецом и величественной Алой Хозяйкой? Сам же Данковский попросту воспринимал их как простых людей. С причудами, но людей. Хозяйки, менху, Уклад... для ученого это были просто слова.       Мария отошла к близнецам, оставив мужчин в одиночестве. — Она привязана к П... к младшему архитектору. — Ревнуешь? — спросил жрец непонятным тоном, а Бакалавр покосился в его сторону. — Что? — Спятил? Я и Хозяйка? — Вы похожи. Думаю, вы отражение друг друга в характерах. — Поэтому мы и не сойдемся. Ни в общении, ни в постели. Используем авторитет друг друга в своих интересах, и этот симбиоз вполне нам выгоден и приятен. Это называется расчетливостью, друг мой. Попробуешь? — фыркнул Даниил и повернулся к мужчине спиной. — Идем. Я голоден как зверь. Они остановились у длинного стола со свежей выпечкой и приподняли маски, открывая нижнюю часть лица. — Нихера не вижу. — Обозлился Даниил, когда вместо аппетитного на вид пирога по ошибке взял нечто сладкое и пересушенное. — В этом-то и весь смысл, ойнон. — Ты там смеешься что ли? — с подозрением спросил доктор, нашарив другой рукой затылок менху и как следует дернув за прядь коротких светлых волос. — Сейчас траву жевать будешь, бык степной. — Могу в ответ скормить тебе парочку дохлых крыс, Змей, раз уж тебя обыкновенная человеческая еда не устраивает. Бакалавр подавился, когда ему грубо засунули в рот несчастное пирожное целиком. С трудом прожевав слишком сухое лакомство, столичный ученый вздрогнул от громкого грохота салюта прямо над головой. Вернув маску в прежнее положение, Данковский с интересом посмотрел на озаренное новыми вспышками небо. — Последний раз видел фейерверки в столице. — Произнес жрец, тоже взглянув в ночную бездну. — Это дело рук одного из архитекторов, это он их сумел достать. — Дети любят яркие огни. Бакалавр отвернулся. Настроение медленно угасало, и это заметил Гаруспик. По изгибу плеч, по незаметно ссутулившейся спине и на мгновение сжавшимся кулакам. Эмоции и эмпатия — не его конек, менху вряд ли мог определить настроение собеседника сквозь его привычную маску отчужденности или лжи, предсказать чью-либо реакцию или надавить хитростью на чувства человека, заставляя его подчиниться тому или иному требованию. Этим успешно занимался и сам доктор, а Артемий всех этих «тонких материй» человеческой души не понимал, оставляя игры властей на их совести. В конце концов, ему сопутствовали прямолинейная правда и сила, а вместо нужных слов мужчина всегда мог просто предложить свою помощь. Не мог помочь — так и лезть в чужие дела нечего, без его поддержки обойдутся. Но в эту секунду мужчина даже в темноте ночи без особого труда уловил все изменения в настроении столичного ученого. Чем подобное вызвано? И как реагировать? Что обычно говорить в подобных случаях, менху не знал.       Бурах открыл было рот, как Даниил резко повернул в его сторону голову и заговорил первым: — Спичка пропал. Я не нянька непослушным детям, но он не испугался, когда я слег с лихорадкой. За добро и помощь всегда нужно платить той же монетой. — Сквозь прорези маски Артемий разглядел полыхнувшие решимостью глаза. — Наш представитель исполнительной власти не станет отвлекаться на поиски безродной сиротки, то же я могу сказать и про семью Алой Хозяйки. Капелла отчего-то на меня обозлилась, поэтому... Поэтому искать придется самому. Полагаю, этот идиот забрался в очередной дом и наткнулся на мародеров. Быть может, они используют мальчишку в своих целях — Спичка говорил, что знает ход в любой дом и пробирается туда без отмычек. — Что ты намерен делать? Бакалавр безразлично пожал плечами. — Выцыганю у Грифа патроны, прихвачу старшего архитектора и парочку пацанов. Видел у них арбалеты, им уже давно пора повзрослеть и сделать нечто полезное, отличное от детских войн. Обшарим