Бездна

На закате стало холодно, и ветер шумно трепал рубашку, расстегнутую на две верхних пуговицы. Сверху на плечах лежал массивный тяжелый плащ. Ноги приятно утопали в холодном песке, а соленая вода иногда подкатывала, облизывая кожу. Чужой шел рядом, ближе к морю, и ветер дергал его расстегнутую, мокрую от соленой воды рубашку. Черные брюки тоже пропитались водой, потяжелели, и Дауду казалось, что так определенно должно быть холодно. Он все порывался стащить со своих плеч плащ и отдать Чужому. — Я не мерзну, Дауд, — сказал Чужой мягко и вкрадчиво, в очередной раз поймав его взгляд. Глаза бога ярко блестели, будто вода, отражающая прыгающие по ней солнечные блики. Солнце уже село, но Дауду стало светло, и в груди как-то по-особенному защемило, как всегда было, когда Чужой смотрел. Дауд ощущал себя так, будто в мире только он один имел сейчас значение, и это ощущение пьянило настолько сильно, что становилось сладко во рту. Чужой выглядел довольным. Счастливым. Дауд думал о том, что делает счастливым бога, и внутри щекотало. — Тебе холодно? — спросил Чужой тихо и остановился. Дауд поспешно замер тоже. Ледяная ладонь Чужого легла Дауду на затылок, и жаром обожгло метку. Дауд дрожаще поймал воздух ртом прежде, чем Чужой поцеловал его в губы, и жар разлился по всему телу, комом поместившись в груди. Дауд застонал, поймав ладонями Чужого за талию, крепко удерживая и прижимая к себе. Он был ледяным, но приносил жар, и кожа под пальцами была влажной, и касания Чужого — тоже, но Дауд не мог отпустить.