несколько домов или украдем из Управы парочку грабителей. Выпытаю у ублюдков любую информацию, касательно Спички. Уверен, они еще помнят дни чумы и по-настоящему опасаются как меня, так и чокнутого на всю свою голову архитектора. — Займешься этим завтра, ойнон. — Непреклонным тоном произнес менху, протягивая доктору кусок пирога с рыбой и бутылек с вином. — Твой приятель почти до утра праздновать будет, вот во время похмелья его и прихватишь. — Пока он будет злой как сто чертей. Да уж, воистину мощный союзник. — Иронично хмыкнул Данковский, принимая угощение и первым делом утоляя жажду. После сладкого пирожного алкоголь казался особенно кислым, заставляя слабо морщиться. Они еще некоторое время разговаривали о предстоящей свадьбе Марии и младшего Влада Ольгимского, что должен будет отдалиться от Уклада и принять идеологию Утопистов — любому в городе было понятно, кто в действительности займет ведущую роль в семье. Позже жрец отошел к Белой Хозяйке, которая не захотела говорить с Артемием при Данковском. Последний нисколько не раздосадовался, лишь посмеялся над молчаливым возмущением Бураха и целенаправленно двинулся в сторону Юлии Люричевой, которую узнал лишь по голосу. — Рада видеть тебя в добром здравии. — Просто поприветствовала его женщина, оторвавшись от всепоглощающей скуки. — Взаимно счастлив повстречать в этом месте адекватного человека. Хоть и не ожидал. — Твое присутствие озадачило и меня, но ты всегда был в центре событий. Полагаю, тебя сюда Алая Хозяйка пригласила? Юлия поправила маску в Облике Маат, древнеегипетской богини истины, и без особого интереса обвела взглядом гуляющую толпу. Даниилу было слишком напряжно рассказывать про менху и их странные взаимоотношения, тогда как раньше они встречались лишь в драке и по работе, поэтому мужчина только кивнул. — Дома слишком скучно, да и ты за все это время ни разу не навестил меня. Интересно узнать правдивую развязку твоего сражения. На каждом углу что и слышно, как о чудесах и Шабнак. — Удивительно, что люди вообще не кидаются на меня. В прошлом они нападали на женщин без всякого страха, считая каждую юбку степной людоедкой. — Презрительно процедил Бакалавр, а Юлия рассмеялась. — Я и сам не против сыграть с тобой пару партий в шахматы, но говорить особо не о чем. Стандартная кома и ошибка неопытных... докторов, если так можно называть ваших менху. — Но Хозяйка, все же, вытащила тебя с того света. Узнала, что ты жив и не побоялась обратиться к Гаруспику, что нарушил табу Уклада, раскопав тебя. Это можно назвать чудом, верно? — Удачей. Это лучше называть именно так. — Не думала, что ты веришь в везение. Удача слишком условна для подобного: увидеть во сне, что похороненный человек все еще жив. И даже успеть. — Все лучше, чем магия. Они понимающе кивнули друг другу. Через несколько минут Юлия позвала мужчину разместиться на ковре, чему уставший от бега и долгого блуждания доктор порадовался. К ним присоединилось еще несколько людей, слишком пьяных, чтобы различить в темноте известный всему городу плащ из змеиной кожи. Бакалавр молча слушал жаркий спор мужчин и Юлии, не горя желанием вступать в него и обсуждать новую политику власти Ольгимского. Термитник его совершенно не интересовал.       Ближе к двум часам ночи звуки песен на мгновение смолкли, но затем заиграли с такой силой, что даже пламя костров слилось с ними в едином танце — разномастная музыка вплелась в один стройный мотив, нота к ноте, взяв одинаковый темп. Барабаны застучали громче, а смех и крики людей многократно усилились.       Данковский возмущенно вскрикнул, когда его в четыре руки сдернули с ковра и потащили сквозь толпу, не позволяя опомниться и вырваться. Они бежали без остановки мимо танцующих, отчего яркие огни и лампы сливались в одинаковые расплывчатые пятна, его обнимали со спины и крепко удерживали за предплечья, без слов, без оправданий. Бакалавр не стал препятствовать похищению, когда краем глаза заметил пышную черноволосую шевелюру Каиной. Они отдалялись от костров все дальше, музыка затихала далеко за спиной, а взрывы фейерверков уже не били по барабанным перепонкам. Однако их заменяли удары пульса, который, Данковский чувствовал, грозился разорвать голову от нарастающей боли. Когда мужчине показалось, что еще немного, и он потеряет сознание от переутомления организма, его руки, наконец, отпустили, а двойные объятия пропали. Даниил пробежал по инерции еще несколько шагов и упал на четвереньки, тяжело дыша через рот. Он сдвинул маску, открывая больший доступ кислороду, и в изнеможении завалился на спину. — Я... Вас... Убью... — Какая ужасающая выносливость. — Произнес Гаруспик где-то сверху. Впрочем, дыхание было сбито и у него. — Дай ему передохнуть. — Снисходительно приказала Каина, которая даже не запыхалась. — Ночь долга, и у нас еще будет время разговоров. Через четверть часа Бакалавр вернул маску в исходное положение. Мокрая от пота рубашка неприятно липла к спине, а разгоряченная кожа постепенно остывала, отчего мужчина все сильнее ощущал холод осенней ночи. Кажется, ни Мария, ни Артемий его проблем не разделяли. Менху подал руку Данковскому, подымая того на ноги. — Выпей. Это особое вино. Даниил залпом опустошил небольшую бутылочку, и Каина с Бурахом последовали его примеру. Вино оказалось удивительно вкусным. Терпкое, медово-горькое, с примесью цветущих трав, мгновенно опьяняющее. Холод и злость отступали, сменяясь румянцем и довольной расслабленной улыбкой. Мышцы приятно болели, а жар в животе плавно перетекал к кончикам пальцев и голове. — Зачем мы здесь? — Часть ритуала. Тот, кто решится отделиться от толпы и уйдет в степь, будет награжден особыми дарами на одну единственную ночь. — Ответила Мария, доставая из сумки тончайший плед с вычурным цветочным рисунком и орнаментом. — Мы как раз возле старого кострища. И действительно, совсем рядом лежали крупные камни, сваленные в кольцо. Вокруг них ничего не росло, а темно-серая земля обнажена подобно гниющей плоти. Посредине кострища Даниил разглядел свежую вязанку дров, приправленную охапками высушенных трав. Артемий подошел ближе и чиркнул кремниевой зажигалкой, высекая искру и поджигая костер. Пламя разгоралось медленно, а моментально вспыхивающие травки наполняли воздух тяжелым благовонием, от которого кружилась голова.       Троица разместилась на покрывале, не произнося ни слова. Данковский чувствовал, как огонь вновь утягивает его в первобытном танце языков, как терпкий вкус трав оседает на языке, а жар достигает своего пика опьянения. Бурах достал из сумки странного вида струнный музыкальный инструмент, по очертаниям напоминающий эрху. На нем было всего девять струн, а по потемневшему от времени дереву просматривалась искусная роспись степных рун. — Что? Неужели ты музицируешь? — поразился Бакалавр, приподняв брови. — Ты? Серьезно? — А чем по-твоему здесь можно было развлечь себя в юности помимо драк? — в грубоватом ответе явно проскальзывало смущение, и Данковский безжалостно рассмеялся. — Отец был довольно строг в исполнении ритуалов. Мария удержалась от высокомерного комментария, считая эти занятия пережитком прошлого. Нет, праздник Хозяйка находила довольно забавным: здесь все равно нечем было заняться, как и сказал Гаруспик. Однако некоторые части вековых ритуалов женщина находила бессмысленной шелухой, что всего лишь помогает быстрее войти в транс. Правда, она не совсем понимала, что в этом случае может увидеть Даниил.       Каина достала вторую порцию вина, раздав по бутылочке мужчинам и выпив свою пятью глотками. Столичный доктор с подозрением покосился на алкоголь, на самом деле опасаясь пристраститься к спиртному и пасть подобно Петру. — Здесь нет опасных сочетаний трав, оно очень дорогое. — Произнесла порозовевшая и куда менее грозная Мария, — и вкусное. Во всем мире ты подобного напитка больше не встретишь. — Да я и твирина больше нигде выпить не смогу. Маска скрыла пугающую улыбку Данковского, ведь лишь ему одному был понятен весь смысл этих слов. Пока жрец неспешно настраивал инструмент, Каина поднялась с покрывала и ловкими движениями ног скинула с себя обувь, ступив на холодную землю босыми ступнями. Даниил откровенно любовался точеной фигурой и величественной походкой, находя красоту Алой Хозяйки пугающе великолепной, будто наблюдал за грациозной пантерой. Прекрасной, но смертоносной.       Мужчина не уловил сознанием момент, когда к мерному шелесту колышущихся на ветру трав и потрескиванию огня добавился тихий перебор струн, а медленные движения Марии переросли в танец. Звезды полыхали, заманивая в темноту, а костер не позволял отвести взгляда, заглатывая стройную фигуру Хозяйки — та кружила вокруг него, и, казалось, сгорала вместе с музыкой. Зрелище страшное, странное, не похожее ни на танец невест, ни на танцы горожан далеко за спиной. Глаза Каиной были закрыты, но она будто чувствовала свой путь вокруг ритуального костра, еще ни разу не сбившись с ритма. Движения женщины были точны и уверенны, платье облегало ее тело подобно реке, а взметнувшиеся волосы походили то на морскую пену, то на охапку свежих трав. И еще ничего менее человеческого Даниил не видывал. Теперь он не узнавал в лицах своих спутников масок. — В такие мгновения яснее всего понимаешь, где искать отличия между реальностью и позабытым сном, где чужие воспоминания, являющиеся отголоском той самой реальности, закрадываются туда, наделяя идеальную роль человеческим началом. — Туманно произнес Данковский, пытаясь одновременно и выражаться яснее, и не раскрывать самую суть, что была опасна. — И, знаешь, я даже немного счастлив. Ведь в этих ролях, в этой реальности погрешностей нет. Бурах не прервал мелодию, но ответил на произнесенное таким же гипнотизирующим голосом: — Для каждого своя реальность, ойнон. Человек не может жить той же жизнью, что и, скажем, его друг. Или возлюбленная. Даже если они похожи как две капли воды. Но это хорошо. Так правильно. Был бы интерес находиться со своей точной копией? — Мы говорим о разном, Гаруспик. Как и всегда. Но отвечая на твой вопрос... Я бы точно не смог ужиться со своим двойником. — Невесело хмыкнул Данковский, не став объясняться или развивать свое первое высказывание. — Иногда я невыносим и для самого себя. — Я бы смог. Ты хороший человек. Здесь было бы уместно слово «восхищение». Даниил с удивлением посмотрел на жреца, оборвав зрительный контакт с ритуальным танцем. Выражение лица Артемия он видеть не мог, но голоса оказалось достаточно. — Погоди, ты что, флиртуешь со мной? — Я не откажусь от своих слов. Но сейчас им не время и не место. Даниил подумал, что подобному в его жизни вообще не найдется места. Времени-то теперь хоть до скончания веков, но доктор сомневался, что сможет вынести столь долгое и бессмысленное существование, и он промолчал, вновь повернув голову в сторону Каиной. Приятное наркотическое опьянение централизировало мысли в единую — все идет так, как и должно идти. Именно так, никак иначе. Что глупые степные сказки являются неоспоримой догмой для местных актеров кукольного спектакля, в котором он, Даниил Данковский, занял ведущую роль. Он тоже принадлежит этому миру, несмотря на вложенное в него начало «вечного отрицания и поиска истины», отчуждения себя от него.       Или же мужчина выпил слишком много алкоголя, запутавшись в пляске будто заживо сгораемой Алой Хозяйки.